Забыть - чтобы вспомнить

13 октября 2371 года. 13:43 Новый Свердловск. Уровень IV- А. Устроившись на заднем сидении отцовского автомобиля, тупо пялюсь на серые стены обшарпанных домов, на дорожный асфальт, покрытый рытвинами под тонкой пеленой смога, мысленно уговариваю себя не грызть ногти и терпеливо дожидаюсь, пока мой дражайший папочка со своей бывшей любовницей заберет внебрачного сыночка из ментовки. Нижний уровень днем кажется пустым и почти безлюдным, а большинство старых домов враждебно взирает на редких прохожих черными провалами окон, скалящихся осколками разбитых стекол. Это место несказанно давит на психику, по-своему угнетает, но не пугает. Напротив — глядя на полуразвалившиеся дома и раздолбанный асфальт, я ловлю себя на мысли, что иррационально хочется выбраться из машины. Скользнуть ладонями по серым стенам соседнего обшарпанного дома, чуть ниже выгоревшей надписи «Народу — свободу!», ухватиться за подоконник и одним прыжком оказаться в пыльной старой комнате. То ли настолько велико желание это сделать, то ли нервное напряжение сказывается — не знаю, но вижу эту картинку невероятно отчетливо. Будто делал подобное раньше. Абсурд. Мотаю головой, запуская пальцы в длинные светлые прядки волос на затылке, изгибаюсь, почти укладываясь на спинку водительского сидения, и, дотянувшись до панели, включаю Бетховена. Плюхаюсь обратно, прикрываю глаза и, запрокинув голову, рвано выдыхаю. Надо успокоиться. Просто успокоиться, тогда и всякий бред в голову лезть перестанет. Нечего так нервничать. Это всего лишь чужой парень, который теперь будет жить в нашем доме со своей матерью, тоже, по сути, чужой мне. Великолепные перспективы открываются, чего уж там… Нет, я совершенно неагрессивно настроен. Я излучаю любовь и позитив. Но, черт, я Олега придушить готов только за то, что он бы не сказал мне и слова, не окажись я рядом и не услышь их разговора. Но я спокоен, да. Я абсолютно спокоен. И постараюсь вести себя прилично. И постараюсь подружиться с этим парнем. И я буду положительно относиться к этой размалеванной тетке. И даже думать не стану, что мой отец ее трахал, пока мама была в положении. Или до. Или… Не суть важно. Я просто не буду думать об этом. И я бы не стал высказываться отцу. Конечно, не стал. Я бы просто ухватил планшет, так как он всегда под рукой, и одним прицельным броском… Да ладно, объективно — Олег сильнее, и, если бы я даже попытался сотворить что-то подобное, он бы точным ударом отправил меня отдыхать в уголке. Если бы увернулся, разумеется. На этой радостной ноте размышления о прелестях взращивания в моем отце любви и уважения к ближнему своему посредством выбивания дури из коротко стриженой башки прерывает шипение открывающейся двери, и на сидение рядом плюхается парень. Это как вспышка молнии, как электрический разряд или ведро ледяной воды, вывернутое на голову. Со мной такого не было еще никогда. Скрипят чехлы на сидениях, отец что-то говорит Ладе, та ему отвечает, но слов не разобрать. Голоса доносятся словно через слой ваты. Кончики пальцев покалывает странным напряжением, а я неотрывно смотрю на своего, как Лада утверждает, брата. Передо мной почти точная копия отца, словно сошедшая со старых фотографий из его армейского прошлого. Только темные растрепанные волосы, правда, намного длиннее, чем у Олега тогда, да глаза ртутные, а не карие, хоть и со смешинками на дне. У него ссадина на левой скуле, темная корка запекшейся крови на треснувшей губе и разбитые костяшки на правой руке. И, мне кажется, я уже где-то все это видел. Одет он в оливковую куртку, серый свитер, светлые джинсы с темным пятном на колене, уж больно напоминающим кровь, и черные армейские ботинки. Окидываю парня изучающим взглядом от макушки до носков ботинок, и только теперь понимаю, что лучше бы, наверное, вернуть челюсть в нормальное положение. — Привет, — улыбается он разбитыми губами. — Макс, — вроде бы собирается протянуть руку для пожатия, но что-то его останавливает. — Мне говорили, у меня брат… — ах, вот оно, что, значит. — А ты ничего так, хорошенькая, — то ли зубами проскрежетать хочется, то ли, в качестве приветствия, рожу ему и с другой стороны разукрасить… Не со зла, разумеется. Для симметрии. Нет. Нет-нет-нет. Одного агрессивного психа, находящегося на учете ЦКБ, нам в семье хватит. Терпимость и человеколюбие. Гуманизм. «Одним отточенным движением по сонной артерии — быстро и гуманно» — звучит в сознании чей-то знакомый до невозможности голос. Мотаю головой, стремясь отогнать наваждение, и изо всех сил стараюсь справиться с желанием стиснуть мгновенно занывшие виски кончиками пальцев. Голова раскалывается. — Это и есть твой брат, — говорит отец, устроившись на водительском сидении и скользя пальцами по сенсорной панели, но я еле различаю слова и совершенно не понимаю, к кому из нас Олег сейчас обращается. — Виктор, — он оглядывается на нас, и на лице его написано неподдельное недоумение. Перевожу взгляд с него на своего новоявленного братишку, и, кажется, с трудом начинаю понимать, почему. В ртутных глазах плещется глубокое непонимание пополам с неверием и чем-то, отдаленно напоминающим разочарование. Макс чрезвычайно глупо хлопает ресницами, видимо, ожидая, пока папа скажет, что это была такая шутка, и по выражению лица отца можно понять, что он бы рад пошутить, но, увы, это было сказано на полном серьезе. — Мальчики, я уверена, вы подружитесь, — с улыбкой произносит Лада, скрипя чехлом, и это выводит моего братишку из состояния глубокого культурного шока. — Виктор, значит, — негромко кашлянув, говорит Макс, протягивая мне руку, как раз в тот момент, когда автомобиль срывается с места. — А что, может, и подружимся, Вик, — лукаво ухмыляется он, и я буквально слышу тот оглушительный грохот, с которым что-то рушится в подсознании. Это происходит словно под гипнозом. Не вполне отдавая себе отчет в собственных действиях, я несильно сжимаю смуглую руку с разбитыми костяшками, чувствуя, как металл широкого кольца на большом пальце Макса приятно холодит кожу. Скольжу взглядом по серым насмешливым глазам, по ямочкам на щеках, и готов клясться, что уже где-то видел его. Что знал этого Максима раньше. И все это — игра. Слишком знакомая улыбка, слишком теплая. Ближе к вечеру выясняется, что теплая улыбка и относительно доброжелательный тон — это лишь одна из многочисленных масок Максима Наумова, которая помогла сыграть нужную роль перед родителями. Мне достаточно понаблюдать за ним всего несколько часов, и я все понимаю. Мимика, жесты, тон — не знаю, но что-то выдает его, может, и все вместе. Олег с Ладой привозят нас домой и, недолго побыв, собираются уезжать, дабы что-то уладить. Отец отдает короткий приказ вести себя прилично и уходит в коридор, начиная шуршать чем-то, а я помогаю Ладе убрать со стола, мысленно ругая Олега за то, что он оставил нас наедине. Понятия не имею, о чем говорить с этой женщиной, но она начинает разговор первой: — Витюша, я знаю, ты мальчик ответственный, да и с Максимкой, думаю, вы подружитесь… — с трудом сдерживаюсь, чтобы не поморщиться от интонации и обращения, но упорно делаю вид, что внимательно слушаю. — Я ведь могу положиться на тебя? — Что Вы хотели, Лада Андреевна? — не могу не полюбопытствовать, чувствуя, что мы так до вечера вокруг да около ходить можем. — Я хотела попросить, чтобы ты присмотрел за Максимкой, — тяжело вздыхает женщина, устраиваясь на стуле и закуривая. — Думаю, ты понимаешь, что все это — чудовищное недоразумение, — ага, ну конечно, аж два раза. — Максим — хороший мальчик, просто ему не везет, — только киваю, состроив понимающее выражение лица, и плюхаюсь на стул напротив. — Он постоянно где-то находит истории, в которые умудряется впутаться, и я не всегда успеваю вмешаться. У него уже два предупреждения и, если вдруг, не приведи Господи, будет еще третье, ты же понимаешь, чем это грозит, да? — продолжаю кивать, а сам думаю, что в колонии ее обожаемый Максимка, скорее всего, чувствовать себя будет как рыба в воде, не зря ведь рожа у него такая протокольная, да и взгляд порой волчьим становится. — Ты сделаешь это для меня? — в усталых серых глазах за стеклами очков столько надежды, мешающейся с отчаянием, столько слепой любви и веры… Отлично понимаю, что нужно оперативно придумать, как отказать Ладе, понимаю, что Максиму не понравится ее идея, понимаю, но… — Хорошо, — зачем?.. Черт, Господи, ну зачем??? — Я знала, что ты не откажешь мне, — улыбается Лада Андреевна, и улыбается так, словно не она готова была минуту назад разрыдаться. — Значит, мы с папой можем свободно и спокойно заниматься поиском нового жилья, зная, что у вас все будет в порядке, — заключает она, раздавливая сигарету в пепельнице и поднимаясь из-за стола. — Олежка, — кричит в сторону коридора, — я оставлю мальчикам на расходы, — и говорит, обращаясь ко мне: — Мы планируем дня за два все уладить с документами, карты на расходы оставлю в комнате на столе, мой номер у тебя в коммуникаторе. Если что-то вдруг случится, не стесняйся — набирай в любое время. Мы постараемся вернуться до субботы, — чмокает меня в макушку так неожиданно, что я не успеваю увернуться, и направляется из кухни. — Не скучайте тут, мальчики. — До свидания, Лада Андреевна, — произношу, едва узнавая свой голос, и чувствую, скучать нам уж точно не придется, стоит только нашим образцово-показательным родителям ступить за порог этой квартирки. С отцом я не прощаюсь, и не отзываюсь, когда он говорит что-то из коридора перед жужжанием закрывающейся двери. Просто сижу, растирая виски, собираюсь почитать что-то успокаивающее, тихо уйдя в свою комнату, смотрю в одну точку на черно-серой стене и думаю, что сегодняшний день был слишком долгим. Тяжелым. В половине одиннадцатого становится ясно: день был не таким уж и тяжелым. Ночь обещает быть гораздо тяжелее… Макс говорит с кем-то, шелестит чем-то в комнате отца, временно ставшей обиталищем Наумова, и, судя по всему, собирается куда-то. Само собой, я не могу оставить это все без внимания, и дело даже не в том, что Ладе пообещал. Дело в… Не знаю, в чем. С одной стороны, мне абсолютно все равно, что произойдет с Максимом, но с другой — он мой брат, и я не хочу, чтобы родственник, какой он там ни есть, оказался в каком-нибудь замечательном месте вроде «Оксиана» или «Форсети». Хотя это, конечно, слишком. Если ему что-то и угрожает в случае очередного нарушения, то только местная исправительная колония, и все же… Глубоко вдыхаю, убираю планшет на тумбочку и, поднявшись с кровати, направляюсь в отцовскую комнату. Что я делаю?.. Зачем?.. — Я так понял, ужинать ты не собираешься, — понаблюдав несколько минут, как Максим пытается одновременно застегнуть рубашку и найти что-то в рюкзаке, все же негромко произношу, надеясь, что после этого уж Наумов обратит на меня внимание. — Хорошо, что ты здесь, — тихо хмыкает Макс, замирая, но в мою сторону не поворачиваясь, и во всей его позе читается какое-то странное напряжение, вызнанное невесть чем. — Я к тебе топать собирался. Папуля не оставил мне магнитку, — первое слово он произносит с излишней язвительностью, которая была бы совершенно не к лицу тому, с кем я познакомился несколькими часами ранее, но все дело в том, что тогда Макс был ненастоящим, а вот теперь это действительно Наумов. — Что будем делать с этим? — все-таки поворачивается, упираясь в столешницу ладонями, и взгляд его глаз абсолютно холодный. — Понимаешь, — начинаю, надеясь, что все сложится нужным образом, — у меня один ключ. Второй у Олега остался. — Да что ты говоришь, — язвительно тянет Максим, изгибая бровь, в которой поблескивает серебром сережка. — Предлагаешь мне теперь всю ночь здесь просидеть? — Ну почему же, — еле заметно улыбаясь, пожимаю плечами я. — С собой возьмешь? — Вот как? — как-то понимающе усмехается Наумов. — Почему мне кажется, что капитанской дочурке не понравится то место, в которое я собираюсь? — как же хочется вмазать по наглой физиономии… Так хочется — до зубного скрежета. Но я спокоен. В семье хватит одного психа. — Ключ один, и тебе я его не отдам, — произношу как можно тверже, глядя в холодные серые глаза. — Из этой квартиры мы или вместе выйдем, или не выйдем вообще — только так. — Лады, — Наумов говорит так спокойно и улыбается так довольно, что у меня начинает что-то мерзко тянуть под ребрами — дурное предчувствие, не иначе. — Ты сам так решил, — пожимает плечами он. — Собирайся реще. Когда по неоновым вывескам и темным очертаниям полужилых домов я понимаю, куда именно меня несет вслед за Наумовым, становится ясно и то, что отступать уже слишком поздно, да и, чего уж там, достаточно опасно. Четвертый уровень — один из самых криминогенных районов города. Контингент, обитающий здесь, это, чаще всего, преступники, отбывшие свой срок и получившие послабление от ЦКБ, либо же те, по кому колонии и тюрьмы пока только плачут. Черные археологи, копающие неподалеку в старых тоннелях метро, путаны, карманники, мошенники и всевозможная шушера, до которой никак не доберется Комитет — и все они сосредоточенны тут. Раньше представители ЦКБ пытались как-то разбивать район на зоны, чтобы легче было контролировать местное население, но получалось с каждым годом все хуже и хуже, так что это место стало преобразовываться к ночи, превращаясь в бог весть что. Четвертый стал городом в городе. В нем свои законы и свои правила. Ни один здравомыслящий законопослушный гражданин не сунется сюда по доброй воле в такое время суток. Стало быть, Макс либо понятия не имеет о том, что такое здравомыслие, либо о законопослушании и речи быть не может. Честно признаться, чуть ли не вываливаясь из автобуса на расколошмаченный асфальт грязной улицы, затянутой смогом, я думаю, что здесь и то, и другое. — Але, братишка, не отставай, — усмехается Максим и, хлопнув меня по плечу, ныряет в темный переулок слева от остановки. Рассудив, что слова Наумова не лишены здравого смысла, не очень бодро трушу за ним по темному проулку, надеясь, что, если уж навернусь тут, оступившись, то хоть шею себе не сломаю. Где-то гудит сирена патрульщиков, и, мешаясь с лаем собак да шумом, доносящимся со стороны комбината, этот звук почти тонет в грохоте музыки, льющейся невесть откуда. Создается впечатление, что Макс знает ночной четвертый, как свои пять пальцев. Закурив на ходу, он ныряет из переулка в переулок, огибает дома и направляется куда-то с такой скоростью, что я за ним с трудом поспеваю, поражаясь, как этот парень не опасается сломать себе что-то впотьмах, учитывая состояние здешних дорог. Минут через пятнадцать таких петляний, накрывает осознанием: я понятия не имею, где нахожусь, и, даже если сильно захочу, обратной дороги не найду, а у редких прохожих бродяжьего вида спросить просто не рискну. Наумов сворачивает в очередной безлюдный проулок, отшвыривает окурок куда-то во тьму и резко тормозит, так что я, не рассчитав скорости, влетаю ему в спину. Все происходит слишком быстро. Разворот, толчок, крепкая хватка чужих пальцев на запястьях — и перед мордой у меня кирпичная кладка ближайшей стены, а позади Макс, заломавший руки. — Значит, вникай, красна девица, — очень тихо выдыхает он на ухо, и от интонации по спине пробегает холодок. — Дважды я повторять не буду. Если Лада с папулей приставили тебя ко мне в качестве вертухайчика, то, вынужден огорчить: дело это пыльное, неблагодарное и бесполезное, — его голос чем-то напоминает змеиное шипение. — От маменькиных молодчиков я когти рвал — нечего делать. А ребята те с опытом были — тебе не чета. Нарвешься — по четверке попетляю, в зону смога нырну — только и видел меня. Будь паинькой, иначе кину на четвертом без карт, без коммуникатора, но, что хуже — одного. Только богу ведомо, как до дома доберешься, и доберешься ли вообще, — от Наумова пахнет одеколоном, шампунем, сигаретным дымом и чем-то смутно знакомым, и, несмотря на положение, я не чувствую абсолютно никакой опасности, напротив — запах кажется знакомым, даже успокаивающим. — Меня пасти не надо. А Ладе можешь передать: захочу слинять — и маяк вырубить сумею, и идентификатор. Ни одна шавка из ЦКБ след не возьмет, и наемнички хваленые не помогут, и Рэмбо ее, и тем более ты. Уяснил? — хмыкает Макс, выпуская запястья из стальной хватки и, отступив на полшага, за плечо разворачивает, впечатывая лопатками в стену и упираясь ладонями по обе стороны от моего лица. — Высказался? — интересуюсь поразительно спокойно, чуть запрокинув голову и глядя ему в глаза. — А теперь я скажу. Во-первых, отойди, ты слишком близко, Наумов. Во-вторых, перестань шипеть. И последнее: можешь не верить, но я напросился с тобой не из-за твоей матери, не из-за приказа Олега, хотя он-то как раз ничего и не говорил, — Максим как-то странно меняется в лице, тихо хмыкает и, мягко оттолкнувшись от стены, отступает еще на полшага, кажется, с интересом глядя на меня. — Я пошел с тобой потому, что ты мой брат, — продолжаю так спокойно, как только могу, надеясь, что слова возымеют должный эффект. — У тебя два предупреждения, ты на учете, и за третье нарушение тебя ждет арест, а после — отправка туда, где даже солнечного света никогда не бывает. И, если ты вдруг во что-то вляпаешься, пока родителей не будет, я помочь ничем не смогу. За тобой просто приедет катафалк, и тогда уже ни Олег, ни его друзья ничего сделать не смогут. Мне бы не хотелось становиться родственником преступника. — Я че-то в толк не возьму: презираешь, или от большого человеколюбия и участия решил добровольно в пастухи записаться? — скептически хмыкает Наумов, склоняя голову набок так, что прядка темных волос спадает на лицо. — Думаешь, если мельтешить невдалеке будешь, это что-то изменит? — прикуривает и, выдохнув дым, плавным движением ладони зачесывает назад выбившуюся прядь. — Вот поперся ты со мной, и скажи, на кой? — он явно недоумевает, но больше не шипит — и то уже хорошо. — Для успокоения совести, — не задумываясь, отвечаю я. — Это не для того, чтобы, ну… — пытаюсь подобрать слово, но отчего-то, при всем словарном запасе, сейчас это никак не получается. — Ну, смотри, малахольный, надумаешь Ладе или бате стучать, я найду, чем хайло тебе заткнуть, — качая головой, усмехается Макс, и, шагнув вбок, круто разворачивается на пятках, прижимается спиной к стене в полуметре от меня. — А зачем мне это нужно? — не могу не съязвить я. Глупо, конечно, учитывая мое положение, но это получается как-то само собой. — А зачем мне нужно пасти тебя? — в тон отзывается Макс, скосив на меня взгляд. — Но батя твой почему-то решил, что нужно. Не подскажешь, с чего вдруг? — Что? — не вполне понимая, о чем речь, глухо спрашиваю я. — «Твоя задача — присматривать за Витей в наше отсутствие» — как-то так он заявил на прощание, — пожимает плечами Максим. — Я сделал выводы, что Лада просила тебя о чем-то подобном, и теперь пытаюсь понять, на кой им это все сдалось. Они хотят, чтобы мы пасли друг друга. Почему? — Не знаю, но выяснять это не собираюсь, как и не собираюсь докладывать Ладе о каждом твоем шаге и слове, — срывается с губ так быстро, что даже обдумать слова не успеваю. — Я это делаю просто для себя. Из интереса, если хочешь. Почему ты мне не веришь? — Потому что я никому не верю, — хмыкает Наумов. — Изначально решил, что привезешь меня сюда и бросишь, да? — я больше утверждаю, чем спрашиваю. — Зачем? — Чтобы посмотреть, как ты выберешься, и узнать, что Ладе скажешь, — он отвечает таким тоном, будто подобные выходки в порядке вещей, и они абсолютно ничем не грозят ни мне, ни ему. — Допустим, Ладе я говорить ничего не собираюсь, да и объяснил уже все, кажется, — терпеливо произношу, скосив взгляд на странно усмехающегося Наумова. — Мне нет смысла отчитываться ни перед Ладой, ни перед отцом. Зная Олега, могу сказать, что мы его видеть будем, от силы, дважды в месяц. — Зная Ладу, могу то же самое сказать, — усмешка Макса становится шире, а в голосе его сквозит какая-то горечь. — Ну вот и посуди сам: если мы, по большому счету, будем жить вдвоем, то какой смысл враждовать между собой? — продолжаю я, надеясь все-таки достучаться до него. — Мы же братья вроде, так давай попытаемся как-то понять друг друга и принять. Не ради Олега, не ради Лады — ради самих себя, — мне не приходится подбирать слова — они рождаются где-то внутри. — Нам так жить проще будет, да и приятнее. Я, конечно, не ожидаю безмерной братской любви, возникающей по мере узнавания, но хотя бы человеческого отношения хочется. А чтобы его достигнуть, нам нужно будет узнать друг друга лучше, понять. Нельзя понять человека, не общаясь с ним и не зная, чем он дышит. Так, может, попытаемся узнать, а?.. — Текста-то сколько… — задумчиво изрекает Макс, продолжая усмехаться. — Может, и попытаемся, — он отлипает от стены и, отшвырнув окурок, направляется вперед по слабо освещенной улице. — Топай за мной, посмотришь, чем я дышу, хотя навряд ли тебе это понравится. — А куда мы идем? — преодолев несколько кварталов, решаю полюбопытствовать я, когда мы оказываемся в чуть более оживленном районе. Здесь на слабо освещенной улочке можно кое-где встретить достаточно шумные группки неброско одетых парней. Неоновые вывески некоторых магазинов мигают, тихо потрескивая, и откуда-то доносится достаточно громкая музыка. — Увидишь, — бросает Максим, не оглядываясь. — Краткий инструктаж: где посажу — там сиди, на рожон не лезь, лишнего не пей, Кей — сука еще та, к нему спиной не поворачивайся и ни единому слову не верь, стелет он мягко, — он не говорит — чеканит. — Влипнешь — сам придумывай, как выкручиваться, мне будет не до того, чтобы твою жопу из неприятностей вытаскивать. — Наумов тормозит около поворота во двор небольшого трехэтажного дома и резко разворачивается, так что я едва успеваю остановиться. — Вопросы? — Нет, — отрицательно мотаю головой, стараясь осмыслить сказанное Максом несколькими секундами ранее. — Князев, ты понял что-то? — склонив голову набок, недоверчиво интересуется Наумов, машинально зачесывая пятерней прядь волос, упавшую на глаза. — Нет, — честно признаюсь я. — Ничего, там дойдет, — он перехватывает меня за запястье и тащит к ближайшему подъезду. — Пойдем, — говорит и, пнув древнюю дверь, обитую жестью, тащит меня вниз по темным ступенькам. Грохочущая музыка глушит. Окутавшая темнота пахнет сыростью, пылью, чем-то горьковато-сладким, табачным дымом и спиртным. Пальцы Наумова обжигают запястье, я едва поспеваю за Максом, чувствуя, что начинаю задыхаться от тяжелой смеси непривычных запахов и, ввалившись в помещение, подслеповато щурюсь от красно-синих лучей яркого света. Максим тащит меня вперед через шумную толпу неопрятно одетой и дурно пахнущей молодежи с такой скоростью, будто после темноты ему и вовсе не нужно привыкать к свету, и я даже осмотреться толком не успеваю. Бар? Клуб? Куда он меня привел?.. — Наумов! — ору, стараясь перекричать музыку. — Где мы? — В гостях у друга, — не менее громко отвечает он, затаскивая меня в какой-то боковой зал, где народу поменьше и музыка потише. — Узнать надо кое-что, а заодно и подзаработать можно. — Ты о чем? — не унимаюсь я, пока он через ярко подсвеченный танцпол тащит меня к диванчикам у дальней стены. — Ты чего приставучий такой? — бросает Максим, подволакивая меня к крайнему дивану, на котором уже устроились какие-то ребята. — Захлопнись и отдыхай. — Мак! — восторженно верещит какой-то светловолосый парнишка с бирюзовой челкой, подскакивая навстречу. — Брат! — скольжу по нему быстрым взглядом, выхватывая только самое основное. — А мы уже и не ждали тебя сегодня, — у него глаза непонятного цвета, а может, так только кажется из-за освещения, слишком открытая и доброжелательная улыбка, светлая кожа. На парне синий потасканный комбез и армейские ботинки, и я, как ни стараюсь, не могу определить, что это за форма. — Здорово, Кей, — кивает Наумов. — Сет здесь? — В третьем зале посмотри, — пожимает плечами тот самый Кей, который сука, но впечатление производит вроде приятное. — А кто это с тобой? — косится он на меня. — Кей, это Вик, — говорит Макс, а я только киваю, — Вик, это Кей, он тебя познакомит с ребятами, но помни, о чем я говорил. — А?.. — только и успеваю произнести я, прежде чем Максим пихает мне в руки свою куртку и начинает ненавязчиво подталкивать к дивану. — Кей, присмотри за ним, — Наумов не просит, в его тоне сквозят интонации, похожие на те, которые частенько бывают у Олега. — Но, Мак, — начинает парень, несколько капризным тоном. — Без «Но», — перебивает его Макс. — Чуть что — с тебя спрошу, усек? — и поворачивается ко мне, заглядывая в глаза. — От него ни на шаг, и херни всякой не делай. Я еще хочу спросить, что именно он подразумевает, но не успеваю, потому что Макс, похлопав по плечу, скрывается в толпе и вспышках света, а Кей, подхватив меня под локоть, тащит к дивану. — Парни, это Вик, — бодренько орет Кей, и его голос перекрывает музыку. — Лютер, — кивает он в сторону коротко стриженого крепко сбитого парня с бандитской мордой, одетого в серую гимнастерку, черные штаны и сапоги; парень кивает в ответ и думает, наверное, что доброжелательно улыбается, я же думаю, что от этой улыбки рожа его делается совсем разбойничьей. — Мик, — представляет второго мой доброжелательный знакомый. Мик рожей вышел получше Лютера, да и доверия он вызывает как-то больше, может, именно из-за этого. У него ярко-рыжие длинные волосы, собранные в высокий пучок на макушке, люминесцентно-зеленые, очень странные глаза, россыпь веснушек и вполне дружелюбная улыбка. Одет он в черную майку, камуфляжные брюки и берцы, что ему, мне кажется, совсем не идет. — Пацаны, за знакомство надо выпить! — все с той же радостно-бодрой интонацией провозглашает Кей и, легко толкнув меня в плечо, вынуждает плюхнуться на диван, а сам, разлив какой-то странный лазурный напиток, сует мне в руку один из стаканов. — Ну, будем знакомы! — от его интонации уже тошнит, но стаканом я салютую и лишь после этого принюхиваюсь. Вещество мне незнакомо, пахнет спиртом, ментолом и холодом, и, глядя на то, как эти парни лихо хлопнули, я решаю, что ничего не будет, если сделаю то же самое. Жидкость холодом прокатывается по горлу и падет в желудок, на какие-то мгновения вышибив воздух из легких. — Хорошо пошла, а! — улыбается Кей, а я задаюсь вопросом, когда же иссякнут эти идиотские радостные интонации в его голосе. — Покурим, — протягивает он мне открытую пачку. — Спасибо, нет, — мотаю головой, и понимаю, что мерцающий танцпол отчего-то начинает крениться влево. — Я и не пью, если честно. — Где ж ты взялся такой? — смеется Кей, закуривая и плюхаясь на диван рядом. — Мама родила, — пожимаю плечами, отмечая, что все не только кренится, но еще и вращаться начинает. Кажется, теперь понятно, о какой херне говорил Макс, да ладно уже. — А с Маком вы где познакомились? — все так же бодро продолжает мой собеседник, легко перекрикивая музыку и заново наполняя стаканы. — Ну, он мой брат вроде, — без задней мысли отвечаю, принимая предложенный стакан. — Родители познакомили. — Родители? — у Лютера приятный глубокий голос, в котором проскальзывают нотки удивления. — Вот это новости. С каких это пор Мак обзавелся семьей? — и тут я понимаю, что количество херни, совершенной и сказанной мною за вечер, стремительно увеличивается. Если не отравлюсь этой лазурной бодягой, то Макс задушит собственными руками. Одним словом, мне точно не жить. — Хорошие новости! — бодро орет Кей. — Вот за них и выпьем. Только вздыхаю, глядя в свой стакан и, решив, что если помирать, то с музыкой, опрокидываю в себя его содержимое наравне со всем. Хуже уже все равно не будет.