Забыть - чтобы вспомнить

Макс не появляется дома вот уже скоро две недели. Лада тоже сидит в своей лаборатории безвылазно, и за это время звонит лишь дважды, зато Олег присылает сообщение, обещая вскоре вернуться. В пустом доме холодно и тихо. После занятий совершенно не хочется возвращаться в эти стены. Они ассоциируются со здоровенной, хорошо обставленной и удобной одиночкой. Я все чаще ловлю себя на мысли, что жду каждую среду и пятницу, как ждал в детстве праздников или выходных Моро, зная, тогда представится возможность целый день, а может, и не один, провести в компании Этьена. Никогда не думал, что в моей жизни вновь появится человек, которого буду ждать с той же, до смешного нелепой, собачьей преданностью и детской надеждой, с которой когда-то ждал Эта. После того, как Олег увез меня, я еще ждал. Ждал, что Моро приедет. Приедет и заберет меня. И увезет. Но он все не приезжал. Время шло и, повзрослев, я перестал ждать, пообещав себе, что больше никогда, ни за что так не привяжусь ни к кому. Потому что больно. А вот теперь привязался, и даже не понимаю, почему это произошло, в какой момент началось, но точно знаю: я жду Максима. Жду, что он вернется. Как вор, влезет через окно, каким-то чудом обходя систему безопасности, и бесцеремонно, нагло плюхнется на мою кровать, принося с собой запах пыли, дыма, пластика и крови. Но Наумов не возвращается. Доходит до того, что на крышу заброшенного цеха я начинаю ходить, как на работу. Каждый вечер отправляюсь на четвертый, сижу, глядя на очертания комбината вдали, и домой возвращаюсь только последним автобусом. Иначе не усну. Просто не получается. И, зная об этом, сегодня снова направляюсь по знакомому маршруту. В магазине по пути покупаю пачку сигарет и зажигалку, а продавщица даже не интересуется данными. На четвертом они никогда не интересуются, да не только они, может, потому Макс здесь постоянно и ошивается. Жителям этого уровня, кажется, абсолютно наплевать, кто ты и откуда, пока не особо выделяешься на их фоне. И, осознав это, теперь я стараюсь не выделяться. Сегодня Олег обещал явиться домой, и именно поэтому я постарался поскорее смыться оттуда. Отец навряд ли помнит, но сегодня мне исполняется семнадцать. Вот так. Еще десять лет назад появление Олега было бы лучшим подарком, а сейчас даже видеть его не хочется. Мне вообще ничего не надо. Пусть только Максим вернется. Забираюсь на крышу, устраиваюсь на краю, закуриваю и, включив Шопена, бездумно пялюсь на багрово-золотистое зарево над комбинатом, вслушиваясь в музыку. Почему-то кажется, Наумов больше не придет, он просто не вернется, как не вернулся Моро, не из-за того, что с ним что-то приключилось, а из-за… Просто. Отшвыриваю окурок, выдыхаю и прикрываю глаза, подставляя лицо осеннему ветру. За переливами музыки я не слышу ни лязга дырявой сетки, которой обнесен комбинат по периметру, ни шорохов, ни шагов, и, когда кто-то легко касается плеча, меня подкидывает на месте. Даже не успеваю понять, как вскакиваю на ноги и, содрав наушники, оказываюсь лицом к лицу с Наумовым. — Придурок, — выдыхаю с заметным облегчением, испытывая с трудом преодолимое желание осесть прямо на кровлю. — Именно, — с улыбкой отвечает Макс, и мгновенно серьезнеет. — А если бы это был не я?.. Это же четвертый. Забываешься. Одно движение — и ты бы уже хрипел, захлебываясь кровью. Ты чем думаешь, красна девица? — Наумов, ты — придурок, — нестерпимо хочется то ли заржать, то ли обнять его, потому делаю то и другое, даже не задумываясь, и это кажется самым естественным, что только может быть. — А я ждал тебя, — от Максима знакомо пахнет дымом, кровью и пластиком и, похоже, я сжимаю брата в объятиях слишком сильно, потому что он глухо стонет и, проскрежетав зубами, утыкается лбом мне в плечо. — Макс? — обеспокоенно зову я, на автопилоте запуская руки под его куртку и порываясь ощупать всего, дабы убедиться в отсутствии переломов. — Нормально все, — морщится Наумов и в два плавных кошачьих движения оказывается на краю крыши, но я успеваю сквозь ткань футболки нащупать линии повязок, перетягивающих ребра. — Асфальт. — Самое идиотское вранье, которое мне доводилось слышать, — не могу не поделиться наблюдениями, плюхаясь около Максима и искоса скользя по нему взглядом. У Наумова рассечена бровь, темная корочка запекшейся крови над верхней губой, синяк на скуле, разбитые казанки, что в сочетании с многочисленными серебряными кольцами выглядит откровенно жутко, и длинная косая царапина, уходящая под вырез футболки. — Не, самое идиотское было про косяк, — криво усмехается Макс, прикуривая сигарету. — Ты пришел сюда, потому что решил не возвращаться домой? — абсолютно серьезно спрашиваю я, и усмешка с лица Наумова стекает. — Вообще-то, я был дома, — тяжело вздыхает он, — тебя там не обнаружил, зато чуть на глаза бате не попался, и стал прикидывать, куда ты мог податься. Мысль, конечно, показалась крайне дебильной, но другого места, куда бы ты мог пойти, я просто не знаю. — Подожди, так это, получается… — задумчиво тяну, вопросительно глядя на довольно скалящегося Максима, и не рискую верить в правдивость собственной догадки. — Ага, — кивает он, улыбаясь еще шире. — Хотел увидеть тебя. — Зачем? — самый дурацкий вопрос, который только можно задать, но я его все же задаю, поскольку поверить так сразу не могу. — А что, нельзя? — скептически изгибает бровь Наумов. — Мы ж братья. Соскучился. Пару секунд молчу, по выражению лица стараясь определить, сколько правды в его словах, но, не заметив ничего странного, отзываюсь: — И я. Думал, ты уже больше не вернешься. — Ну… — с усмешкой тянет Макс, но я, укладываясь на кровлю, перебиваю его: — Расскажи, где ты был, — не прошу — требую, и сам удивляюсь подобному тону. — На прогулке, — привычно отмахивается Максим. — Это не ответ, — нет уж, на сей раз ты мне все расскажешь, братишка. — Ну зачем тебе знать? — тяжело вздыхает Наумов, возводя обреченный взгляд к пылающему небу. — Затем, что я собираюсь в следующий раз пойти с тобой, — слова срываются с губ так легко, словно были давно заготовлены и просто ждали своего часа, а я поражаюсь твердости, с которой они звучат, но стараюсь, чтобы это по минимуму отражалось на лице. — Князев, я, конечно, и раньше знал, что общаюсь с малахольным, — с ехидной усмешкой начинает Максим, — но теперь, по-моему, ты ебанулся окончательно. Ты ж ни черта не знаешь, о чем говоришь, — качает он головой, глядя на меня, а на дне серых глаз сочувствие мешается с чем-то таким странным, совершенно незнакомым и непонятным. — Это потому, что ты ни черта не рассказываешь, — получается чуть более обиженно, чем мне хотелось бы, но Макс, кажется, реагирует должным образом. — Князь, а ты уверен, что оно тебе надо? — с некоторым недоверием и непониманием интересуется он. — Что ты хочешь знать. — Если спрашиваю, значит, уверен, — твердости и упрямства — хоть отбавляй, и мысленно я уже праздную свою маленькую победу. — Расскажи мне. — Что тебе рассказать, Вик? — Максим моментально меняется в лице, опасно прищуривается, и его взгляд делается волчьим, а я понимаю, что не тут-то было… Скорее всего, проигран не только бой, но и война. — Что за Сетом, с которым я с двенадцати лет дружу, неделю назад катафалк приехал? — он говорит с таким выражением лица, с такой усмешкой и интонацией, что у меня холодок пробегает по спине. — Что его товарищи из Комитета повязали? — он язвит и насмехается, но мне, как никогда, ясно, что за всей этой язвительностью, ехидством и издевкой в голосе кроется настоящее отчаяние. — Интересный рассказ получится, правда? — хмыкает Наумов, отшвыривая недокуренную сигарету. — Или, может, тебе рассказать, что ты сейчас общаешься с агрессивным и опасным нарушителем без паспорта и права пребывания на территории города? — все еще ерничает, и интонация кажется почти привычной, но вот слова меня здорово беспокоят. — О, знаю, — ехидно усмехается Макс, и, надо признать, играет он почти идеально, — наверное, лучше тебе рассказать о несанкционированных экспедициях за пределы города. Или, может, еще что-то более интересное, да, боюсь, ты не готов такое понять… — Так, Наумов, — не выдерживаю я, сам удивляясь, как сейчас тоном похож на Олега, — прекращай язвить, и излагай по порядку. — Эко ты заговорил, Князь, почти как наш папаша, — ехидно тянет Наумов, негромко присвистнув. — Макс! — почти рявкаю, не понимая, с каких пор начал использовать подобные интонации. — По порядку. За что арестовали твоего Сета, как и, главное, зачем ты вырубил идентификатор, и о каких экспедициях ты говоришь? — Сто пятьдесят восьмая, — глухо произносит Максим, выдыхает и никнет плечами. Кажется, весь этот его дурацкий избранный образ трескается и осыпается куда-то на кровлю, оставляя передо мной обыкновенного уставшего мальчишку. Настоящего. — Что — сто пятьдесят восьмая? — не совсем понимаю я. — Ну ты темный, Князь, — тяжко вздыхает он. — Статья. Тебе подробно все объяснять, или измены Родине хватит? — Подожди, так это же… — начинаю лихорадочно соображать, копаясь во всех своих познаниях, и то, что удается вспомнить, отнюдь не радует меня. — Да, — то ли со вздохом, то ли со смешком кивает Наумов, — сразу закрытый суд, а там «Оксиан» или «Форсети». Короче, смертный приговор, можно сказать. — И ничего сделать нельзя? — дурацкий вопрос, дурацкий. Я и сам знаю ответ на него. — А что ты сделаешь, Князь? — недолгим было мое счастье, режим «Ехидная Скотина» снова активизирован. — Это Комитет. — Так, ладно, упуская Сета и Комитет, — мотаю головой, изо всех сил стараясь игнорировать выражение лица и тон Максима, убеждая себя: Наумов не виноват в том, что такой козел, в конце концов, ну, не родился же он козлом — козлом он вырос, потому его винить бессмысленно, и по морде лупить в воспитательных целях тоже бессмысленно, детей воспитывают до двенадцати лет, а сейчас уже поздно, да и мордобой — не метод. — Дальше, пожалуйста. — А что — дальше? — черт, как же хочется съездить ему по роже, наплевав на все доводы здравого смысла… — Сет — тот самый хакер, который и блокировал временно мой паспорт. А экспедиции… — Макс ненадолго задумывается, вероятно, прикидывая в уме, что стоит говорить мне, а что — нет. — Обычные экспедиции за пределы купола. — Это как? — особо глупо хлопаю ресницами я, потому что его слова идут вразрез с тем, что нам твердили предыдущие семнадцать лет. — Это же невозможно без официального разрешения. И потом, зачем вам туда лезть? Там же выжженная пустыня, — Наумов тихо фыркает, давится смехом, очень стараясь не хохотать в голос, но я вижу, что с каждым моим словом ему все труднее, — зона отчуждения, мутанты, повстанцы и… — дальше говорить просто бессмысленно, ибо эта сероглазая скотина громогласно ржет вслух, запрокидывая голову. — Что смешного? — решаю полюбопытствовать, совершенно не разделяя его веселья. — Вик, — с трудом выдыхает Максим, отсмеявшись, — вот мне интересно, ты веришь во все легенды, состряпанные Комитетом, или через одну? — недавнее веселье сменяется мерзкими ехидными нотками, и мне опять до зуда в кулаках хочется вмазать ему. — Веришь в весь тот бред, который льется с экранов и во все то вранье, которым нас в детстве пичкали на уроках истории, — нет, Макса бить нельзя. Во-первых, это бессмысленно. Во-вторых, он сильнее. И, в-третьих, мы братья. Нельзя лупить брата в такой момент. Но, черт, как же хочется… — Макс, я не совсем понимаю, — очень спокойно сообщаю, решив все свои желания затолкать пока поглубже. — Конечно, ты не понимаешь, — его тон моментально меняется, а усмешка превращается в мягкую, почти ласковую улыбку, и это вызывает легкое недоумение. — Ничего другого я и не ждал от такого правильного и неиспорченного мальчика, как ты, — Наумов говорит так ласково, почти с нежностью, что не могу определить, он всерьез, или опять издевается. — Потому тебе не надо во все это вникать и нельзя идти со мной, — грустно улыбается, заправляя мне за ухо прядь челки, упавшую на глаза, и я почти готов поверить, почти… — Такая жизнь не для тебя — это единственное, что тебе стоит знать и понять, — но это предложение, сказанное абсолютно другим, холодным тоном, все портит. — Да? — мне язвительности тоже не занимать, а злость с раздражением еще и подхлестывают. — А какая для меня? — я уже не слежу за тоном, даже не пытаюсь подбирать слова, и вижу перед собой не Макса. — Вечное пребывание в четырех стенах и ожидание невесть чего? — вскакиваю, потому что сидеть рядом с ним не могу, и наматываю круг по крыше. — Поступление в колледж, учеба, работа, женитьба, семья, домик с белым забором да искусственным видом на парк? Вы уже все решили за меня, да? Черт, как же ты похож на Олега… — поморщившись, выдыхаю, останавливаясь, и раздосадовано качаю головой. — Как вы любите все решать за других… — Наумов тяжело вздыхает, плавно встает на ноги и мягкой кошачьей походкой медленно направляется в мою сторону. — А вы поинтересовались, чего хочу я? — раздраженно бросаю, когда он оказывается в двух шагах от меня, и не успеваю себя тормознуть, прежде чем срываюсь на крик: — Да я, может, не хочу так! Мне это все не надо! Я этого не хочу! — А чего ты хочешь, Вик? — крайне спокойно осведомляется Максим и, подходя ближе, легонько сжимает мои плечи. — Ты же даже не понимаешь, на что подпишешься, если пойдешь со мной, — качает головой, невесело усмехается, на миг отводя взгляд, а после заглядывает мне в глаза, и я понимаю: сейчас Наумов настоящий. — Вот там и выясню, если пойду, — веду плечом, но из его рук высвободиться не пытаюсь, а только запрокидываю голову, заглядывая в глаза. — Но я не хочу больше сидеть в пустующем доме, ожидая родителей, которым до меня и дела нет, — очень четко, почти раздельно произношу, надеясь, что до него дойдет. — Я хочу с тобой. — Почему? — нет, он издевается, или действительно не понимает?.. — Не знаю, — пожимаю плечами и отступаю на шаг назад, уходя от прикосновения и отводя взгляд. — Не хочу сидеть и ждать, думая, вернешься ты в этот раз, или нет. Прибили тебя где-то там, или замели, — говорю, чувствуя, как с каждым словом лицо пылает все сильнее, и, осознавая, что если он еще и усмехается сейчас, я точно сквозь землю провалюсь. — Не хочу думать, где ты, что с тобой, когда вернешься, и вернешься ли вообще, — поразительно, но решимости хватает даже запрокинуть голову. — Я хочу это знать, — сообщаю, глядя Максиму в глаза, и не вижу в них привычной насмешки. — А если я больше не уйду? — на полном серьезе спрашивает Наумов, и это звучит так странно, что я даже не рискую поверить. — Что? — Ну, не уйду больше никуда, — легко улыбается он. — Стану исправно посещать занятия, получу аттестат, а после мы вместе уедем учиться куда-то в другой город, подальше от родителей и всего этого. Что тогда? Ты выкинешь из головы всю эту хуйню? — Ты не сможешь так, — отрицательно мотаю головой, все еще не веря, что он сказал подобное, а в то, что сделает, веря еще меньше. — Спорнем? — чуть шире улыбается Макс. — Из-за Сета, Комитета или чего-то там, во что ты вляпался, пока отсутствовал в городе? — я просто не могу не спросить, потому что… Не могу. — Нет, — хмыкнув, пожимает плечами Наумов. — Давай поспорим. Я выиграю. — Ты странный, Макс. — И об этом мне сообщаешь ты? — в его голосе легкая, еле уловимая ирония. — Почти смешно, — Максим вздыхает, качает головой и недолго молчит, что-то прикидывая. — Пойдем домой, Вик, — предлагает он, застегивая куртку. — Там Олег уже давно ждет, — и я согласно киваю, взглянув в темнеющее небо. Это происходит, когда двери с шипением закрываются и предпоследний автобус срывается с места. Я смотрю на серые развалины окраины четвертого, на мелькающие стены, покрытые люминесцентными надписями и, кое-что осознавая, глухо, отрешенно произношу: — Наумов, не надо. — Что? — Макс, наверное, недоумевает, но я даже не смотрю в его сторону. — Не надо, Максим, — сжимаю жетон через два слоя ткани, и на мгновение прикрываю глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я не хочу возвращаться домой, — если спросит, почему, объяснить у меня не получится. В голове ни единой связной мысли. С губ срываются просто чувства, обращенные в звук. — Вить, тебе плохо? — Максим ловит меня за плечи и настойчиво разворачивает лицом к себе, чтобы заглянуть в глаза. — Ты чего, Князь? — Мне хорошо, — мотаю головой и снова отворачиваюсь, потому что его взгляд прожигает. — Но домой нам возвращаться нельзя. — Почему? — вроде бы удивляется Наумов. — Ты будешь смеяться, если попытаюсь объяснить, — тихо отзываюсь, глядя на очертания мелькающих домов. — А ты рискни, — предлагает Максим почти на ухо, и из-за этого я вздрагиваю. — Я не знаю, как, — честно признаюсь и прикрываю глаза, все еще чувствуя прикосновение теплого дыхания к коже. — Вик, — зовет Наумов, теребя рукав моей куртки. — Нам не стоит туда возвращаться, — открывая глаза, с железобетонной уверенностью произношу я. — Брось, Вик, — вздыхает Макс, привычным движением зачесывая назад темную прядь волос, упавшую на лицо, и изображая какую-то непонятную гримасу, призванную, по-видимому, передать всю глубину его непонимания. — Батя, конечно, еще тот подарок судьбы, но так как он почтил наш дом своим визитом, мы обязаны хотя бы ненадолго показаться. Из автобуса мы выбираемся за два квартала до дома, и молча шагаем по тускло освещенным тротуарам. Макс выглядит абсолютно спокойным и собранным, я же чувствую, как сердце колотится, едва ли не ломая ребра, и воздуха в легких не хватает, но, тем не менее, упрямо ползу вперед, ни слова не говоря. Если скажу Наумову, он спросит, из-за чего, а у меня нет ответа на этот вопрос. Все проходит в тот миг, когда мы останавливаемся возле незапертой калитки. — Максим, — тихо зову, скашивая взгляд на него. — Что-то не так, — хрипло отзывается он, и я присматриваюсь к дому. — Иллюминация, — доходит-таки до меня, а перед глазами мелькает странная картинка: темные пятна на светлом камуфляже, теплая кровь, обращающая придорожную пыль в грязь, и то ли отец, то ли Максим, прижимающий косынку к ране в боку. — Князь! — ору я, и только уже мчась к входной двери, осознаю, как странно это прозвучало, но додумать не успеваю. — Князев, стоять, — шипит Макс, перехватывая меня поперек солнечного сплетения. — Ты куда рванул, инвалид? — Я не инвалид! — отвечаю таким же шипение, правда, более яростным. — Станешь, — обещает Наумов. — Если и дальше будешь вести себя как самонадеянный бессмертный распиздяй, — отпустив меня, делает шаг вбок, толкая незапертую дверь. — За мной. След в след, — и ныряет во тьму коридора. Здраво рассудив, решаю поступать, как было велено и, все еще пытаясь осмыслить, что произошло несколькими минутами ранее, шагаю за Максом во мрак, да так и застываю, глубоко вдыхая прохладный воздух, слабо пахнущий перегретым пластиком и кровью. У двери тускло мерцает экран и красным светодиодом мигает панель управления системой безопасности, над которой замирает Наумов, начиная глухо и злобно материться, но я почти не разбираю его слов. Словно на автопилоте, делаю несколько шагов в сторону комнаты, каким-то краем сознания отмечая, что свет не зажегся, и под подошвами ботинок что-то трещит. Застываю посреди гостиной, когда лампы, тихо потрескивая, включаются, заливая помещение тусклым светом, и понимаю, что под ногами что-то мерзко хлюпает. Лишь спустя какое-то время, когда глаза привыкают к свету, удается разглядеть здоровенное багровое пятно на светлом покрытии. Макс все еще шипит матом где-то около входной двери, а я окидываю взглядом развороченную комнату и решаю на пробу позвать: — Олег! — но и так знаю, что его здесь нет. Какая-то часть моего сознания мерзким голосом со злорадными нотками, посмеиваясь, заявляет, что его, может, нет в принципе уже. Слишком много крови. Если она принадлежит ему, мой отец давно уже не дышит. Черт… Глубоко вдыхаю в очередной раз и, прислонившись плечом к стене, начинаю лихорадочно соображать. Мысли путаются и наотрез отказываются выстраиваться в один ряд, а от тяжелого солоноватого запаха крови начинает кружиться голова. Что же делать?.. Нужно сообщить Ладе, осмотреть дом, вызвать полицию и включить систему очистки. Багровое на светлом здорово действует на нервы. Или не включать… А Лада… Что Ладе сказать?.. — Вик, ты спать тут надумал? — Наумов хорошенько встряхивает меня за плечи, и это немного возвращает ощущение реальности. — Князев, — обеспокоенно зовет, заглядывая в глаза, а я думаю о том, где он научился так тихо подкрадываться, как кот… — Але, братан! — хлесткая обжигающая пощечина вышвыривает меня в реальность полностью и сразу. Даже вздрагиваю и окидываю Макса взглядом, в котором негодование, наверное, мешается с недоумением. — Ты чего дерешься? — А ты чего застыл? — скептически изгибает бровь он. — После поиграешь в глубоко шокированную девицу, а сейчас когти рвать надо. — Какие когти?.. — морщусь я, сжимая занывшие виски кончиками пальцев. — Зачем? Надо полицию вызвать и Ладе сообщить. — Ага, фараоны твоего звонка так и ждут, — язвительно хмыкает Максим. — Системе почти пиздец, записи повреждены, но отчасти сохранились. И знаешь, кто к нам в гости забегал? — Кто? — чисто автоматически задаю вопрос я, не испытывая ни малейшего любопытства и вообще плохо понимая, что здесь происходит. — Двенадцатый Отдел — комитетские шавки. И они действовали абсолютно открыто. Тебя это ни на какие соображения не наталкивает? — А должно? — как-то заторможено отзываюсь, снизу вверх глядя в холодные ртутные глаза. Нет, я не издеваюсь, просто действительно не понимаю. — Так, Князев, завязывай тупить и вникай с первого раза, — раздраженно бросает Наумов, машинально зачесывая назад прядь волос, упавшую на лицо. — Ты знаешь, чем промышлял наш папаша? — А?.. — нет, честно, я не издеваюсь. — Князь, — угрожающе начинает Макс, разминая кулаки. — Я не знаю, — пожимаю плечами и на миг прикрываю глаза, чувствуя, как вся усталость, скопившаяся за день, начинает давить на плечи. — А если в табло? — с долей скептицизма интересуется Максим. — Все равно не знаю, — невесело усмехаюсь я. — Что делать будем? — Ну, уж точно не звонить в полицию, — отражает мою усмешку Наумов. — Большей дурости и придумать нельзя. — Тогда что? — Значит, слушай внимательно, Князев, — прикинув что-то в уме, начинает он, — то, что здесь произошло, не могло приключиться из-за меня, да и, приходи они по мою душу, Олега бы не замели. Остается только один вариант: он занимался чем-то весьма интересным, потому Комитет и направил сюда ребят из Двенадцатого Отдела. Эти орлы просто так не появляются, и появление их, как правило — это предвестие капитальных проблем, потому, оставаясь здесь, мы лучше никому не сделаем. — Так что ты предлагаешь? — я что-то очень плохо соображаю, кажется, даже не соображаю почти… — Куда нам идти, если в полицию нельзя? — К Ладе, — пожимает плечами Макс. — Может, она знает что-то. Да и, чего уж там, она сообразит быстрее, что нужно делать в подобной ситуации, и как можно помочь Олегу. Поступим так, — он бросает взгляд на слабо светящийся экран коммуникатора на левой руке. — До последнего автобуса еще пятнадцать минут. Шевели цырлами и мозгами, лишнего не бери, но рассчитывай на то, что в это дом мы можем больше не вернуться. У тебя на сборы десять минут, после выдвигаемся. Вопросы? — Нет, — отрицательно мотаю головой я. — Тогда какого ты еще здесь?! — рявкает Наумов, и это, пусть отчасти, но приводит меня в чувство. Наверху я оказываюсь невероятно быстро и, стоя посреди комнаты, понимаю, что собирать-то мне и нечего. Планшет и коммуникатор всегда в сумке, к ним летит еще несколько карт, и на этом все сборы заканчиваются, а Макс все еще грохочет чем-то у себя. Он встречает меня посреди коридора, когда, закрыв дверь, я уже направляюсь в сторону его комнаты. — Готов? — спрашивает Максим, поправляя лямку рюкзака на плече, на что я только киваю, а в голове вертятся мысли насчет абсурда и бардака, которые точно не стоит озвучивать. — Тогда погнали. Только сидя в практически пустом автобусе, я осознаю, что меня колотит. Просто трясет, как в лихорадке, и ничего с этим сделать не получается. — Князь, не дрейфь, — Наумов пытается ободряюще улыбнуться, что получается у него откровенно паршиво, и накрывает мои подрагивающие пальцы своей теплой ладонью. — Прорвемся, — и по выражению лица Максима становится ясно, что он не верит ни единому своему слову. — В конце концов, могло быть хуже. Киваю, прикрывая глаза, а сам думаю, что хуже быть не могло. Потому что некуда — хуже. Если Олега пас Комитет, и за ним действительно пожаловали агенты Двенадцатого, то мы в дерьме по самые уши. Все. Всей семьей. Тут не помогут ни связи, ни адвокаты. Что бы мой отец там ни натворил, мы не сможем его вытащить. Это, в лучшем случае, лагерь в каком-нибудь глухом Зажопье, а в худшем — «Оксиан» или «Форсети». Неизвестно, когда мы после этого увидим Олега, и увидим ли вообще. В голове немного проясняется, только когда мы оказываемся около КПП при входе на территорию лаборатории, и Макс, после иридосканирования, открывает замок магнитным пропуском. — Как? — только и выдавливаю из себя я. — Летняя подработка, — пожимает плечами Наумов. — Мне якобы практика, а Ладе — радость от встречи хотя бы раз в две недели. Я все еще числюсь здесь лаборантом. — И это с двумя-то предупреждениями? — глухо хмыкаю, шагая за Максом по аккуратной аллее, направляясь к главному корпусу. — Один из ведущих профессоров — мой поручитель, — усмехается Максим. — Все путем. Не дергайся лишний раз. Пустующие длинные и стерильные коридоры главного корпуса навевают тоску и уныние. Когда я жил на территории «Востока» с Моро, помню, там всегда было людно и даже несколько шумно. Здесь не так. До ненормального пусто, может, из-за позднего часа, и тихо, как в склепе. Мы лифтом поднимаемся на восьмой этаж, и начинаем петлять по лабиринтам коридоров. Сам здесь я бы точно запутался. Все искристо-белое, до рези в глазах, и поразительно одинаковое, потому, полагаясь на знания Наумова, даже не пытаюсь запоминать маршрут, просто молча плетусь следом, ловя себя на мысли, что это непонятное чувство вернулось. Мне совсем не хочется идти к Ладе. Более того — я бы прямо сейчас развернулся, да и рванул куда подальше, только это будет совсем уж странным, к тому же, нам больше некуда пойти. — Почти на месте, — сообщает Максим, оглядываясь на меня, и привычным движением прикладывает ладонь к панели сканера. — Ты чего-то потух совсем, Князь. — Не надо, — только и успеваю выдохнуть я, до того, как все шесть зеленых светодиодов загораются, с шипением открывается дверь, и мерзкий, тошнотворный запах теплой крови шибает в нос. — Поздно, — произношу глухо, и понимаю, что меня вот-вот стошнит. — Че за хня?.. — тихо и как-то неверяще тянет Наумов, медленно, чертовски медленно поворачиваясь в сторону открывшейся двери. Крови слишком много. Она кажется неуместно темной, застывая вязкими лужами на стерильно-чистом лабораторном полу. Густые же потеки на тускло мерцающих настенных дисплеях выглядят слишком яркими, и их хочется стереть, отмыть. Немедленно. Тяжелый запах въедается в кожу почти моментально, металлическим привкусом оседая на губах и вызывая с трудом сдерживаемые рвотные позывы. Наумов что-то говорит, шагая внутрь помещения, а я так и замираю на пороге, неверяще глядя на молодого красноволосого парня, раскинувшегося на полу в двух шагах от меня и застывшего в неестественной позе. Он, совершенно точно, мертв. Это несложно определить по пустому взгляду остекленевших глаз, да приличной багровой луже. Сколько ему лет?.. Было. Он, наверное, чуть старше нас с Максом. Красные волосы потемнели, пропитавшись кровью; халат и рубашка прилипли к телу, капли крови багровыми бусинами застыли на бледном лице — и, мне кажется, я уже видел все это прежде. Видел темные лужи на светлом полу, видел потеки на стенах и алеющие пятна на белых халатах, видел остывающие тела и мечущегося между ними Максима, матерящегося и пытающегося нащупать пульс. А может, не Максима?.. Не знаю… У него тогда волосы были короче. Тяжело вдыхаю, изо всех сил борясь с приступами тошноты, и решительно шагаю в помещение, направляясь к Максу и стараясь не запоминать. Не запоминать лаборанта в багровой луже, и светловолосую женщину в белом халате, лежащую лицом в пол, и пожилого мужчину в разбитых очках. Я не хочу всего этого помнить, но оно, как назло, мгновенно въедается в память, как этот солоноватый запах — в стены. Датчики, экраны, писк приборов, погром — все такое знакомое и незнакомое… Этого всего ведь нет, правда?.. Ведь, правда же, нет? Этьен, разбуди меня. Сжимаю кулаки до белеющих костяшек, впиваясь в ладони короткими ногтями, и отчетливо осознаю, что я не сплю, а если не сплю… — Макс, — зову тихо, понимая, что перед глазами все начинает расплываться. — Лада?.. Она… — Нет ее здесь, — на выдохе отвечает Наумов, выпрямляясь и вытирая перепачканную кровью ладонь о пятнистую ткань брюк. — Значит, жива, — с тяжелым вздохом заключаю я, борясь с навязчивым желанием осесть на пол, просто в кровавую лужу около стола. — Не знаю, — мотает головой Макс. — Теперь точно надо звонить в полицию, — говорю я, и Наумов хмурится, но не в ответ на мои слова. Подбирается весь, настораживается и прислушивается невесть к чему. — Максим, — зову, искренне не понимая, чего это он, и в этот момент над головой раздается мерзкий раздражающий вой сирены, Макс меняется в лице моментально, в два широких прыжка оказывается возле двери, двинув ногой по панели электронного замка, рявкает: — Бежим! — и, ухватив меня за запястье, тащит куда-то вперед через разгромленную лабораторию, оранжерею, какие-то светлые помещения и комнаты отдыха. Мы мчимся по каким-то белым коридорам, летим вниз по ступенькам, и у меня в глазах рябит от мелькания лестничных пролетов, бежим через какой-то склад, с такой скоростью, что даже разглядеть что-либо не представляется возможным, влетаем в темный подвал, насквозь пропахший медикаментами, и, преодолев его, выскакиваем на пустырь. Гул сирен, лай собак, крики и свист где-то за спиной — все смешивается, утопая в стуке колес и вое осеннего ветра. Свет прожекторов слепит, разрывая ночную тьму. Я почти не разбираю дороги, и не падаю лишь потому, что Макс волочит вперед, стальной хваткой сомкнув пальцы на моем запястье. То ли от шока, то ли от чрезмерно настойчивых попыток осмыслить происходящее — не знаю, от чего, но мозг просто отказывается обрабатывать поступившую информацию, мысли начинают путаться, смешиваясь друг с дружкой, и лишь одна из них звучит в сознании невероятно четко: «Такой глубокой, темной и непролазной задницы у меня в жизни не случалось никогда… Интересно, а случалась ли она у Наумова?.. Навряд ли я когда-нибудь об этом узнаю». — Князев, реще! — орет Максим, оттягивая вверх сетку ограждения, и это заставляет меня вернуться в реальность. Ныряю в образовавшееся отверстие, и успеваю окинуть взглядом территорию, пока Макс, матерясь, проскальзывает за мной, оставляя лоскут от куртки на ограде. Колючка, вышки, прожекторы, впереди семафорные огни и железнодорожные пути, слева какая-то чахлая посадка, справа непонятные строения, смахивающие на ангары. Черт… Где это мы?.. Лай собак становится все громче, как и топот со свистом где-то позади. — Вешалка, — тяжело дыша, заключает Наумов и, ухватив меня за руку, срывается с места. — Князь, шевели жопой! — он тащит меня куда-то в сторону путей и грохочущего поезда. Я едва поспеваю, чувствуя, что дыхания не хватает даже чтобы попытаться как-то возразить, а сердце колотится где-то в горле. В глазах темнеет, в ушах шумит кровь, и, кажется, я близок к обмороку, когда мы каким-то чудом заскакиваем в пустующий вагон для перевозки скота. Не знаю, сколько времени провожу, упираясь спиной в грубо сколоченные доски, слушая стук колес, шум напустившегося дождя да скрежет металла, и чувствуя как-то ли от тряски, то ли от стресса тошнота подкатывает к горлу. Честно пытаюсь осмыслить и как-то проанализировать происходящее и произошедшее, но ничего не получается. Это просто не укладывается у меня в голове. Перед глазами не вагонная темень, разбавленная рыжим огоньком тлеющей сигареты Максима, а кровавые темные лужи на белом лабораторном полу, пустой взгляд остекленевших глаз одного из лаборантов, белые коридоры, залитые светом люминесцентных ламп, да разгром, царивший в нашем доме. Я не знаю, где сейчас Олег с Ладой и что с ними, не знаю, куда несет нас этот поезд и что теперь делать дальше, но точно знаю только одно: моя жизнь никогда не станет такой, как прежде. Теперь она разделилась на то, что было до сего дня, и то, что будет после.