Anywhere the heart goes

Машина, которая свернула на подъездную дорогу, была ей незнакома. Эмма нахмурилась. Деревья только начали желтеть и еще не сбросили листьев, так что не было никакой возможности по-хорошему ее разглядеть. Приближающееся бордовое пятно было небольшим, но явно не походило на бежевый грузовик, который она ждала. Автомобиль не торопясь подъехал прямо к воротам и остановился. Эмма уперла в бедро кулак, другой рукой опираясь на закрытую кованую створку. Другая уже была распахнута. Открылась и хлопнула дверца. Мужчина размял ноги в темно-синих джинсах, снял с носа солнцезащитные очки и зацепил их за карман легкой ветровки. Ладонью расправил под ремнем светлую рубашку. Взлохматив свои короткие седые волосы, он вскинул взгляд на Эмму, улыбаясь во весь рот. Улыбка была знакомой. – Тони! В мягкой сентябрьской тишине ее голос прозвучал с гаркающим восторгом. Эмма всплеснула руками, смеясь. Ей почти не пришлось идти – мужчина преодолел большую часть расстояния между ними и сжал ее в крепких объятиях. Она так же крепко обняла его в ответ, с теплом, предназначенным лишь близким друзьям. Тони напоследок похлопал ее по плечу, прежде чем отпустить, и деловито скрестил на груди руки. – Мэм, не хочу быть обузой, но я ищу маленькую девочку. Рыжая, росточком мне по колено… Вам такая не встречалась? – Следи за языком, Тони, – хохотнула Эмма, цокнув языком. – Проблем потом не оберешься. Он на секунду выглядел растерянным, но потом, усмехнувшись, примирительно поднял ладони. – Твоя правда, – светлые глаза добродушно сверкнули. – Рад тебя видеть, Эмма. – И я тебя. Чем обязана? Мужчина хлопнул по машине ладонью. – Подменил Бобби. Все здесь. Пустишь на порог? Эмма, закатив глаза, вернулась к воротам – вверх по склону идти было сложнее – и распахнула вторую створку. Тони забрался обратно в машину, заехал внутрь; притормозил. Лязгнуло железо, и Эмма, пряча ключ в карман брюк, вернулась к нему. Села на пассажирское кресло. Автомобиль мягко тронулся с места. Ей было видно, как Тони поглядывает вокруг, следуя по дороге к дому. – Неплохо ты здесь все обустроила. – Ты давно не навещал. Не думала, что ты вернешься. Дела? – Первый правнук, – расплылся он в улыбке. – Кэсси и Дерек не смогли приехать, пришлось вернуться в родные места. – О! Поздравляю! А Кэсси и Дерек это?.. – Моя внучка с мужем. Ужас, сколько отростков со временем появляется на семейном древе, а? Тони со смешком обернулся к ней, прежде чем глянуть обратно на дорогу. Эмма только добродушно хмыкнула, разглядывая его седину, кое-где еще наперченную остатками цвета. – Сколько тебе уже, девяносто? – Осторожней, Эмма, мы ведь с тобой почти ровесники. Не заставляй джентльмена опускаться до шуток о возрасте дам, – он с наигранной укоризной покачал головой. – В общем, это, и я хотел проведать магазин. Джей держит дела в кулаке, но… Знаешь, не помешает лишний раз помочь. – Нужно было устроить званый ужин. Сам господин великий предприниматель! – И позвать кого, садовых гномов? О тебе легенды ходят в городе. Эксцентричная писательница, которая никого не пускает за ограду. Классика. – Пусть ходят, лишь бы подальше отсюда. Машина притормозила у крыльца. Эмма тяжело ступила на землю и вздохнула, подняв глаза на особняк. Да, он изменился. Она и не заметила. Присутствие Тони воскресило в памяти старые деревянные стены, потрескавшуюся краску перил крыльца, потрепанные окна. Одичавший сад, который подступал почти к самому особняку. Это и правда было давно. Сзади хлопнула дверца. – Кому улыбаешься? – Никому, – Эмма обернулась, отодвигая мысли. – Ты вроде сказал, что не с пустыми руками? – Нет, мэм. Тони уже обошел автомобиль и поднимал вверх багажную дверцу. – Как в старые добрые, пара луковиц и овсянка? – Хм. Не слишком похоже на мои овощи, молоко, мясо и хлеб. И за что я только плачу твоей лавке. Он рассмеялся, едва не выронив край деревянного ящика, и осторожно поставил его на землю. Полно звякнуло стекло. Опершись о крыльцо, Эмма смотрела, как он сгружает остальные два ящика: постаревший, но все такой же энергичный, с ловкой предприимчивой силой в руках. Она скучала по этой силе в себе самой. Должно быть, ранние годы выживания решили дать ей фору и нагнали позже; словно все слабости, рожденные тогда, ждали своего часа. Недоедание и холодные зимы оставили невидимые следы, не беспокоившие ее в юности, но проявившиеся со временем. Она привычно размяла ноющие пальцы и скрестила руки под грудью. – Внутрь кто-то занесет? – спросил Тони, закрывая багажник и оглядываясь в поисках помощников. – Ты. – Прошу прощения? – Обычно это делает Бобби, но раз уж ты его подменяешь… Мужчина оторопело растер ладони, оценивающе глянув себе под ноги. Потом снял ветровку и закинул на заднее сидение машины. Ему пришлось повозиться с манжетами, но в конце концов он закатал до локтей рукава рубашки. Почесал лоб, наклонился и, крякнув, поднял один ящик. – Показывай, куда. Внутри дом тоже изменился, она видела это по взгляду Тони. Трижды он проходил один и тот же маршрут от крыльца до кладовой на кухне, и каждый раз замедлял шаг, украдкой оглядывая комнаты. Старой мебели почти не осталось, а новая была скромной, почти строгой – и все же современной. Новые столы, кресла, вазы, зеркала смотрела отовсюду. Эмма лишь улыбнулась про себя. Для нее они все еще были знакомыми. Одно перетекало в другое плавно, постепенно. Для Тони, которого дом впустил в себя лишь ненадолго и очень давно, он изменился до неузнаваемости. Он тяжело поставил на пол последний ящик, обтер ладони о джинсы и провел пятерней по лбу, стирая испарину. – Спасибо, Тони. – Без проблем. Мне не впервой о тебе заботиться. – Это верно. Ему пришлось побороться, чтобы вернуть рукава в приличный вид и застегнуть пуговицы. Левая рука слушалась его хуже правой, заметила Эмма с внезапным уколом. Удивительно, как незаметно подкрадывается время. У молодого парня перед ней были седые волосы и полное морщин лицо. В уголках глаз их было больше всего. Почему-то ее это не удивило: он всегда любил посмеяться, даже когда смеяться было особо не над чем. Тони потоптался на месте, еще раз оглядел гостиную, засунув ладони в задние карманы джинсов. Как будто тянул время. Наконец, улыбнулся и вздохнул. – Ну что ж, рад был узнать, что ты в порядке. Если я могу еще что-то сделать… Ему не хотелось уходить, это было видно. Какая-то отодвинутая мысль шевельнулась внутри. Мысль, которая долгое время гудела вокруг нее пчелой и улетала, когда Эмма от нее отмахивалась. Почему бы и нет? Его появление было почти как знак, дополнивший весь пазл. – Вообще-то, у меня есть еще одна просьба. Если ты не против. – Правда? – он удивился, но просиял. – Конечно. В чем дело? Эмма развернулась, жестом поманив его за собой. Ключ торчал в замке. Ей не нравилось оставлять кабинет открытым наравне с прочими комнатами – потом было сложнее сосредоточиться в его стенах. Старый отцовский офис не был пропитан повседневными заботами, позволяя ей сфокусироваться на том, чтобы писать с чистой головой. Печатная машинка все еще стояла в углу, хотя на рабочем столе лежал обычный темный ноутбук. Старый “Андервуд” почти не использовался, но Эмме не хотелось с ним расставаться. Иногда ей нужно было постучать механическими клавишами, чтобы поймать вдохновение. Она подошла к столу, наклонилась, опираясь на столешницу, и достала из ящика сложенные в два сгиба бумаги. Переставив пепельницу, разложила поверх дерева последнюю страницу. – Мне бы пригодилась твоя подпись. – Что это? – спросил Тони, с интересом всматриваясь в листок у нее из-за плеча. – Ничего криминального, самое обычное завещание. – Завещание? – Свои дела нужно держать в порядке, Тони, тебе ли не знать. Мужчина помедлил, глядя, как Эмма, пошарив по столу, выложила на поверхность ручку и отошла. Его замешательство вызвало у нее смешок. – Да брось. Подпиши, и дело с концом. Тут просто сказано, что я нахожусь в твердой памяти и здравом уме. – Ну, с этим я бы поспорил. Ты так и не уехала из этого дома, – он переступил и поднял на пояс руки, лукаво на нее глянув; но она не поняла до конца, шутит он или нет. – Этот дом меня вырастил, Тони. – Теперь ты просто цитируешь собственные интервью. – Ты их читал? – она удивленно подняла брови. – Разумеется, я их читал. – А как насчет книг? Тони развел руками. – Кэсси от них в восторге, врать не буду. Но она говорит, почти все твои истории о призраках. Я не осмелился. – Что такое, испугался парочки привидений? – Твоих? Да. Он как-то так на нее посмотрел, что она снова вспомнила: он единственный из живущих людей, кто хоть сколько-нибудь близко подошел к тому, чтобы ее узнать. Должно быть, это оставило след. Девочка, живущая в пустом доме. Девушка, отказавшаяся его покидать. Пожилая женщина, которая вросла в стены, сделав их частью себя. Эмма посерьезнела, смешливость немного угасла. Она кивнула. – Тогда просто распишись, для меня это будет много значить. Так будет правильно. – Правильно? – с сомнением покосился на нее мужчина. – Интересный выбор слов. – Снова ты и я, разве нет? Прошли полный круг. По-моему, это хороший конец для истории. – Ты и твои истории. Тони склонился над бумагой, медленно щелкая поднятой ручкой. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Читая общие формулировки. Щелк-щелк. – Кто такой Дуглас? – Мм? А, это садовник. Ухаживает здесь за розами. – И ты попросила его раньше меня? – он обернулся, прижав ладонь к груди. – Эмма, ты разбиваешь мне сердце. – Только не это снова, – фыркнула она, улыбнувшись. – Между прочим, я почти уверен, что на смертном одре мне еще припомнят упущенный шанс получить в родственницы известную писательницу. – Меньше слов, больше подписей, Тони. Не медля, он расписался на листе, аккуратно и по-деловому. Напоследок щелкнул ручкой, прежде чем вернуть на стол. Эмма неторопливо подошла и хлопнула его по плечу. – Спасибо, что не заставил меня думать, откуда вытрясти еще одного свидетеля, очень мило с твоей стороны. – Как я мог? Тебе пришлось бы общаться с людьми. Она хохотнула, собирая страницы. Почерк был знакомым: те же мелкие буквы и петли, что вились по станицам ее старых тетрадей. Эмма сложила бумагу по привычным заломам. Ящик стола, закрываясь, чуть скрипнул. Тони тоже улыбался, хотя чувствовалось, что он слегка не в своей тарелке. Он пару раз прошелся ладонью по волосам, ощупал пуговицу под горлом рубашки. – Ладно, думаю, мне пора. – Оставайся, если хочешь. Поговорим еще немного. – Да нет, – он махнул рукой. – Поеду к своим. Полагаю, выспрашивать подробности будущих книг бесполезно? – Никаких больше книг, Тони, – Эмма доверительно склонила голову в его сторону, словно посвящая в тайну. – Я для этого уже слишком старая и уставшая. – Тебе шестьдесят пять, не двести. – А ощущается как двести. Это была долгая жизнь. Он понимающе кивнул и, приобняв ее за плечи, потянул к двери. Эмма доехала с ним до ворот. Вылезла из машины, чтобы раскрыть створки. Пока она возилась с ключом, Тони тоже вышел и стоял, опершись локтями о бордовую крышу; одна нога на земле, другая на подножке автомобиля. Лицо его было повернуто в сторону особняка, но мысли, похоже, где-то витали. Он почти не заметил, как вернулась Эмма, и обернулся, только увидев ее боковым зрением. Она раскрыла руки – он тепло ее обнял. – Береги себя. – Мм, – она утонула подбородком в высоком плече. – И ты. Уже отпустив ее и почти сев в машину, Тони оглянулся, как если бы его держала какая-то мысль. – Можно вопрос? – Валяй. – В доме когда-нибудь был… кто-то еще? – В каком смысле? – Не знаю, – он окинул взглядом громаду позади. – Я просто ехал по этой дороге, вспоминал всякое. Вспоминал детство. И подумал… Вернее, оно как-то само пришло на ум… Мне казалось, я видел здесь кого-то пару раз. Женщину? Так сразу и не соображу. Тут был кто-то еще? У него были такие искренние глаза, что Эмме показалось, расскажи она – и он поймет. Может быть, давно уже понял, нужен был только последний толчок. От этого неуверенного понимания он был особенно дорогим, разливая теплоту в сердце. Ей хотелось рассказать. Он этого заслуживал. Эмма пожала плечами скрещенных рук и печально улыбнулась. – Нет, Тони. Просто старый дом и его призраки. Тони кивнул, хотя не выглядел убежденным. Потом глянул на нее, словно говоря ну, что поделать, махнул на прощание рукой и скрылся в машине. Эмма задумчиво смотрела ему вслед, пока бордовое пятно совсем не пропало из виду. Вокруг остался только пропитанный последним теплом воздух и ранняя осень. Ее не отпускало ощущение важности. Такие дни не случаются без причины. Только не такие идеальные, ставящие все точки, доводящие до конца все побочные линии сюжета дни. Она все еще об этом думала, когда ее плеча мягко коснулась ладонь. Не отрывая взгляда от дороги, Эмма накрыла ее своей и приветственно сжала. Тони мог бы понять, но некоторые секреты хранятся так долго, что не открываются уже никому.

***

Ей снится летний сад. Густые заросли живой изгороди, которые волнами взбивают густую траву. Мелкие бутоны роз на одичавших кустах. Они рассыпаны по зелени, как звезды по небу, так же случайно и щедро. И они пахнут. Нагретые солнцем, они пахнут так сладко, что заполняют ароматом весь сад и даже дом. Он проникает сквозь открытые окна, впитывается в брошенную на креслах одежду, в рассохшиеся половицы. Сладость оседает на чашках, приправляя любой напиток. Запутывается в густых рыжих волосах девочки. Эмма знает девочку; вернее, знает, что это она сама, но видит как со стороны. Девочка тоже часть этого дома, обросшего розами, как старый замок. Девочка – его сердце. Она не смотрит на Эмму, скользя вокруг странными, лишь ей одной ведомыми путями. Эмма пытается за ней следовать, но ей тяжело идти. Девочка ускользает. Забредает в самую гущу колючих кустов, и розы ее обнимают; их заросли слишком густы для Эммы, она это чувствует. Они стелются впереди, кажется, бесконечно: целое море нежных цветов, смиренное у ее колен, растущее выше головы вдалеке. Рыжие волосы мелькают в нем огоньком, находя дорогу. Там, в глубине, ее ждут. Эмма касается сильных, гибких веток, но они напрягаются под ее ладонью, выпускают колючки. Какими бы нежными они ни были, ей туда нельзя. Медный блеск тонет в море, и на сердце становится так спокойно, что в груди печет. Запах роз, летний сад, и призрак большого дома. Теплота превращается в жар, который нарастает, нарастает, и обжигает, и, наверное, что-то внутри ломает, потому что внезапно становится по-настоящему больно. Она не может потеряться в море. Может стоять у его края, провожая девочку домой и чувствуя шипы в сердце. Их слишком много, слишком много… Она открыла глаза, когда сон еще не совсем рассеялся, но даже после того, как испарились последние розы, боль осталась. Растеклась в груди, как будто кто-то запустил туда руку и сжал сердце в кулак. Еще немного дезориентированная, Эмма дотянулась до настольной лампы и щелкнула выключателем. Желтый свет разбежался по комнате. Она откинулась обратно на подушку, крепко зажмурившись и мелко, неглубоко дыша. Глубокие вдохи врезались в нутро и делали только хуже. Она узнала присутствие, настроенная на него, как хороший инструмент. Кровать с краю немного примялась; поверх ее напряженной, вцепившейся в одеяло руки, опустилась другая. Спокойная, мягкая. Прикосновение немного расслабило хватку. Боль притупилась достаточно, чтобы Эмма смогла открыть глаза. Мэриан сидела рядом, держа ее ладонь. – Как ты? Эмма с трудом кивнула. Облизнула пересохшие губы. – Лучше, – сказала она без раздумий, и тут же почувствовала, как в груди угрожающе заворочался клубок спиц, ставя ее на место; по ночам он становился просто невыносимым. – Знаешь, я думаю, сегодня. – Глупости. У тебя впереди еще много дней. – И каждый день внутри что-нибудь болит. Мое тело рассыпается, Мэриан. – А ты слишком упрямая, чтобы идти у него на поводу. Кроткий тон выбил у нее смешок, отозвавшийся внутри иголками. Эмма поморщилась. Мэриан крепче сжала ее руку. Она всегда волновалась почти незаметно, но даже у нее, наверное, был свой предел. – Да нет, все правильно. Все заканчивается, когда заканчивается. – Что-то из твоих книг? – Из твоих историй, – улыбка получилась натянутой, но искренней. – Помнишь? О мальчике, который так боялся взрослеть, что отказывался это делать. В конечном итоге ему все равно пришлось. Все заканчивается, когда заканчивается. – Ты повзрослела. – Я постарела. – Правда? Я не заметила. Эмма насмешливо фыркнула. Свет от лампы был нечетким и преломлял черты, но ей не нужно было даже напрягаться, чтобы разглядеть лицо Мэриан. Она сидела рядом, ни капли не изменившаяся. Такая же странно, почти эфемерно красивая, как и много лет назад. Ни единой дрогнувшей линии, ни единого седого волоса в темных прядях. Время не тронуло ее тогда, не тронуло и сейчас. Как бы ни привязана она была к миру живых, это не был ее мир. Только глаза сейчас потеряли свой чистый зеленый цвет и потемнели, как будто на летний сад опустились сумерки. Она с ласковым укором склонила голову, словно читая мысли. Эмма тихонько рассмеялась. – Я буду очень симпатичным призраком. – Тебе некуда спешить, Эмма, – тихо ответила Мэриан. – Некуда, – согласилась она со вздохом. – Но я устала. И потом, сегодня… Сегодня все как-то сложилось само. Как будто знак от вселенной. Тони, его приезд… Она слабо махнула свободной рукой. Внутри, напоминая о себе, снова завозилось что-то болезненное. – Знаешь, я все думала, как же мне уйти, не попрощавшись с ним. Тянула, откладывала. А он приехал сам. Должно быть, устал меня ждать, – она усмехнулась. – Так что у меня больше не осталось здесь дел. И я не хочу больше бороться с собственным телом, Мэриан. Это утомительно и это бесполезно. Мэриан помолчала. Ладонь Эммы лежала у нее в руках, и она поглаживала ее большими пальцами. Ее взгляд стал печальнее, но это была печаль другого рода, не та, что наполняла слезами глаза печальной леди. Она была светлее, прозрачнее. Намного более живая. – Ты боишься? – Нет, – Эмма ласково посмотрела на своего верного призрака и покачала головой. – Я так не думаю, нет. – Хорошо. Потому что я буду рядом с тобой, золотая. – Брось, я давно уже не золотая. Время полностью вымыло медь из ее волос, она прекрасно это знала. Зеркала не любили игр. Густая рыжина срастала быстро; пряди под ней были едва тронуты прозрачной, разбавленной бронзой. Огонек, что сновал по темному дому и разгонял тени, больше не горел яркой свечой. – Для меня – всегда. Комната расплылась перед глазами. Эмма выдохнула, покрепче вцепившись пальцами в руки Мэриан, и подтянула кончик одеяла, вытирая неожиданные слезы. Всех в мире книг, подумала она, всех в мире книг не хватило бы описать, что ты для меня значишь. Она умостила свободную руку на груди, успокаивая боль. Кто-то снова понемногу сжимал в кулаке сердце. Она лишь досадовала, что это не могла быть Мэриан. С ней было бы спокойнее. – Так где я окажусь, после?.. Ну, после всего этого? – Где-нибудь. – Не знаешь? Или не можешь сказать? – Я блуждала по воспоминаниям так долго, что они стерлись. Сейчас уже и не вспомнить, что было в начале. Наверное, ты просто отправишься, куда поведет сердце. – Ну, тогда мне нечего бояться. Оно просто приведет меня к тебе. Хотя у нее в глазах тоже стояли слезы, Мэриан улыбнулась так нежно, что на секунду Эмма снова увидела солнечный летний сад. Он был совсем рядом, и все же она заранее по нему тосковала. – Только дождись меня, хорошо? – Всегда, – еле заметная дрожь раздвоила последний слог. – Не блуждай долго. Возвращайся домой. – Договорились. Пересев к изголовью кровати, Мэриан аккуратно коснулась губами ее лба. Эмма не видела ее лица, но ее присутствие было почти так же хорошо. Она склонилась к ней поближе, прижавшись щекой, почувствовала кожей бархатистую ткань и тепло. Внутри все возмущенно сдавило, но оно того стоило. Рука Мэриан обвила ее плечи. Щелкнул выключатель, и комната утонула в полумраке. Снаружи в окна уже пробивался рассвет. – Засыпай, золотая, – услышала она ласковый шепот. – Расскажешь мне историю? – Историю? Я уже рассказала все свои истории, а ты их все записала. – Тогда расскажи единственную, которую не записывала. Про девочку, которая жила одна в пустом доме. Эта мне нравится больше всех. Ей слышно было, как Мэриан тихо смеется, но дрожала она так, будто плачет. – Ну хорошо, – она нашла руку Эммы и переплела свои пальцы с ее. – Хорошо. Однажды, давным-давно, одна маленькая девочка жила в доме с привидениями. Она этого, конечно, не знала; она поселилась там случайно. Привидения тоже не знали, но девочка им не мешала. Она бегала по дому, освещая его собой, и волосы у нее были такие рыжие, такие яркие, словно в них запутались солнечные лучи… Эмма закрыла глаза, слушая голос. Он не был громким и не был тихим, а легкая хрипотца растворилась в мягком тембре без остатка. Голос убаюкивал ее, относя далеко-далеко, где маленькая девочка слушала истории и засыпала в объятиях большого пустого дома, только руки у него были знакомые и теплые; и еще дальше, где был сад, полный цветущих роз, и вечное лето; где у нее ничего не болело, а каждый шаг был полон предвкушения чего-то нового. Где ее ждал призрак, которого она так долго, так сильно любила, и который больше всего на свете любил ее в ответ. И, пока она слушала, она уснула.