Забыть - чтобы вспомнить

Моя жизнь никогда не была нормальной по общепринятым меркам. Я даже не знаю, как она выглядеть должна на самом деле, эта нормальная жизнь, но ни в коем случае не жалуюсь. В нашей семье из двух человек вообще жаловаться не принято. Извиняться тоже не принято, как и перечить отцу, потому что приказы старшего по званию не обсуждаются — они выполняются. Решения, единолично принятые отцом, тоже не обсуждаются. Когда мне было двенадцать, сказал папа: «Мы переезжаем в другой город» — и мы переехали за два дня. Конечно, никто меня не спросил о том, что я чувствую и думаю по этому поводу. Мы просто бросили все и переехали. Этьен, мои друзья, школа, кружки, привычная жизнь — все осталось в прошлом. И я не ныл, не жаловался, просто терпеливо ждал объяснений. Терпеливо и напрасно, потому что объяснений не было никогда. Никаких, кроме как: «Ты уже взрослый, Эт с тобой нянчиться не обязан» — и все. Когда отец за раз выдает больше десяти слов — это вообще праздник. Его нельзя спрашивать о покойной жене, о работе, о постоянных командировках, о звонках в три часа ночи, о том, почему он так торопится, подхватывает дорожную сумку, собранную и хранящуюся на нижней полке шкафа, и покидает квартиру, не прощаясь, а лишь проведя короткий инструктаж насчет поведения, карт на расходы и стандартных бытовых ситуаций. Конечно, его нельзя спрашивать о том, кто такой этот Демон, который названивает по ночам. Я честно пытался пару раз, но понял, что это бесполезно, не добившись ничего, кроме того, что Демон — это просто прозвище одного его старого друга, с которым они общаются еще со школы. Конечно, не поверил ни единому слову, потому что это больше было похоже на армейское погоняло, что само собой закрывало тему. Армейское прошлое моего отца не обсуждается, как и приказы. Он не любит вспоминать об этом, а рассказывать любит еще меньше. Этьен, правда, вскользь что-то упоминал о нескольких восточных городах, но сам отец никогда не говорил на эту тему. Зато у меня в детстве была парочка любимых сказок, которые вечерами рассказывал Эт. Сказок о далеких планетах, жестоких боях и двух мальчишках, угодивших в Звездный Спецназ. Моро, конечно, всегда умел что-то приукрасить и что-то недосказать, чтобы в итоге получилась сказка, но я чувствовал еще тогда, что в этой сказке есть доля правды, да и отцовский жетон, болтающийся у меня на шее, что-то все-таки значил. Как-то, во время сбора вещей для переезда, я нашел несколько старых фотографий, тусклых и измятых, да пару черно-белых. На одной из них было шестеро ребят в форме, и я, к собственному стыду, даже сразу не узнал папу. Там он еще улыбался и был совсем другим. Я никогда не видел его таким, а может, и видел, но не помню. Если видел, то это было очень давно. Думаю, служба слишком сильно изменила его, и, когда папа вернулся, он просто не смог полностью адаптироваться к жизни на гражданке. Это даже как-то называется по-научному, но я не помню. Мне кажется, если бы он вел себя немного иначе, если бы отношение было иным, наша жизнь могла бы сложиться совершенно по-другому. Было бы больше понимания и общения. Но все сложилось так, как сложилось. Чем старше я становился, тем меньше во мне оставалось понимания. Пока еще был ребенком, папа для меня всегда был папой, даже если его почти никогда не было рядом, он появлялся ненадолго, а после снова исчезал, оставляя меня с Этьеном. Официально отец тогда занимался грузоперевозкой на дальние расстояния, работая на какую-то фирму, ну, так Эт говорил, и я охотно верил. Верил в то, что он рассказывал, всегда ждал папу из командировки, получал подарки и был доволен уже потому, что он вернулся. Но я становился старше и начинал задумываться. Поначалу хотелось как-то достучаться до отца, хотелось, чтобы все было как у нормальных людей, но, оказалось, это не про нас. Придя к такому выводу лет в тринадцать, я сдался и больше не пытался понять. Больше не задавал вопросов и не ждал ответов, а по странному взгляду отца, который периодически ловил на себе, просто понимал, что Олег мечтал не о таком сыне. И в подобные моменты во мне просыпались странные чувства. Нет, я не обижался на него. Мне не было горько, больно или еще как-то. Но лет в пятнадцать я впервые поймал себя на мысли, после такого взгляда, что мне хочется врезать отцу. Просто немыслимо хочется, до белых всполохов перед глазами, до зубного скрежета. Развернуться и врезать. И разбить ему что-то. Увидеть кровь на лице и удивление в карих глазах. Потом я долго думал, откуда такие желания, и понял, в чем дело. Он не имеет права судить меня и обо мне. Он ничего не сделал, когда меня надо было воспитывать по-мужски, ну, в его понимании. Его не было рядом, когда я взрослел. Его никогда не было рядом. Меня воспитывал Этьен, заменивший и мать, и отца. Он стал для меня всем: другом, братом, отцом — и без него было невыносимо херово. Думаю, я был счастлив с ним. С Моро никогда не было скучно, иногда мне казалось, он сам такой же ребенок, и ничуть не профессор, хотя порой Эт и становился серьезным. Он прививал мне любовь к классической литературе и музыке, читал историю и философию, но это никогда не походило на лекции. Скорее на игру, на разговор двух друзей. Равных, а не ученика и учителя. С Этьеном было легко, а потом отец забрал меня, и я даже не успел попрощаться с Моро. Папа считал, Эт воспитывал меня неправильно, считал, что к ребенку нужен другой подход. А я считал, да и теперь считаю, что отец — это тот, кто заботится о ребенке, а не тот, благодаря кому этот ребенок появился на свет. Наверное, я никогда не смогу полностью простить Олега за то, что он увез меня от Моро, не смогу понять. И навсегда останусь при своем мнении, хотя спустя какое-то время после переезда я и пытался перестроиться, пытался привыкнуть, но Олег был мне чужим, чужим и оставался, а его поступок сделал пропасть между нами еще шире и глубже. Отец не понимал меня, а я отказывался понимать его. Все мое существо противилось его методам воспитания, его подходу и отношению, Олег же считал, что Эт вырастил из меня девчонку. Конечно, если был выбор между чтением и просмотром бокса в компании отца, я всегда выбирал первое. Конечно, становясь взрослее, я постепенно перестал понимать папину потребность вечно командовать. Мне хотелось равноправия в семье и собственной жизни, и эти солдафонские замашки все больше раздражали. Раздражало, что никто и никогда не считался с моим мнением, раздражал приказной тон, а иногда один вид отца, еще до того, как он скажет какую-нибудь гадость, вызывал у меня стойкое желание запустить в его черноволосую голову планшетом. Закрывая глаза, я даже четко видел эту картину: вот папа говорит что-то в привычной для себя манере, вот он разворачивается, не дожидаясь моего ответа, и уже намеревается покинуть комнату, когда аккуратненький гаджет прилетает ему точнехонько в коротко стриженый затылок. Но дальше мечтаний это, конечно, не заходило, поскольку присутствовало четкое понимание того, что последует, отчебучь я такое. Боюсь, я стал бы жертвой единственного в своем роде урагана с мужским именем Олег, разбушевавшегося в небольшой двухкомнатной квартирке и разнесшего ее ко всем чертям. Вообще я старался лишний раз не ссориться с отцом, но это не всегда получалось. Выяснения отношений случались гораздо чаще, чем того хотелось бы. И причиной могло стать все, что угодно, начиная с моих увлечений и заканчивая музыкой, предпочтениями в одежде, беспорядком в шкафу, и каждый наш скандал заканчивался одинаково, стандартным приказом: «Вик, подстригись. Ты не есть баба. И сними эту цветную хероту с запястий. Это мое последнее предупреждение». Таких последних предупреждений за год насчитывалось штук двадцать-тридцать. Светлые прядки волос на моем затылке все отрастали, цветной хероты на запястьях становилось все больше, отец все так же орал, а я молча усмехался. Чем больше он орал, тем сильнее мне хотелось делать все назло. «Запишись в какой-то кружок» — да не вопрос. Поэтический. Не столько потому, что мне было интересно, сколько потому, что я точно знал, как отреагирует отец. «Ты скоро окончишь школу. Походи хоть на какие-то курсы для саморазвития» — легко. Философия подойдет? Нет, папа, не подойдет? Это тебе не подойдет, а мне — в самый раз. Философия, этика, поэтический и художественный клуб… Отец бесился, а я испытывал ни с чем не сравнимый кайф. Тебе не было дела до меня и моего мнения, пока я был ребенком? А мне нет дела до тебя и твоего мнения сейчас. В природе все закономерно: что отдаешь — то получаешь. Такая тихая домашняя война продолжалась почти год, и могла бы основательно затянуться, но одно событие изменило все, буквально перевернув мой привычный ненормальный мир с ног на голову и сделав его еще более ненормальным, хотя, казалось бы, куда еще?.. Возвращаясь домой после занятий в клубе, я и предположить не мог, что застану отца, тем более не одного. В прихожей стояли ярко-красные женские туфли, а из кухни доносился незнакомый звонкий голос, и уже тогда, замерши перед зеркалом и раздумывая, стоит ли разуться, бросив сумку на пол, или лучше развернуться и уйти, я решил для себя, что обладательница этого голоса мне не нравится. — Не делай такое лицо, Олег! — женщина за дверью явно нервничала. — Я тебя хоть когда-нибудь о чем-нибудь просила? Я никогда тебя не просила ни о чем. Ты жил своей жизнью — я тебя не трогала, не появлялась, не вмешивалась. Я просто оставила тебя в покое, потому что не хотела портить тебе жизнь. И сейчас, когда мне действительно требуется помощь, ты… Не смотри так на меня! Я не могу понять: до тебя доходят мои слова, или нет? — Погоди минуточку, присядь, — тяжело выдохнул отец, а я прислонился лбом к дверному косяку. — Лада, я не отказываюсь помочь тебе. Не надо так кричать. Ты же знаешь, что крика я не терплю. Просто пойми… Это все так странно. Так странно, черт. Семнадцать лет прошло. Для меня слишком много информации сразу. Я просто не могу привыкнуть к этому факту. Не могу осмыслить. Дай мне немного времени. — Да, правильно, — с нервным смешком выдохнула женщина. — Давай подождем, пока ты осмыслишь и примешь, а твой сын пока посидит в обезьяннике. Хорошая идея, Олег. Просто замечательная, — и в этот момент мне захотелось соскользнуть по стене прямо на пол. — Он твой сын, понимаешь?! И за все эти годы я ни разу не просила твоей помощи. Но сейчас… Сейчас я не справлюсь одна. Пожалуйста, не смотри так на меня. Это должно было когда-то произойти. Я его хорошо воспитала. Максим — замечательный мальчик. Все это — одно большое недоразумение. Он ни в чем не виноват. Он просто… Просто твой сын очень похож на тебя. Такой же вспыльчивый, решительный и всегда готов отстаивать свою правоту любым доступным способом. Вот и отстаивал, видимо. Пожалуйста, помоги мне. Я же знаю, что это ничего для тебя не стоит. Ну что ты опять делаешь такое лицо? Ты меня слышишь вообще? — Я слышу, Лада, — заторможенно отозвался отец. — Только вот теперь думаю, как об этом сказать Виктору. — Лучше подумай, как вытащить Макса, — устало проговорила она, судя по звуку, плюхнувшись на стул. — А Виктор… Князь, давай решать проблемы по мере их возникновения. У меня в голове творилось черт-те что. Мысли спутались здоровенным клубком разноцветных ниток, и никак не удавалось ухватиться хоть за одну из них. Все они звучали слишком громко и были чересчур яркими. Чудесно. Просто великолепно. На семнадцатом году жизни я внезапно узнаю, что у меня, оказывается, есть брат. То есть не узнаю официально, пока не узнаю, но не нужно быть гением, чтобы понять это из обрывка услышанного разговора. А папа?.. Что он собирается делать? Откуда вообще взялась эта тетка? Он собирается с ней жить? Опять не посоветовавшись со мной? А этот парень? Когда отец собирается рассказать обо всем? Собирается ли, или он просто приведет их в наш дом? Ну нет, так не пойдет! — Здравствуй, папа, — произнес я, распахнув дверь кухни и чувствуя, как странно дрожат колени. — Я думала, у тебя сын, — в повисшей тишине хмыкнула гостья, окинув меня внимательным взглядом. Эта тетка, как и ожидалось, не понравилась мне с первого взгляда. У нее были темные волосы, спадающие на плечи аккуратными локонами, серебристо-серые, совершенно холодные глаза за стеклами очков в строгой черной оправе, и красиво очерченные губы, накрашенные слишком яркой красной помадой. Одета она была в черную классическую юбку, белую блузку и ярко-алый пиджак нараспашку, и у меня сразу же вызвала ассоциации со стервозной училкой из средней школы. — У меня сын, — вздохнул папа, состроив непонятное выражение лица и окинув меня быстрым взглядом. — Виктор. — Лада, — протянула мне руку женщина, раздавив в пепельнице недокуренную сигарету. — Ага, — кивнул я, но руку так и не пожал. — Как давно ты дома? — осведомился отец, переведя взгляд с этой Лады на меня. — Как давно ты собирался сказать мне? — в тон ему отозвался я. — Значит, давно, — хмыкнул папа. — Значит, не собирался, — кивнул я. — Если уж у меня есть брат, хотелось бы с ним познакомиться. — Олег? — протянула женщина. — Лада? — отозвался он. — Папа? — выжидательно уставился на них я. — Мне бы тоже хотелось, — наконец-то соизволил ответить отец. И я выдохнул почему-то с облегчением, посчитав, что эта маленькая победа за мной. Тогда я еще не знал, чем обернется все это. Тогда я еще не знал ни об отце, ни о Ладе. Тогда я еще не знал этого Максима, и на тот момент считал, что наша жизнь с отцом выглядела не вполне нормальной. И тогда я даже не догадывался, что не знаю ни черта о настоящей ненормальности.