Забыть - чтобы вспомнить

Утро после попойки наступает внезапно и кажется мне, как минимум, невероятно познавательным. В ушах шумит вертушкой. Яркие лучи утреннего солнца мерзко светят просто в рожу. Такое ощущение, что стая дятлов, поселившись в голове, радостно и с энтузиазмом обживает новые площади в области затылка. Так паскудно мне не было еще никогда. Ни разу в жизни. Задаюсь самым животрепещущим вопросом: «Где я?» — и с трудом открываю глаза только с третьей попытки. Сажусь на кровати и тот час же, прищурившись, со стоном плюхаюсь обратно, сжимая виски кончиками пальцев. Раза три пытаюсь сфокусировать на чем-то взгляд, но все без толку. Пространство кружится, а мозг наотрез отказывается признавать его знакомым. От яркого солнечного света глаза слезятся, вертолеты продолжают гудеть над помещением, дятлы долбят по затылку, да еще и пить хочется немыслимо. Минералки, чаю, соку — чего угодно, я даже неочищенную воду из ближайшей лужи хлебать готов, только бы добраться до любого источника живительной влаги. Лежу, тупо глядя в потолок, тяжело сглатываю и пытаюсь заставить свой мозг функционировать. Где же я?.. Так, судя по звездному небу на потолке и по школьной форме на стуле, я в своей комнате. Уже хорошо, уже есть надежда — хотя бы местоположение определил. А форма… Форма. О чем-то она мне напоминает… Черт! Будний день! Школа. Твою мать! Подскакиваю на кровати и сразу же со стоном падаю обратно. Какая школа?.. Тут с постели не слезть. Ну, по крайней мере, не все так плохо. Я, Виктор Князев, полных шестнадцати лет, идентификационный номер — 1486, ученик одиннадцатого класса сорок восьмой школы, как никогда, четко осознающий сейчас кое-что. Первое: совершенно не хочется на учебу. Второе: хуже похмелья может быть только долгая и мучительная смерть. Третье: спиртное — страшная штука. Пить не буду больше никогда. И четвертое: нажравшись вчера, я каким-то чудесным образом дополз домой, значит, не все еще потеряно. Вчера… А что же вчера было?.. Сую ладонь под гудящий затылок, напрягаю все извилины и честно пытаюсь вспомнить. Вчера вспоминаться не хочет совершенно. Какие-то отрывки в памяти мельтешат, но в цельную картинку не складываются. Вот Макс притаскивает меня в клуб, вот вручает Кею и уходит, вот мы пьем с ребятами… А что дальше? Какое-то розовое шипящее пойло со вкусом малины, игральные карты на столе… — Выбери три карточки, Виктор… Как тебя по батюшке? Да не столь важно. Я покажу тебе фокус. — Вовсю мухлюет, зараза, а за руку не поймаешь. — Мак тебе голову снимет. — За что? Карточный долг — дело чести. Красно-синяя подсветка, грохочущая музыка, запах сигаретного дыма, мешающийся с ментоловым привкусом на губах, веснушки, люминесцентно-зеленые глаза с узкими кошачьими зрачками, рыжий шелк волос под пальцами, поцелуи, прохлада кожаной обивки, обжигающее, почти болезненное прикосновение чуть ниже затылка… Автоматически скольжу пальцами по шее и очерчиваю затягивающиеся следы зубов. Черт, а что было потом? А потом был Макс. Очень злой, взбешенный Макс. От него пахло жаром, потом и кровью. И он ругался. Матом. Много. Что он говорил?.. «Держи при себе своего кошака, или я сам ему яйца отрежу!» А что было дальше? Темнота. Здорово ты погулял, Вик. А теперь надо собраться, чтобы хоть как-то до кухни доползти, и до вечера придумать, как Наумову в глаза смотреть. Если бы не он, тебя бы точно трахнули вчера, а ты бы даже не… Господи, срам-то какой! Стоп. Если бы не он, я бы и не оказался в подобной ситуации, значит, получается… Мои размышления очень невовремя прерывает знакомое шипение. — Доброе утро, красна девица! — до неприличия довольный, почти сияющий, но малость помятый Наумов бодрым шагом направляется к моей кровати. — Как спалось после богатой на приключения ночи? — продолжая сиять, как новые калоши, он протягивает мне стакан с растворяющейся таблеткой. — Это что было за мудачье? — угрюмо покосившись на Макса, спрашиваю я, но стакан из его рук все же забираю, припадая к живительной влаге. — О, так ты помнишь! — пуще прежнего начинает сиять Максим. — Это были мои друзья, а вовсе не мудачье, и, насколько мог судить, тебе вчера они понравились, — мерзко усмехаясь, он плюхается на край кровати. — Некоторые. — В том состоянии, в котором я был, мне бы любой понравился! — громче положенного, раздраженно бросаю я, тут же расплачиваясь за это болью в затылке, и только после понимая, что сморозил. — И, да, черт, я помню! Но лучше бы забыть. — Помнишь? — скептически изгибает бровь Макс. — Да, — морщусь я. — Как обнимал фонарные столбы, ты помнишь? — удивление на его лице проступает все отчетливее. — И как приставал к проституткам с вопросами по поводу дороги до архива, и это в третьем-то часу ночи? — чем больше удивляется Наумов, тем острее желание провалиться куда-нибудь: под кровать, этажом ниже, в подвал, на другой уровень, просто в тоннели метро или прямо в ад — неважно. — Они-то дорогу тебе указали, правда, не до архива, да, присмотревшись, подумали, видать, что ты недавно как раз оттуда, — желание провалиться растет в геометрической прогрессии, а я чувствую, как меж тем еще и рожа пылать начинает. — Как цеплялся к таксисту с идиотскими вопросами, залез ко мне на колени, уснул в машине, а после двадцать минут пытался открыть дверь накопительной картой, ты, наверное, тоже помнишь. Ну, а если ты помнишь, как я полчаса пытался загнать тебя под душ, потом двадцать минут старался выгнать оттуда, а после несчетное количество времени силился уложить в постель, то вопросов у меня больше нет, — эта скотина видит, как мне паршиво и, тем не менее, абсолютно цинично издевается. — У меня тоже была веселая ночь, братишка. Пьяная баба — ужас в доме. — Скотина, — очень тихо, хрипло и зло произношу я. — Какое точное определение, — усмехается Максим. — Мог бы, кстати, и поблагодарить за то, что я эту пьяную скотину вчера домой притащил. — Мог бы и не бросать меня там одного! — когда только голос прорезался?.. — Но я же вернулся, — обезоруживающе улыбается Макс, забирая у меня пустой стакан и направляясь из комнаты, и мы больше не затрагиваем эту тему. Не вспоминаем. И это настолько странно, что я даже сразу не рискую верить. Лада с Олегом возвращаются в срок, и в этот же день моя жизнь делает еще один поворот. Выясняется, что мы перебираемся в новую квартиру на втором, о чем образцово-показательные родители и сообщают нам во время семейного ужина. Фарс, да и только, но Макс поразительно хорошо изображает из себя примерного сына, отвечая на вопросы матери, что поладили мы с ним просто замечательно. Отец упорно делает вид, будто не знает о моем прогуле, и только сухо сообщает, что в связи с переездом придется сменить школу. Лада радостно щебечет, что теперь мы с Максимом будем учиться в одном классе, и как все это замечательно. Ужин я переживаю с трудом, совершенно не чувствуя аппетита и осознавая, что от такой атмосферы просто воротит. После ужина мы уходим ко мне в комнату, запираемся и, не обмолвившись ни словом, сидим до поздней ночи. Наумов с кем-то переписывается, иногда посмеиваясь и улыбаясь, а я читаю очередной детектив, периодически искоса поглядывая на Максима и думая, что он странный. А может, странный я, поскольку допускаю мысль, что такой Макс может быть даже… М-м… Приятным?.. Да, наверное, так — приятным. Пока молчит и улыбается. Переезд занимает целый день, вот только новое место жительства оказывается не квартирой, а домом. Не слишком большим, но уютным, на элитном уровне, насчет чего, само собой, похлопотала именно Лада, отец же, видимо, позаботился о системе безопасности нового жилья, и это не ускользает от меня, стоит только переступить порог. Максим хмыкает, окидывая взглядом искристо-белые стены, удобнее перехватывает свой рюкзак и уходит по ступенькам вверх, а я тяжело вздыхаю и, услышав глухое жужжание, тоже отправляюсь наверх. Отец улетает в рейс этим же вечером, естественно, ничего не объясняя. Лишь отдает короткий приказ вести себя прилично, и сообщает, что Лада Андреевна остается за старшего. Макс фыркает в кулак и изо всех сил старается проглотить саркастичный смешок, Лада улыбается, а я снова ловлю себя на мысли, что мне тошно. После отъезда Олега Наумов устраивается на краю столешницы в кухне, закуривает и, прикрыв глаза, просто молчит какое-то время. Лада разливает кофе по чашкам, тяжело вздыхает, протягивает одну мне, другую сует в руки Максиму и устало плюхается на стул. — Максимка, послушай, — начинает она, тоже закуривая. — Не надо, Лада, — качает головой Наумов. — Просто не надо. — Максим, пожалуйста, — Лада выглядит порядком огорченной. — А тебе в лабораторию не надо, мама? — последнее слово Макс произносит настолько язвительно, что даже мне делается не по себе. — Почему ты еще здесь? — он открывает-таки глаза и окидывает ее таким взглядом, от которого вода застыть может. — Мы с Витькой отлично ладим. Не беспокойся. Езжай, у тебя ведь проект. — Максим, ты злишься? — устало интересуется Лада, глядя на него. — Я давно не злюсь на тебя, мама, — криво усмехается Наумов, рывком поднимаясь с места. — Пойдем, Вик, — перехватывает меня за руку и тащит в коридор так стремительно, что я едва успеваю пристроить чашку на краю стола, — проветримся, — и, не оглядываясь, бросает в сторону кухни:  — На работу езжай. Нас не жди, мама. На самом деле, мне есть, что сказать, но я молчу. Молчу, пока Максим через три квартала волочит меня к остановке, одеваясь на ходу. Молчу на заднем сидении автобуса, глядя, как серые городские пейзажи сменяют друг друга, и даже когда Наумов тащит меня по грязным улицам четвертого в сторону заброшенных цехов старого комбината, я тоже молчу. Но, когда мы, взобравшись по ржавой пожарной лестнице, оказываемся на крыше какого-то обшарпанного и явно давно закрытого заводского строения, молчать сил попросту не остается. — Черт… — тяну я, глубоко вдыхая тяжелый горьковатый воздух и глядя на лилово-золотистое зарево. На его фоне чернеют разнообразные трубы, пыхтящие белым и блекло-розовым дымом; виднеются крыши цехов и поблескивают сталью где-то внизу, в копоти и саже, железнодорожные пути. — Спокойно, да? — улыбается Макс, останавливаясь на краю крыши и закуривая. — Несмотря на шум. Здесь почти никогда не бывает людей. — Ты часто приходишь сюда? — тихо осведомляюсь я, шагая к нему, но не рискуя слишком близко подбираться к краю. — Иногда, — пожимает плечами Наумов. — Подумать. — Так вредно же, — хмыкаю я. — Ну, выбросы и все такое. — Все мы когда-нибудь сдохнем, — отзывается Максим, и в голосе его сквозит усмешка. — Умеешь ты момент испортить, Наумов, — не могу не поделиться впечатлениями я. — Почти настолько же хорошо, как и ты, — хмыкает он, затянувшись. Какое-то время мы молча стоим, вслушиваясь в стук колес, глухой грохот и далекий гул. — Зачем ты меня притащил сюда? — все-таки спрашиваю я, спустя несколько минут. — Давай поговорим, Макс. — Я притащил тебя сюда… — он вроде бы улыбается и, призадумавшись, молчит несколько секунд. — Да просто так. Не о чем говорить. — Давай поговорим о Ладе, — не знаю, что меня дергает выпалить это, просто не знаю. — Об Олеге. Ты, может, не поверишь, но я понимаю… — Знаю, — тяжело вздыхает Максим, выбрасывая окурок и поворачиваясь ко мне. — Князь, мы об этом помолчим. Нам ведь есть, о чем помолчать. Просто посиди со мной здесь. Я смотрю в его серые глаза, и понимаю… Настолько много понимаю, что от этого понимания некуда деваться. По сути, Макс такой же, как и я. Такой же брошенный, никому ненужный ребенок, у которого и детства-то не было. Чьи родители умерли, оставаясь при этом живыми и вполне здоровыми. Просто я понимаю Максима едва ли не лучше, чем самого себя. Понимаю, но ни в коем случае не жалею. Это другое, какое-то странное, незнакомое чувство, которое потихоньку дает о себе знать и, кажется, роднит нас гораздо больше, чем какие-то там кровные узы. — Максим, — зову, не вполне отдавая себе отчет в том, что собираюсь сделать, когда он вновь отворачивается, и легонько хлопаю его по плечу. — Чего? — несколько удивленно хмыкает Наумов, оборачиваясь, и я обнимаю его. Так просто, так привычно, словно делал подобное сотни раз. Макс вздрагивает и как-то не очень убедительно старается выпутаться из моих рук. — Князев, какого хрена ты делаешь?.. — кажется, пытается возмутиться он, но больше не брыкается. Только улыбаюсь в ответ и, притянув ближе, запускаю пальцы в длинные прядки темных шелковистых волос на затылке, вынуждая Максима уткнуться лбом мне в плечо. — Молчу, — с невеселым смешком отзываюсь, перебирая мягкие блестящие пряди, переливающиеся золотистыми и лиловыми оттенками, в которые зарево окрашивает все небо над комбинатом. — Ненавижу, — глухо смеется Наумов, и этот смех, мешаясь с приглушенным шумом да стуком колес, звучит действительно жутко, так безысходно, как волчий вой. — Потому что любишь, — киваю, глядя куда-то вдаль — на чернеющие трубы и очертания строений. — И не можешь простить. Если всю жизнь любить человека лишь за то, что он есть, не получая никакого отклика, потихоньку начинаешь ненавидеть его. Я знаю. — Князев, ты всю жизнь такой чудной? — очень тихо интересуется Максим, немного отстраняясь и склоняя голову набок. — Ага, — улыбаясь, киваю, отступаю на два шага и устраиваюсь на краю крыши, — с рождения. Проблемы? — У меня? — насмешливо фыркает Макс, практически в точности копируя мою улыбку, но добавляя ей чего-то смутно знакомого. — Сильно сомневаюсь. Мы допоздна сидим на крыше, глядя, как постепенно темнеет небо. Курим и молчим. Вернее, курит Максим. Я же фыркаю, кашляю и вместе с ним давлюсь смехом, представляя, как по-идиотски, наверное, выгляжу со стороны. Когда возвращаемся, Лады в доме не оказывается, зато, отбывая, маменька хотя бы удосужилась оставить сообщение, и за это я ей уже благодарен. Лада сообщает, что ее проект перешел в четвертую стадию, на что Макс только горько усмехается и, зло фыркнув, удаляет запись, даже не досмотрев. А ближе к полуночи Наумов уходит, перекидывая через плечо лямку увесистого рюкзака. — Ты далеко собрался? — я ловлю Макса за запястье в двух шагах от входной двери. — По делам, — пожимает плечами он, и не усмехается — мягко, почти тепло улыбается. От этой улыбки будто кольцо из колючей проволоки на шее смыкается — не вдохнуть. — Вернешься? — только и могу выдавить из себя, все отчетливее чувствуя нехватку воздуха. — Жди, — улыбается Максим, ерошит мне волосы на макушке и уходит в ночную тьму, не оглядываясь, а я, несмотря на дурное предчувствие, точно знаю, что вижу брата не в последний раз. Макс не возвращается ни следующим вечером, ни в понедельник с утра, и в новую школу я отправляюсь сам. Учебное заведение не нравится мне с первых минут пребывания. Не нравится обилие охраны, не нравятся стерильно чистые коридоры и блекло-зеленые классы, не нравятся учителя в одинаковых черных костюмах, не нравится темно-зеленая школьная форма, не нравится четыре пары биологии в расписании на неделю, но больше всего не нравятся мои новые одноклассники. По какой-то неведомой причине, еще в прошлый раз, сменив школу, я в первый же день умудрился попасться на глаза кое-кому из местных знаменитостей, и обрел компанию в лице восьми тамошних доброжелателей, которая до недавних пор не давала мне покоя. То ли рожа у меня такая, то ли голос, то ли нрав, то ли еще что — не знаю. Но, на сей раз, стоя перед новыми одноклассниками, я понимаю, что история четырехлетней давности повторится и в этой школе. И не ошибаюсь, хотя честно пытаюсь пропускать мимо ушей ехидные комментарии по поводу куколки и княгини Виктории. В семье хватит и одного агрессивного психа. Кроме того, выяснять отношения с новыми одноклассниками в первый же день — это, по меньшей мере, глупо. Вначале стоит прощупать почву и понять, кто чем дышит. Отличный план. Надо его придерживаться. Придерживаться получается вплоть до большой перемены — всего-то три пары. После куратор поручает старосте помочь новичку освоиться и осмотреть школу. Старостой оказывается Сара — невысокая невзрачная девчушка в очках, с россыпью ржаво-рыжих веснушек и копной каштановых вьющихся волос. Она трещит, не умолкая, и чем-то напоминает мне одну из тех пуделих, что обитали при лаборатории Моро лет пять назад. Обстоятельства так складываются, что, разгуливая с Сарой по школе, я чисто случайно, в буквальном смысле, сталкиваюсь с весьма неприятным парнем — Андреем Филипповым — как выясняется позже, головной болью всех учителей с директором во главе, гопником и редкостным мудаком. Андрей не нравится мне с первых секунд знакомства, и я точно даже не могу определить сразу, за что так хочется по физиономии ему съездить: то ли за «Цыпочку», то ли за лапающий взгляд, то ли за сальную ухмылку, то ли за хамство в принципе. Невероятным усилием воли удается тормознуть себя насчет рукоприкладства, но не ответить хотя бы словесно попросту выше моих сил. Так и получается: слово за слово, пара ехидных реплик и язвительных замечаний перед толпой учеников, собравшихся в столовой — и я понимаю, что теперь все тычки, пинки, издевки и затрещины будут перепадать неизменно мне, жаль только, понимание приходит слишком поздно. Стараниями Филиппова и его товарищей, первая неделя в новой школе кажется мне адом на Земле. На каждую новую оскорбительную реплику, доносящуюся с галерки, хочется не просто ответить какой-нибудь колкостью, но и метким ударом в челюсть, да таким, чтоб если не сломать, так хоть выбить что-то. Атмосфера все сгущается и сгущается, наши милые беседы во время перемен приобретают все более определенный окрас, и становится предельно ясно: недалек тот день, когда это дело закончится-таки мордобоем, после которого нас всех загребут, куда положено. Но, помимо Андрея и его веселой компашки, есть еще биология. Для меня, биология — это темная ночь без единого проблеска света. Анна Сергеевна — преподаватель профилирующего предмета и наш куратор по совместительству — Сатана в юбке, но и это еще не самое страшное. Страшнее, что вовсе не хочется возвращаться домой после занятий, несмотря на то, что от новой школы перманентно тошнит. Вечерами в новом доме я чувствую себя неуютно. Там как-то пусто, холодно и дико. И, ладно бы, я был непривычен к пустующей квартире, ладно бы, тосковал по родителям — это, возможно, еще можно было бы понять. Но мне не хватает Наумова. Осознание этой простой истины на какой-то миг выбивает воздух из легких, вишневый сок застревает у меня в горле и, прокашлявшись, я еще пару минут стою посреди кухни, тупо пялясь в стену перед собой. Скучать по Максу — это же бред. Мы-то с ним и неделю вместе не провели, а после этого вот уже почти неделю не видимся, поскольку ни дома, ни в школе он не появляется. Я ни черта не знаю о собственном брате, но, тем не менее, скучаю по нему?.. Вплоть до пятничного вечера никто из моей семьи знать о себе не дает и, кое-как обработав антисептиком ссадины, приобретенные во время небольшой потасовки за школой, я ложусь спать, всерьез задумываясь, что, если Макс не объявится, надо, наверное, связаться с Ладой. И он объявляется этой же ночью. Плюхается на простыни просто в затасканных камуфляжных брюках и грязном сером свитере, только скинув на пол ботинки и куртку. От шороха и резкого движения рядом, подскакиваю на кровати, а эта сероглазая скотина хрипло ржет и, перехватив поперек живота, притягивает меня под бок. — Хорош брыкаться, братишка, — смеется Максим, откидываясь на подушку. А я, выдохнув с облегчением, понимаю, что от него пахнет дымом, холодом, кровью, сталью и перегретым пластиком. — Я думал, тебя уже замели где-то, — сообщаю, машинально скользя кончиками пальцев по его руке, давящей на солнечное сплетение, и нащупывая бинты — еще старые, довоенного образца, наверное, таких сейчас и не выпускают. — Ага, конечно, — фыркает Макс. — Я быстро бегаю. — Ты как в дом попал? — только теперь до меня доходит, что он зашел не через дверь, иначе свет бы автоматически зажегся во всем доме, да и система тоже возвестила бы об открытии замков. — Через окно, — пожимает плечами Наумов. — Я сразу не хотел будить тебя. — Это как? — глухо спрашиваю, тупо хлопая ресницами. — Уметь надо, — с усмешкой в голосе отзывается Максим, и мы молча лежим плечом к плечу несколько долгих минут. — Где ты был? — решаю попытать счастья я. — На прогулке, — Макс отпускает меня и, судя по звуку, начинает копаться в рюкзаке, брошенном около кровати. — Принес тебе сувенир. Держи, — и кидает на подушку в нескольких сантиметрах от моего лица что-то достаточно тяжелое. При включении света, это что-то оказывается книгой. Довольно старой печатной книгой с пожелтевшими листами и почти нечитаемым текстом, но книгой. Она пахнет пылью, бумагой и сыростью, а я скольжу пальцами по страницам, и не могу понять… — Ты где это взял? — тихо интересуюсь, переводя взгляд на Наумова. — Да так, — пожимает плечами он, садясь на кровати, и я понимаю, что Макс был за пределами города, но он ничего, абсолютно ничего мне не расскажет. Как Олег. Заметно, что они родственники. Но это сейчас почему-то волнует меньше всего, а вот сам Максим… У него золотистый загар и заживающая ссадина над правой бровью, царапина на скуле и почти сошедший синяк, явно разбитые казанки и старые затасканные бинты на руках. И еще эта смесь запахов… Она кажется невероятно знакомой, но я не могу вспомнить, откуда. А Наумов меж тем, кажется, начинает злиться. Не просто злиться — закипать. В серых глазах молнии сверкают, и никак не удается понять, отчего. — Это что такое? — Макс подается вперед и, почти невесомо касаясь кожи подушечкой пальца, очерчивает по контуру ссадину у меня на лбу. — Что за хрень? — ах, вот оно что… — Вик? — Я дверной косяк не заметил, — самое глупое вранье из всего, которое только можно было придумать. — Да-а? — тянет Максим, скептически изгибая разбитую бровь. — А что руки? Тоже дверной косяк? — Эм-м… — ненадолго задумываюсь я. — Асфальт? — больше спрашиваю, чем утверждаю, и выгляжу, наверное, весьма жалко. — Как интересно, — хмыкает Наумов. — Асфальт, значит… — Ты лучше на себя посмотри, — тут же, пользуясь возможностью, стараюсь перевести тему, но куда там. — А у асфальта имя есть? — очень тихо и зло вопрошает Макс. — Не-а, — отмахиваюсь и, оставив книгу, встаю с постели. — Иди-ка ты в душ, а потом посмотрим, насколько сильно тебя отделали. Ты же не скажешь, где, да? — А ты не скажешь, кто — так? — в тон мне отзывается он. — Наумов, в тебе что, братские чувства проснулись? — искренне недоумеваю я. — А в тебе? — он явно издевается. — А вопросом отвечать на вопрос — невежливо, — очень стараюсь не ехидничать, но, глядя на него такого, просто не могу. — Считай, проснулись, — Максим пожимает плечами и, соскользнув с кровати, подхватывает рюкзак, делая шаг в направлении двери. — Князь, не скажешь, кто — я сам узнаю. — Да это — не твое дело! — почти шиплю, чувствуя, что начинаю потихоньку закипать. — Я сам разберусь! — Глубоко заблуждаешься, Вик, — оглядываясь, с недоброй усмешкой качает головой Наумов. — Ты мой брат, а значит — мое, о чем некоторым стоило бы знать, — от его голоса холодок по спине пробегает. — Я вообще не люблю, когда трогают мое. — Они не знают, что мы родственники, — заторможено отзываюсь, не понимая, что со мной происходит. Как гипноз… — Это еще как? — хмурится Макс. — Фамилии разные, — пожимаю плечами я, предварительно помотав головой, дабы отогнать наваждение. — Если кто-то и знает, то только директор. Я думал, тебе не понравится, если одноклассники узнают, ну… — силюсь придумать, как бы получше сформулировать мысль, но Наумов избавляет меня от необходимости подбирать слова. — Ты правильно думал, только то, что происходит сейчас, нравится мне еще меньше, — и уходит в душ, ничего больше не говоря. Все то время, пока я обрабатываю Максиму ссадины и царапины, замораживаю ушибы и наматываю круги по кухне, доказывая, что ужин необходим, несмотря на поздний час, мой брат молчит. Расходимся по спальням мы лишь под утро, и все это время меня не оставляют мысли по поводу того, где же Наумов мог шататься. Отец не звонит, зато Лада является, и, проведя с нами выходные, за которые с губ Макса слетает просто запредельное количество лжи, уезжает лишь в воскресенье вечером. Ложась спать, я точно знаю, что утром не увижу Наумова, и ничуть не удивляюсь, когда так и происходит. Появляется Максим только в пятницу, как раз тогда, когда я стою за школой в компании Андрея да его бравых товарищей, морально готовлюсь заслуженно получить по роже и никак не рассчитываю на то, что Наумов способен в такой момент порадовать своим визитом. Он просто спрыгивает с крыши спортзала, мягко, словно кот, приземляясь между мной и Филипповым. В первые секунды, как бы стыдно ни было это признавать, я даже не понимаю, что происходит. — Андрюха, отойди, — Макс гадко, предвкушающе усмехается в привычной для себя манере, плавно выпрямляясь в полный рост, и в глазах Филиппова мелькает что-то непонятное. — Мак? — в его голосе то ли испуг, то ли удивление. — Ты чего? — Ты разучился понимать русскую речь? — Наумов не говорит — печатает. — Не ссорься со мной, Фил, — его интонация моментально меняется, пропитываясь медовыми нотками — и вот от этого действительно страшно. — Не надо. — Мак, да я даже подумать не мог… — начинает мямлить Андрей, разом весь сникая. — А вот теперь подумай, — хмыкает Максим, перехватывая меня за запястье. — Он мой, — и обращается уже ко мне, уволакивая в сторону оживленной улицы: — Пойдем, Вик. — Это что такое было только что? — глухо шиплю я, устроившись на заднем сидении автобуса. — А что? — вроде бы удивляется Макс, криво усмехаясь. — Вот и я спрашиваю: что? — как же он бесит иной раз — словами не передать! — Ничего, — пожимает плечами Наумов, продолжая улыбаться. — Пришел встретить младшего брата. Я издаю странный нечленораздельный звук, как позже понимаю, призванный выразить всю глубину моего раздражения и злобы, и всю дорогу до четвертого мы с Максом молчим. Он выглядит до неприличия довольным, хоть и весьма помятым, а я не могу определиться, чего хочу больше: вторую бровь ему разбить для симметрии, или ощупать всего просто в салоне автобуса, дабы убедиться в отсутствии переломов. А еще у меня есть вопросы. Много вопросов, но я молчу. Вблизи комбината нервы начинают потихоньку сдавать, и не спросить уже просто выше моих сил. — Кто ты такой, Макс? — М-м? — вроде бы удивляется он, даже останавливается и оглядывается, прикуривая сигарету. — Ладно, перефразирую, — киваю, догоняя его, чтобы идти в ногу. — Куда ты постоянно уходишь, откуда все эти ссадины, почему от тебя чуть ли не шарахается Филиппов и за что у тебя два предупреждения? — Это скучно, — пожимает плечами Максим. — Тебе не понравится. Лучше давай просто погуляем. — А друзья из четвертого уже не подходят тебе для вечерних прогулок? — получается излишне ехидно, но меня так и распирает от раздражения. — Друзья из четвертого сами о себе позаботиться могут, — хмыкает Наумов, сжимая зубами фильтр. — За ними присмотр не нужен, — и странно, но он выглядит таким потерянным, что фраза не звучит как оскорбление. — Что-то случилось? — считаю долгом задать вопрос. — Все время что-то случается, — пожимает плечами Максим, и в его голосе сквозит что-то незнакомое, — каждую минуту. Это жизнь. — Макс, что произошло? — не сдаюсь я. — Князь, ты чего такой приставучий, а? — с досадой бросает он; морщусь и отвожу взгляд, услышав это дурацкое обращение. — Как репей, честное слово. — Не называй меня так, — глухо прошу, глядя куда угодно, лишь бы не на Максима. — Викуля тебе нравилось больше? — со смешком вопрошает он, и это звучит еще гаже. — Или как там Андрюха тебя величал? — Ты хоть иногда можешь быть нормальным? — без особого интереса спрашиваю я. — Ты хоть иногда можешь не заебывать? — в тон мне отзывается Макс. Мы забираемся на уже знакомую крышу и какое-то время просто молча сидим на краю, глядя на золотисто-лиловый горизонт. Я забираю у Максима прикуренную сигарету и, повертев ее в пальцах, затягиваюсь. Он только хмыкает, качая головой, и все так же молчит, а вот меня надолго не хватает. — Наумов, ты зачем пришел сегодня в школу? — все же нарушаю молчание я. — За тобой, — пожимает плечами он и укладывается на линялую кровлю, устраиваясь затылком на переплетенных пальцах. — Я не про то, — мотаю головой и жмурюсь от того, что едкий дым попадает в глаза. — Ты зачем это там устроил? — Всегда пожалуйста, Вик. Обращайся, если что, — язвительно отзывается Максим, прикрывая глаза. — Ты же вроде не хотел, чтобы в школе кто-то знал, — хмыкаю, укладываясь рядом и возвращая ему недокуренную сигарету. — Все равно предки скоро поженятся, и до пизды тогда все «Хотел» — «Не хотел», — Наумов так морщится, словно у него все зубы разом заныли. — А как насчет имиджа гордого одиночки, и все такое? — хорошо бы не ехидничать сейчас, да куда уж мне… — Будем менять имидж, — Макс скашивает взгляд на меня, и в серых глазах отражаются лилово-золотистые всполохи, из-за чего никак не удается разобрать выражение. — Какие-то проблемы? — Да нет вроде, — качаю головой я. — Ну вот и заткнись, — миролюбиво советует Наумов. — Любуйся небом. Молча. Вон какое обворожительное зарево над заводом. Наслаждайся. Тяжелый он человек. Очень тяжелый. И почему это доходит только сейчас?.. — Макс, — тихо зову я, спустя какое-то время, чувствуя, как что-то странно начинает тянуть под ребрами слева. Не иначе, совесть проснулась… — Чего? — хмыкает он, искоса глядя на меня. — Наверное, спасибо, — более по-дурацки это и прозвучать не могло. — Какой сообразительный, — присвистнув, язвительно тянет Наумов. — Наверное, не за что. — Какой язвительный, — черт, надо прекращать это. — Уж каким родился, — пожимает плечами Максим и, улыбаясь, прикрывает глаза. — Ты долго еще косить собираешься? — спрашиваю я, когда полупустым последним автобусом мы добираемся домой. — Тебя же попрут. — Не попрут, — отмахивается Макс, криво усмехаясь. — Ты знаешь, кто моя мать? — Как-то не углублялся в этот вопрос, — честно признаюсь я. — Она очень известный биолог, а так как школа именно с биологическим уклоном, для них чуть ли не честь, что сын профессора Наумовой находится в списке учеников, — ну надо же, прогресс налицо, и братишка даже не язвит. — И не стыдно тебе прикрываться фамилией матери? — мне бы сформулировать как-то иначе, но… — Ну, долг всякого родителя — помочь устроить жизнь своему ребенку, — в голосе Наумова деланное безразличие, но Макс как-то неубедительно играет. — Пусть хоть так моя мать поможет, если на большее она неспособна. — Зачем ты так с ней? — срывается с губ быстрее, чем я успеваю подумать. — И с собой. — Я не знаю, какие у вас отношения с отцом, но, делая выводы из того, что вижу, могу сказать, не очень, — тяжело вздыхает Максим. — Зачем ты так с ним? — Издеваешься? — скептически изогнув бровь, кошусь на него. — Нет, — тихо хмыкает Наумов. — Просто объясняю на примере. — Макс, это другое, — качаю головой я. — Это — то же самое, — почти чеканит он в ответ. — Ты разве еще не понял? Они одинаковые, — и в голосе Максима сквозит досада пополам с горечью. — Как две капли воды. Встретились, бля, два одиночества… А впрочем, ладно, — невесело усмехается Наумов. — Может, это и к лучшему. Закрыли тему. С этого дня что-то неуловимо меняется в моей жизни. Отец почти не дает знать о себе, а вот Лада приезжает каждые выходные. Максим все так же пропадает по воскресеньям, но иногда наведывается в школу даже на пары. Андрей оставляет меня в покое, все одноклассники косятся в мою сторону странно, но держат дистанцию — и на том спасибо. Наумов приходит домой ночевать по средам, но утром исчезает, а вот выходные проводит дома полностью, но никогда не рассказывает, куда уходит потом. Посиделки на крыше становятся привычными, даже, кажется, почти необходимыми. И я почти верю, что все потихоньку начинает налаживаться, но, как оказывается чуть позже, напрасно.