Anywhere the heart goes

Механический стук поставил в тишине последнюю точку. Эмма ненадолго замерла, размышляя. Медленно откинулась на спинку стула. Плечи ныли. Она даже не заметила, что все это время сидела, склонившись вперед. Привычным жестом она потерла о ладони кончики пальцев: от нажатия на рельефные клавиши они раздраженно зудели, прося отдыха. Критически перечитывая написанное, Эмма размяла затекшую шею, прошлась ногтями по затылку под волосами. Несколько прядок выбились из осевшего под своим весом пучка. Заплетенная с самого утра копна так и просила свободы. Эмма удовлетворенно хмыкнула, почувствовав, как развязался внутри узелок. Да, так хорошо. Глоток остывшего кофе показался ей полным воодушевления. Она подняла с блюдца забытую сигарету – длинный столбик пепла без усилий отделился от тлеющего кончика. В воздухе потревоженно зазмеились дымные струйки. Развернувшись и боком закинув на стол ноги, Эмма глубоко затянулась и прикрыла глаза, выдыхая. У нее было хорошее предчувствие. Солнце, которое она несколько дней упорно игнорировала, падало из окна на голые колени, подсвечивало мелкий цветочный узор на сбившемся подоле платья. Ей внезапно захотелось выйти на улицу и оказаться под его лучами. Слишком долго она просидела взаперти, согнувшись над печатной машинкой. Можно было позволить себе немного свободы. Потушив сигарету и спустив на пол ноги, она ловко вытащила последний листок и сложила его к тонкой стопке печатных страниц. Потом поднялась со стула. Хорошенько потянулась, раскинув руки. Короткие рукава облепили плечи, шов платья надавил под грудью. Эмма тряхнула головой, позволив непослушным прядкам вылететь из прически. Одним прохладным глотком она допила кофе и направилась прочь из бывшего отцовского кабинета. За дверью ее ждал привычный дом, только за последние годы он словно съежился в размерах. Она все еще знала каждый угол, помнила каждый скрытый проход. Комнаты внизу полнились жизнью, вмещали в себя тысячу мелких свидетельств ее присутствия. Комнаты наверху стояли, по большей части, закрытые и гулкие, но даже они были знакомы до мелочей. Стены по-прежнему поднимались высоко, количество ступеней в лестницах не уменьшилось, и все-таки дом казался меньше, чем в детстве. Если раньше пустота громадного особняка пугала, то теперь она послушно свернулась вокруг, прирученная и нестрашная. Иногда Эмма думала, что в детстве дом действительно расширялся изнутри, потому что ему нужно было вместить больше секретов. Склонив голову и вынимая из волос шпильки, она взбежала на второй этаж, мельком заметив в зеркале движение своего двойника. Полурассыпавшаяся коса упала на спину. Эмма замедлила шаг, расплетая длинные рыжие пряди. Она так и не взяла в привычку коротко обрезать волосы. Они вечно падали ниже пояса и в темноте казались каштановыми, не раз заставляя ее замирать у случайного отражения. Она перевесила все зеркала вниз, где света было больше и где ее волосы привычно вспыхивали солнечной рыжиной. Спальня почти не изменилась, лишь проросла Эммой, как и весь остальной дом. Это ее одежда теперь висела в шкафу, ее ржавь опутывала зубцы расчески. От родителей осталась только фотография: маленькая, без рамки, на каминной полке. Высокий, всегда улыбающийся отец в парадном костюме и со смешинкой в глазах. Тонкая рядом с ним мать в подвенечном платье. Снимок пожелтел, однако желтизна придавала цвет ее волосам. Эмма любила фотографию за эту маленькую деталь. На обороте еще читались чернила: “Уильям и Мадлен Толбридж”. Почерк принадлежал незнакомому фотографу, но от этого надпись не становилась менее ценной. Покрывало смялось под ее рукой, когда она оперлась о кровать, дотягиваясь до книги на дальней половине. Сегодня у нее не было настроения зарываться в расходные записи, хотя она знала, что пора бы об этом подумать. Сегодня в ней бурлило вдохновение. Вдохновение требовало выйти на улицу, подставить лицо теплому солнцу, устроиться в саду и читать, наслаждаясь запахом диких роз. Истории не переставали ее восхищать. Единственное отличие состояло в том, что о призраках ей теперь больше нравилось писать самой. В книгах они казались ей неживыми, неправдоподобными. Впрочем, если кто и вправе судить истории о призраках, так это другой призрак. Дом ни о чем ее не предупредил. Она соскользнула по ступенькам босыми ногами, крутанулась, зацепившись за перила внизу. Ей показалось странным, что отражение в зеркале, чуть наискось от лестницы, не повторило ее движения. Запоздало пришло понимание: она и не должна была видеть никакого отражения. Эмма остановилась так резко, что волосы ударили по спине, рассыпаясь мурашками. Зеркало вообще не показывало лестницу. Очень медленно она обернулась. Ей понадобилась целая минута, чтобы преодолеть с десяток шагов. Поверхность стекла помутнела от времени, но честно отображала другую часть гостиной – и фигуру в ней. Не отрывая глаз от отражения, Эмма обошла высокий столик. Едва справилась с непосильной задачей опустить на него книгу: руки сделались как чужие. Ладонь так и осталась лежать поверх шершавой обложки. Под растревоженное биение сердца она закрыла глаза и терпеливо сжала губы. Воображение уже давно не играло с ней этой привычной шутки. Эмме она не нравилась. Силой заставив себя успокоиться, она досчитала до пяти и снова посмотрела, убежденная, ничего не увидит. Фигура осталась на прежнем месте. Солнечные лучи падали на нее и вокруг нее, делая не менее настоящей, чем остальная комната. Вздрогнув, Эмма царапнула по столу ногтями. Она смотрела, и смотрела, и смотрела, и лишь когда страх, что призрак растает у нее на глазах, стал сильнее нее, она оглянулась. В тот же момент призрак посмотрел на нее. – Ты, – сорвалось с губ неверящим выдохом. Оказывается, она задерживала дыхание. Мэриан. Конечно, Мэриан. Что-то внутри подпрыгнуло, упало и разбилось. Эмма узнала ее мгновенно и во всех деталях сразу. Положение тела, одежда, темные волосы, свободно падающие на плечи. Даже то, как она подалась вперед и замерла, неуверенно сцепив ладони. – Эмма?.. Ее голос не изменился. Не изменилась ни единая черта лица. Оно было знакомо ей с детства, хотя сейчас казалось бледнее; знание возвращалось потоком, не спрашивая позволения. Эмма лишь смотрела во все глаза. Сколько раз это было наваждением, но не сейчас. И все же, когда Мэриан шагнула навстречу, Эмма отпрянула. Она видела, как Мэриан ее разглядывает, словно пытаясь наложить один образ на другой. Она могла бы поклясться, что прошла вечность, прежде чем сомнение сменилось пониманием, осознанием, и, наконец, сожалением. – Долго меня?.. Вопрос запнулся на полуслове, так очевиден был ответ. Мягкий тон пробился сквозь оцепенение, вывел Эмму из ступора. – Четыре года, – она с трудом нашла собственный голос и сама удивилась тому, как сухо он прозвучал. – Тебя не было четыре года. – О. – “О”? Даже на расстоянии в том, как Мэриан на нее посмотрела, читалась просьба. Эмма вдруг почувствовала, что злится. Она не собиралась помогать, не собиралась бежать навстречу. Маленькая девочка выросла. У нее тоже было много просьб, с которыми ей никто не помог. – Ты… повзрослела. – Даже не вздумай. Где ты была? Это было первым, что ей пришло на ум спросить. На секунду она испугалась, что вообще ничего не сможет сказать, но слова вылетели сами. Сколько раз она представляла этот разговор. Вот она заходит в комнату, и видит ее, и спрашивает, и спрашивает, и даже кричит… Реальность совсем не была похожа на то, что представляла Эмма. Все вопросы застряли в горле от одного присутствия. Злость существовала как бы параллельно ей, не мешала жадно ловить каждое движение, каждый поворот головы. Взгляд Мэриан скользнул по комнате, зацепил стены. В том, как дрогнули уголки ее рта, Эмма узнала печальную леди. – Я была… здесь. Прямо здесь. – Нет, не была. Можешь мне поверить, – смешок должен был выйти саркастичным, но получился горьким, – я искала. – Эмма… И хотя ее имя прозвучало началом фразы, продолжения не последовало. Может, оно было слишком невыразимым, чтобы вместить в слова. Зато наружу рвались другие слова: те, что родились еще в сердце тоскующего ребенка, но нашли форму только в мыслях повзрослевшей девушки. Годами они в полном смятении роились внутри, пока бесчисленные воображаемые разговоры не выковали каждое из них стальными молотками. Форма их была жесткой и такой колючей, что резала губы. – Я потеряла всех родных мне людей. Всех до последнего. Только ты была рядом. Каждый день я могла бы сбежать и больше никогда не увидеть дома, или упасть с лестницы, или умереть от горя, и каждый день ты спасала меня от этого. Ты все, что у меня было; больше, чем у меня когда-то было; и ты ушла! Не на день, не на неделю – на годы! Оставив меня ждать! Ты хоть представляешь… Голос неожиданно прыгнул, и Эмма сердито смахнула непрошеные слезы. – Ты хоть представляешь, каково было потерять тебя? Она отлично видела, что слова бьют в цель, причиняя боль. Красивые черты пропитывались ей, не защищаясь. Принимая все, что было. Медленно, словно боясь спугнуть, Мэриан к ней подошла. Аккуратно обхватила ее ладони и соединила вместе, одна поверх другой, придерживая своей рукой. Ее взгляд ни разу не покинул лица Эммы. Эмма дернулась только раз, когда Мэриан потянулась заправить ей за ухо прядь волос. Пальцы дрогнули в воздухе, но все равно коснулись, убирая невесомую медь. – Лучше, чем ты думаешь. Я тысячу раз могла бы тебя потерять – и почти потеряла. Мне… – она запнулась, подбирая слова. – Мне нужно было отпустить своих призраков, Эмма. Это нелегко. Я не выбирала места и времени. Но мне жаль, мне так жаль, что я оставила тебя одну. В ее глазах по-прежнему цвел летний сад и они были так близко. Эмма изо всех сил старалась их возненавидеть, но как можно ненавидеть что-то настолько любимое? Прохладные руки касались так нежно, что под ними таял нарощенный жесткий панцирь. На одну бесконечную секунду все стало как прежде: дом, девочка, и призрак. Только то, как взгляд Мэриан касался лица, впитывая новые черты, напоминало о прошедшем времени. Долгом времени. Дети прощают легко. Выросшим детям труднее сложить оружие. Они будут сопротивляться до последнего, даже если на самом деле хотят мира. Эмма об этом, конечно, не рассуждала, лишь воинственно подняла подбородок. – Я не была одна. Тони был со мной. Мы даже обручились. – О. – Да, – с вызовом кивнула она. – Он хороший человек, Тони. Эмма упорно смотрела мимо плеча Мэриан и лишь увидела, как та чуть опустила голову, но не выражение ее лица. Она сказала правду, но не всю. Вся заключалась в том, что ей просто, по-ребячески, хотелось уколоть – независимостью, взрослостью. Крикнуть: Погляди, как я прекрасно справилась без тебя! По какой-то причине это не принесло облегчения. – Он… тоже здесь? – Мм, – Эмма отрывисто качнула головой, освободила ладони и нервно потерла локоть. Воинственность внезапно показалась глупой. Она скрестила руки на груди. – Нет, мы так и не поженились. – Почему? – Боже, да что ты… Он хотел уехать. Продать дом. Даже нашел покупателя. – Так почему ты не уехала? Она застыла на мгновение, прежде чем вскинуть глаза. Как будто ты не знаешь, читалось в них укоризной. Ей долго не удавалось протолкнуть в горло слова. – Я надеялась, ты вернешься. Признаться оказалось легче, чем она думала, и все-таки ребра ныли от тычков ее же беспокойных пальцев. Мэриан шагнула ближе. Осторожно коснулась ее плеч, смотря внимательно, как смотрят те, кто очень хочет быть услышанным. – Эмма, я здесь. И только тогда, только в этот момент, она наконец поверила. Слезы нахлынули так бурно, что сдерживать их не было никакого толка. Эмма расплакалась, еще не дотянувшись, чтобы обнять, а как почувствовала прикосновение, рассыпалась под мощным потоком. Ей казалось, у нее разрывается сердце, хотя на самом деле оно заживало: с каждым поглаживанием по спине, с каждым поцелуем в волосы, с каждой секундой крепких и хаотичных объятий, когда хотелось прижать к себе как можно больше. Цветы на ее платье разрослись, оплетая их в единое целое. Ее собственные ладони цепляли плечи Мэриан, путались в ее волосах, пока наконец не сомкнулись у нее на спине и больше не разжались. – Я думала, ты никогда не вернешься, я думала… Ты… Я ждала и ждала, и… – Я здесь, золотая, я с тобой, я с тобой. На этот раз им потребовалось куда больше времени. Эмма стояла, уткнувшись носом в шею Мэриан, спрятав заплаканное лицо. Чувствовала ее руки вокруг себя. Совсем как в детстве – и все же совершенно иначе. Только потом, когда бесконечное озеро немного омелело, она невнятно спросила: – Тебе удалось? – Что? – Отпустить своих призраков? – Да, – она не видела мягкую улыбку, но услышала ее и почувствовала. – Значит, ты останешься? – Останусь. Эмма с трудом отстранилась, не выпутываясь из объятий до конца. Мазнула запястьем по мокрым, раскрасневшимся щекам, прежде чем требовательно поймать взгляд напротив. – Тогда обещай мне, что больше не уйдешь. – Эмма… – Обещай! – перебила она, настойчиво уткнув палец между ключиц Мэриан. – Как? Она не сразу нашлась, что ответить. Ей хватило бы и слова, чтобы поверить. Но оказалось, ответ все это время жил внутри нее, нужно было только его озвучить. – Ты говорила, что уходишь, куда ведет сердце. Не уходи больше. Я не хочу больше тебя терять. Оставь свое сердце со мной. Она тысячу раз повторяла эту просьбу, пока была маленькой. Не этими словами, и даже не другими, и никогда вслух. И если раньше просьба казалась ей нечестной, то сейчас она вдруг стала единственной правильной. Потому что я уже оставила тебе свое. Ей не нужно было видеть себя со стороны, чтобы знать: это выросшее вместе с ней признание так и бьется в глазах. Она это видела по взгляду Мэриан. И в чертах ее лица не было ничего от печальной леди, какой Эмма ее узнала. Мэриан ласково накрыла ее руку своей и прижала раскрывшуюся ладонь к груди. Несколько темных прядей легко упали поверх рыжих, когда она прислонилась к ее лбу своим: каштаны, смешанные с огнем. – Я много лет назад оставила свое сердце с тобой, Эмма. Оно привязано к тебе, оно к тебе возвращается, оно тебя любит. Куда ты пойдешь, я последую. Обещаю. Почти невесомый поцелуй показался ей прохладным над бровью, а потом наконец-то теплым поверх ее губ. Уже не предчувствие, но давнее, щемящее чувство. Эмма сморгнула слезы, улыбаясь ему. Кивнула. Обещание было принято. Старый особняк переложил свои комнаты, уютнее сворачиваясь под солнцем и готовясь заснуть. Внутри по-прежнему было тихо. Безмятежно качались за окнами одичавшие розы, заполонившие весь сад; от их густого запаха кружилась голова. Свет лежал на полу, пропитывая деревянный паркет. На согревшихся стенах оседало золото. Тени дома лениво свернулись по углам вокруг своих призраков, не беспокоя их. Прирученные и послушные, они тоже потянулись, легли, и приготовились спать долгое, долгое время. В них больше не осталось потерь.