Забыть - чтобы вспомнить

Более-менее очухиваюсь я только на пороге какого-то захолустного бара, судя по всему, где-то на четвертом, когда Наумов в очередной раз встряхивает меня за плечи, заглядывая в глаза. — Князь, да ты слышал, что я говорил?! — раздраженно осведомляется он, а на дне ртутных глаз плещется неприкрытое бешенство, мешающееся со злостью. — А?.. — особо тупо хлопаю ресницами я. — Пиздец какой-то, — с тяжелым вздохом резюмирует Макс, возводя взгляд к темному небу. — Вик, я, конечно, понимаю, что ты слегка в ахуе, но от скорости работы соображалки сейчас напрямую зависит наша дальнейшая судьба потому… — честно пытается говорить спокойно, но ему это не удается. — Мать твою, вникай, когда я пытаюсь что-то до тебя донести! — Так что ты там говорил?.. — снизу вверх глядя на него, тихо интересуюсь я, надеясь только на то, что сейчас меня защищает тот самый гребаный фактор обаятельности, который последние годы жизни только проблемы создавал. Пора бы ему и пользу приносить. — Князев, — очень тихо и поразительно спокойно, с ласковой улыбкой, напоминающей волчий оскал, начинает Максим, — добром прошу: не доводи меня до греха, — и, круто развернувшись, делает несколько шагов в сторону старой двери. — Макс, — даже не успеваю понять, как смыкаю пальцы на его запястье, — подожди. Я не специально. Прости. Ты не мог бы повторить еще раз? — Во-первых, никогда не хватай так за руки, — все с той же интонацией произносит он, не пытаясь высвободить запястье или повернуться ко мне, — у меня реакция может быть неадекватной. И быстрее, чем я сумею себя тормознуть, ты огребешь по первое число. Инстинкты, которые сильнее меня. Помни о них и не испытывай судьбу. Теперь, что касается всего прочего, — он все-таки легко высвобождает руку и, крутанувшись, оказывается со мной лицом к лицу, — думаю, красна девица, даже ты понимаешь, в каком мы дерьме. В кратчайшие сроки нужно что-то предпринимать, иначе количество оного в нашей жизни начнет возрастать в геометрической прогрессии. У меня есть несколько идей, но для их воплощения в жизнь необходимо встретиться с некоторыми людьми. Твоя задача — тихо сидеть и не отсвечивать. Если все сложится так, как я планирую, после расскажу, что будем делать дальше. Вопросы? — Нет. — Ну и славно, — Максим толкает дверь под мигающей красно-синей неоновой вывеской и решительно шагает в прокуренное помещение. Глубоко вдыхаю и следую за ним, здраво рассудив, что лучше пока его не трогать. Бар оказывается небольшим, довольно старым и оформленным в стиле золотой лихорадки. Десятка два столиков, треть из которых пустует, человек двенадцать выпивох, мирно общающихся между собой, барная стойка с теплой золотистой подсветкой и приглушенный джаз, льющийся из старого музыкального автомата. — Мак!!! — стоит двери закрыться, размахивая руками, орет из-за барной стойки то ли очень молоденький мальчик, то ли очень курящая девочка — по голосу не понять. По внешнему виду — тоже. У этого существа длинные платиновые волосы, струящиеся по плечам и достигающие поясницы, один огромный янтарный глаз, второй закрыт черной повязкой, тонкие черты лица, узкие плечи. И белая рубашка с галстуком-бабочкой ему совсем не идет. — Привет, Ай, — тяжко вздыхает Наумов, подходя к стойке. — Ты чего орешь? Всех гостей распугаешь. — Ой, да брось, они ж в хламину, — улыбается это нечто, сверкая янтарным глазом. — Иди, скажу что-то, — хрупким пальчиком с аккуратным черным ноготком манит склониться ниже, улыбаясь при этом, как мне кажется, совсем плотоядно, и Макс с тяжелым вздохом подчиняется. Это создание молниеносно сгребает в горсть ткань куртки у него на груди, и утягивает Наумова в далеко не дружеский поцелуй. — Люди же смотрят, — шипит Максим, отстранившись. — Ты опять напрашиваешься? — Меня сегодня сменят в полночь, — легко улыбается Ай чуть припухшими покрасневшими губами. — Тебе как обычно? — Да, пожалуй, — после недолгих раздумий, отвечает Наумов. — А Олесь у себя? — Значит, опять дела, — тяжело вздыхает бармен, пододвигая ему высокий стакан с мутновато-зеленым напитком. — А я соскучился, между прочим, — и я решаю напомнить о себе тактичным покашливанием, потому что, Макс, может, и забыл, что не один, и что мы в кромешной непролазной жопе, поскольку явление для него это привычное, а вот мне осознание сего факта совершенно не дает покоя. — Ой, так он с тобой? — то ли удивленно, то ли восторженно интересуется Ай, очень хищно скалясь. — Какой хорошенький. Что ты будешь пить, прелесть? — вопрошает он, обращаясь, как видимо, ко мне. — Притормози, — морщится Наумов. — Ты не в его вкусе, и того, что ему можно пить, у вас не наливают. — Какой ты грубый, Мак, — наигранно-обиженным тоном отзывается бармен. — Может, это потому что ты на мой вопрос не ответил, — хмыкает Максим и в два глотка осушает свой стакан. — Ну, ты же знаешь, наш хозяин — зверь ночной, — у этого парня такая улыбка, что мне непроизвольно хочется забежать куда подальше. — Он еще спит. — А Инди? — О, эта наверху, — Ай кивает в сторону перил и ряда виднеющихся дверей, покрытых потускневшей вишневой краской. — Хочешь, ступай, в кабинете поищи. Думаю, она там. — Присмотришь за ним? — Наумов скашивает взгляд в мою сторону. — Я на пару минут. — Без вопросов, — с улыбкой отзывается парнишка, и мне от этой улыбки дурно делается. А может, и не от нее вовсе… Просто дурно. — Присядь в уголке за свободный столик, и не отсвечивай, — рекомендует Максим, хлопает меня по плечу и, обогнув бар, припускается наверх через две ступеньки. Вздыхаю и, оглядев помещение, безрадостно плетусь к самому дальнему свободному столику, потому что ничего другого мне не остается. Душно, голова кружится, не продохнуть от смеси запахов спиртного, табачного дыма и еще чего-то тошнотворно-сладкого. Хочется на воздух, к прохладе осенней ночи, но мне сказали сидеть — я и устраиваюсь за столом. Макс и так выглядит не слишком спокойным, хотя заметно, что старается держать себя в руках. Кто знает, что сейчас может стать последней каплей. Думаю, лучше его не злить. Лучше тихо посидеть и поосмотреться. Алкоголики мирно выпивают, негромко общаясь между собой, тихонько играет музыка, ничего особенного не происходит, и я минут через пятнадцать принимаюсь размышлять, куда там Макса понесло. Еще через несколько минут, наблюдая, как Ай, плотоядно ухмыляясь, направляется ко мне со стаканом какого-то малинового пойла, начинаю подумывать, что Наумову пора бы и вернуться, но мысль эту закончить не успеваю. — Прелесть, ты чего такой убитый? — интересуется бармен, опуская стакан на стол передо мной. — Аж смотреть больно. Включить тебе музычку? — Спасибо, но, может, как-нибудь потом, — пожимаю плечами я. — Устал, — хмыкает Ай. — Ну, так выпей, расслабься. Мак там надолго. Если что понадобится — дай знать, — и уходит к автомату, недолго возится, пока одна песня не сменяет другую, вздыхает и топает к стойке. Сижу, никого не трогаю, потягиваю слабо пахнущий спиртом и малиной напиток, разглядывая рабочих, мирно набирающихся после трудового дня, и только теперь, в относительно спокойной обстановке, понимаю, насколько же сильно вымотался. Ощущение покоя резко сменяется предчувствием грядущих неприятностей, когда со стороны входа доносится хриплый гогот, мешающийся с отборной матерщиной да возгласами на незнакомом языке, Ай замирает за барной стойкой, стремительно меняясь в лице, а дверь позади меня с грохотом открывается. Сижу. Все еще смирно. Все еще никого не трогая. Ну, подумаешь, бармен лицом стал бледнее мела, и теперь лихорадочно ищет кого-то взглядом. Местный контингент как пил, так и пьет. Спокойно. Значит, нечего дергаться. — Ай, — доносится со стороны двери премерзкий прокуренный голос, — радость моя! Ты сегодня здесь?! — вроде бы удивляется темноволосый и очень нечистоплотный на вид мужик откровенно бандитской наружности, направляясь в сторону стойки, сопровождаемый троицей таких же, по-видимому, незнакомых с гигиеной товарищей. — А где твой сменщик? — он тормозит возле стойки, и я вижу, как Ай бледнеет еще сильнее, хотя, казалось бы, сильнее некуда. — Тебе лучше знать, — отзывается бармен, делая вид, что крайне занят срочными и очень важными делами, подхватывает полотенце и направляется к одному из пустующих столиков. Отворачиваюсь, полностью сосредотачивая внимание на содержимом своего стакана. Нечего впутываться. Они сами разберутся. Разберутся же?.. Конечно, разберутся. Несмотря на то, что Ай выглядит хрупким, он ведь не девушка и уже далеко не ребенок. Из-за спины доносится скрежет, с которым ножки стула проезжаются по полу, звон бьющегося стекла, возмущенный возглас и дружное ржание. — Блэйз, отвали! — кажется, в голосе бармена слышны истеричные нотки, паника так и прорывается. Спокойно, Вик. Просто спокойно. Это не твое дело. — Говоришь, не знаешь, где Рики? — издевательский вопрос Блэйза сопровождается неразборчивым, но явно одобрительным хрюканьем товарищей, а я напрягаюсь, расправляя плечи, и мысленно уговариваю себя не лезть — просто не впутываться, ну не надо оно мне, не надо. — Значит, займешь сегодня его место, — раздается хоровое ржание, испуганный возглас — и доводы здравого смысла дружно летят к чертям. — Эй! — даже не думая, что делаю, бросаю довольно громко, выпрямляясь на стуле, но в сторону веселой компании не поворачиваясь. — Блэйз, да?.. — это мой голос сейчас так звучит? — А почему бы тебе, Блэйз, не прислушаться к совету парня, и не съебаться туда, откуда примудохал, захватив друзей с собой? — что я несу??? — А это еще кто? — вроде бы удивляется Блэйз и, судя по звукам, направляется в мою сторону. — Я тебя тут не видел раньше, — звучит совсем близко, а я сижу, все так же, спокойно, не оборачиваясь. — Шибко борзый нашелся? — тяжелая ладонь ложится на мое плечо, ощутимо сжимает — и все, этого хватает. Будто кто выключателем щелкает. Перед глазами красная пелена, в голове ни единой связной мысли, и я действую только на голых инстинктах. Перехватываю за запястье, выворачиваю руку вбок, подскакиваю и, пока немного обалдевший Блэйз пытается сообразить что-то, успеваю основанием ладони засветить ему в подбородок. Что-то приглушенно хрустит, больно резвый товарищ, так неосмотрительно вторгшийся в мое личное пространство, улетает на пол, по пути увлекая за собой несколько стульев и с грохотом приземляясь под столик, видимо, основательно приложившись затылком, а я не могу понять, как это вышло. Да и некогда особо понимать, потому что его друзья, чей вид совсем не внушает радости, вероятно, весьма огорченные таким развитием событий, решают вступиться за собутыльника и начинают надвигаться на меня. Это происходит в считанные секунды. Я не задумываюсь о том, что делаю, не рассчитываю, не оцениваю — просто делаю, и все, абсолютно точно зная, как. Один из бравых ребят, напоминающий шкаф с антресолями, из тех, которые можно увидеть только на старых фотографиях, невесть на что полагаясь, летит в мою сторону. Все происходит с такой скоростью, что я просто не успеваю понять, как подставляю блоки, ухожу влево, впечатываю кулак в челюсть противника, умудряюсь двинуть ногой под дых второму подоспевшему молодчику, ловким прыжком ухожу от третьего и, попутно прихватив нержавеющую тарелку, перекатываюсь через столешницу. Резким движением провожу краем посудины по торцу стола, металл скрежещет о металл, и в следующий миг, когда третий мужик, подступившись, прыгает на меня, ухитряюсь этим самым острым краем наискось прочертить ему по роже и, отскочив, ударом ноги отправляю дезориентированного урода отдыхать под столом в компании первого товарища. Отвлекшись, не успеваю среагировать, когда один из оставшейся парочки перехватывает меня поперек груди. Тарелка со звоном летит на пол, а второй подоспевает во время, и я чувствую, как от прилетевшего удара рот наполняется солоноватой кровью, в ушах начинает звенеть, а картинка окружающего пространства расплывается перед глазами. Каким-то чудом, даже не знаю, каким, умудряюсь изловчиться и двинуть в пах тому, который так удачно съездил мне по морде. Пока мужик стонет, корчится и живописно матерится на полу, бью локтями в грудь второго и, с горем пополам вывернувшись из захвата, ухожу вбок, но противник как-то слишком быстро восстанавливает дыхание и замахивается для удара. Под руку подворачивается стул. Даже не успеваю задуматься, и наблюдаю, будто со стороны, как ни в чем не повинный предмет мебели с треском разлетается, встретившись с плечом и, отчасти, башкой бугая, а сам мужик падает на пол. И только теперь, когда пелена перед глазами исчезает, слегка пошатнувшись, с трудом разжимаю пальцы, выпуская из рук спинку, оставшуюся от раскуроченного стула, осознаю, что натворил, и слышу за спиной гневный выкрик Максима: — Князь! — братишка подлетает ко мне, разворачивает за плечи, на миг заглядывает в лицо, и только после этого окидывает оценивающим взглядом стонущих на полу дебоширов. — Че за хня? — очень серьезно интересуется он. — Упс, — выдыхаю я, натянуто улыбаясь и зачем-то стараясь казаться как можно меньше. — Тебя и на пять минут нельзя оставить, — раздраженно начинает Максим, скользя ладонями по моим плечам, груди и ребрам, и, кажется, не отдавая себе отчета в собственных действиях. — Ты хоть понимаешь… — Какой бардак вы развели в моем баре, — раздается откуда-то сверху негромкий хрипловатый голос, и через мгновение с перил второго этажа легко спрыгивает темноволосый мужчина, одетый во все черное, и приземляется в паре шагов от Наумова, аккурат меж двух корчащихся алконавтов. — Прости, Олесь, — виновато начинает Макс. — Это получилось случайно. — Мак, у тебя все случайно получается, — качает головой, как я понимаю, хозяин бара, и окидывает Наумова, наверное, укоризненным взглядом, но глаз не разглядеть за темными стеклами очков. — Я бы мог еще спокойно поспать пару часов, если бы вы не подняли тут такой кипиш. — Да какой кипиш? — устало и очень натянуто улыбается Максим. — Гляди, все тихо. До меня крайне медленно доходит, что Наумов прав. Все действительно тихо. Совсем тихо. Все мирные алкаши, которых наберется человек десять, как сидели за своими столиками, так и сидят, но теперь не издают ни звука. Автомат молчит, а Ай на рабочем месте, совершенно спокойный, как ни в чем не бывало. И только заставка криминальной хроники орет с экрана над барной стойкой. — Ай, — поморщившись, бросает Олесь, — ради всего святого, убавь звук! — потирает виски, и добавляет. — И налей гостям выпить в качестве извинения. — А с этими что будем делать? — хмыкает Максим, косясь на мужиков на полу, постанывающих и совершающих слабые телодвижения. — Пусть отдыхают, — пожимает плечами Олесь. — Я говорил Блэйзу в прошлый раз, что не стоит со своими ребятами приходить в мой бар. Он не внял. Сам виноват, — и, поморщившись, оглядывается в сторону барной стойки. — Ай, я кому сказал вырубить эту… — да так и замолкает, потому что на экране в этот момент возникает физиономия Максима. — Сегодня в двадцать два двадцать пять группой террористов было совершено нападение на одну из лабораторий второго сектора. Количество жертв… — смысл слов доходит до меня не полностью и не сразу; террористы, нападение… А при чем тут рожа Наумова на весь экран?.. — Комиссариатом на данный момент установлена личность и идентификационный номер лишь одного из нарушителей. Директор Богатырев, от лица Центрального Комитета Безопасности, благодарит граждан за понимание и просит содействия в поимке преступника. Всех, желающих помочь и осведомленных о местонахождение Наумова Максима Олеговича, идентификационный номер — 4317, просьба обращаться по номеру или адресу, указанному в правом верхнем углу экрана. Подозреваемый может быть вооружен, агрессивен и очень опасен. Комиссариат просит проявлять бдительность и осторожность. — Мак… — угрожающе начинает Олесь, медленно, чертовски медленно поворачиваясь в нашу сторону, — хочешь сказать, это тоже получилось случайно? — Да, — абсолютно невозмутимо отзывается Максим. — И что ты теперь делать собираешься? — устало интересуется хозяин бара. — То же, что и раньше, — пожимает плечами Наумов. — Прогуляюсь. Нужна амуниция. Поможешь? — А у меня есть варианты? — скептически хмыкает Олесь. — Варианты есть всегда, — дружелюбно и даже как-то тепло улыбается Макс. — Да, конечно, — фыркает его собеседник. — Долги возвращать надо. За мной, — и, круто развернувшись, направляется в сторону лестницы возле бара. Около нее оказывается дверь, за которой обнаруживается еще десятка два темных ступенек, ведущих куда-то вниз. Я ни черта не вижу, и полагаюсь только на Максима, уверенно шагающего следом за Олесем, которому, кажется, тоже вовсе не нужен свет. Раздается писк, на стене вдоль сканера поочередно зажигаются шесть зеленых светодиодов, с шипением открывается дверь, и лишь после этого с характерными щелчками зажигаются лампы, являя нашим взорам приличных размеров бункер, располагающийся под баром. Медленно шагаю следом за Наумовым, озираясь по сторонам, и не наблюдая ничего интересного. Кругом только ящики. Пирамиды серо-зеленых ящиков с непонятной маркировкой, но, кажется, я что-то такое уже где-то видел. — Милости прошу, — говорит Олесь, останавливаясь и разводя руками. — Выбирай, что на тебя смотрит, но учти, что я больше ничем помочь не смогу. Все равно Лютера придется навестить. — По ходу разберемся, — отзывается Наумов и, присмотревшись, направляется к одной из пирамид слева. — Нам нужно что-то легкое и компактное, желательно, с запасными батареями. — Тебе посоветовать? — скептически хмыкает его собеседник, прислоняясь спиной к одному из внушительных ящиков. — Не, — с усмешкой отмахивается Максим. — Сам справлюсь, — он открывает один из ящиков, заглядывает туда, хмыкает и оглядывается на меня. — Стрелять умеешь, красна девица? — А?.. — признаться честно, его вопрос вгоняет меня в состояние легкого шока. — Охуенно… — с тяжелым вздохом подытоживает Наумов и, вытащив из ящика пистолет, идет ко мне. — Смотри, — говорит, в три широких шага оказавшись за спиной, так что теперь я упираюсь лопатками ему в грудь, и, вытянув оружие передо мной, начинает показывать, — запустил диагностику, загорелся красный светодиод, пошел заряд батареи, двенадцать делений — можно открывать огонь. Снял с предохранителя, выставил режим, взял цель и ведешь, после нажимаешь на спусковой крючок, — глубоко вдыхает, плавным движением выступает из-за спины и, замерши передо мной, внимательно смотрит в глаза. — Вопросы? — Нет, — отрицательно мотаю головой, опасливо косясь на оружие. — Вик, ты понял? — устало и как-то безнадежно уточняет Макс, по-видимому, уже зная ответ. — Нет, — честно признаюсь я, наблюдая все счастье четвертого уровня, отражающееся в этот момент на лице Наумова. — Ну, значит, как припечет, поймешь, — пожимает плечами он и, пихнув пистолет мне в руки, направляется обратно к ящикам. — Владей. Обалдело стою, глядя на предмет в руках, и понимаю, что, не знаю, почему, но я терпеть не могу лазерное оружие. Вздыхаю и, почесав левое плечо, почти привычным движением убираю пистолет за пояс брюк, даже не успевая понять, как это происходит. Из всего прочего, что Максим закидывает к себе в рюкзак, мне знакомы только армейские ножи, и я даже не рискую спрашивать, как всем остальным пользоваться. Уходим мы минут через пятнадцать. Наумов сдержанно прощается с хозяином бара, который провожает нас до порога и произносит вслед несколько слов на незнакомом языке, когда мы уже припускаемся вперед по темному переулку. — Не хочешь поведать мне, что это было? — осведомляется Макс, прикуривая и замедляя шаг, когда впереди уже виднеются мерцающие огни комбината. — Ты о чем? — не совсем понимаю я. — Я о том, как ты четверых противников уложил, значительно превосходивших тебя в весе, отделавшись только разбитой губой и проступающим пездюлем, — несколько раздраженно отзывается Наумов. — Не знаю, — пожимаю плечами я. — Оно само, — и не лгу ни словом. — Вот как… — вздыхает он. — Что же, очень хорошо, — перехватывает меня за запястье и увлекает вперед, не произнося больше ни слова, но я чувствую напряжение, повисающее над нами. Вскоре мы без особых проблем пробираемся на территорию комбината, и я просто молча шагаю за Наумовым, стараясь поспевать. Пока не рискую спросить, куда мы идем и зачем, хотя это не дает покоя. Максим кажется раздраженным и весьма злым, потому и помалкиваю, опасаясь, как бы чего не вышло… Через два поворота сбавляем скорость, оказываясь около обветшалого заброшенного здания, и Макс, двинув по старой скрипучей двери, волочит меня внутрь. Он тащит меня по темным полуразрушенным ступенькам на второй этаж с такой скоростью, будто все прекрасно видит, или знает это место настолько хорошо, что не нуждается в свете. Покорно трушу следом, не пытаясь возразить или высвободить запястье. На сопротивление, расспросы и споры сил просто нет. Узкий коридор со скрипучими трухлявыми половицами кажется неестественно длинным, или, может, это усталость сказывается — не знаю. Наконец-таки Наумов останавливается около одного из многочисленных зияющих темнотой дверных проемов и, глубоко вдохнув, волочит меня внутрь. Макс выпускает мое запястье, только когда мы оказываемся посреди не такого уж темного, но жутко запущенного и грязного помещения. Вокруг царит кошмарный бардак. Оконные рамы скалятся осколками грязных стекол. Вдоль окон десятка два столов, пол усыпан бумагами, битым стеклом, какими-то обломками дисков, и все это покрыто внушительным слоем пыли. — Где мы? — осмотревшись, интересуюсь я, наблюдая, как Наумов пододвигает один из столов ближе к окну, так, чтобы свет заводского прожектора лучше падал, и искренне не понимаю, на кой-черт Максим этим занимается. — Там, где сможем относительно спокойно поговорить, — тяжело выдыхает Макс и, выпрямившись, отряхивает ладони, глядя на результат своих трудов. — А мы не можем поговорить в каком-нибудь другом месте? — а, нет, силы еще остались даже на то, чтобы ехидничать. Странно, однако. — Не можем, — Наумов бросает рюкзак на пол, скидывает куртку и, локтем смахнув со стола какие-то листки с дисками, расстилает кожанку на столешнице. — Нам лишние слушатели ни к чему. — Я устал, — решаю поделиться ощущениями, устраиваясь на краю соседнего стола и наблюдая, как Максим с особым остервенением отдирает подкладку от своей куртки, разрывая на лоскутки. — Придется потерпеть, — заявляет он, склоняясь к рюкзаку, копается в нем какое-то время, а после вытаскивает на стол упаковку салфеток и початую бутылку какой-то люминесцирующей зеленой бодяги. Окидываю все это взглядом, даже приблизительно не представляя, что Максу взбрело в его темноволосую башку, и именно потому предлагаю: — Так, может, ты уже скажешь то, ради чего приволок меня сюда? — Значит, так, — выдыхает Наумов, выпрямляясь и пристально глядя на меня. — Я сейчас пытаюсь разъяснить то, что понял сам, а ты не вякаешь понапрасну, стараешься вникнуть, и отвечаешь связно, если я спрашиваю. Вопросы? — Нет, — отрицательно мотаю головой я. — Умница, — с ласковой улыбкой кивает Максим, и так быстро раскладывает невесть откуда взявшийся в руке балисонг, что до меня даже не сразу доходит. — Усвоил хоть что-то, — убирает нож на куртку и, распечатав салфетки, устраивается на краю стола, начиная медленно, с какой-то неестественной педантичностью обтирать пальцы. — А вот у меня вопросы есть, — хмыкает и достает следующую салфетку, все так же ласково глядя на меня. — Чем занимался Олег? — сочетание абсолютно серьезного, холодного тона и этого взгляда напрягает немыслимо. — Я не знаю, — честно признаюсь, продолжая наблюдать за Наумовым и не понимая, что он делает. — Вернее, знаю, но не все. Грузоперевозками он занимался. Пилотом работал на какую-то компанию. А на какую — хоть убей, не помню. И что возил — не знаю. — Слишком много текста, — качает головой Макс, бросая очередную салфетку на пол и вытаскивая новую. — Я думаю, это все — пиздеж. Если знаешь что-то о его работе, лучше скажи сейчас, — очень спокойно, мягко рекомендует он, глядя мне в глаза и улыбаясь совершенно нечеловеческой, какой-то демонической улыбкой, напоминающей волчий оскал. — Да я не знаю! — бросаю довольно громко и раздраженно, даже не пытаясь контролировать эмоции. Все равно здесь никого, кроме нас. — Лады, — подозрительно покладисто и спокойно соглашается Максим. — Тогда послушай меня, — в последний раз обтирает ладони и, расстегнув ремешок, снимает коммуникатор, убирая его на край стола. — Когда только в первый раз замели, мне выпало счастье познакомиться с неким комиссаром Ивановым. Сукой он оказался редкостной, посмотрел на данные, потом в рожу мне заглянул, и с первого взгляда, видать, я ему понравился, — Наумов говорит спокойно, с легкой невеселой улыбкой, а сам меж тем откупоривает бутылку с зеленоватым светящимся пойлом. — Тогда за мной приезжала Лада, и все порешала, но разговаривали они долго, и мне показалось, что знали друг друга раньше, — запах пыли и холода мешается с другим — спиртного и каких-то трав. — Так вот, Иванов на прощание пообещал, что, если мы при подобных обстоятельствах встретимся еще раз, прямая дорога мне в лагерь, — Макс шарит по карманам и, нащупав искомое, извлекает на свет старую зажигалку, убирая ее на край стола. — Я не поверил. И мы встретились, — вздыхает, отпивает из бутылки и умолкает ненадолго. — В этот раз Лада тоже приезжала, и они долго беседовали, но у нее что-то не срослось. И тогда она пошла к Олегу, — криво усмехается, вертит бутылку так, что содержимое хлюпает и болтыхается, а после со вздохом выливает на ладонь немного зеленой жидкости. — И вот чудо — меня выпустили, стоило Олегу потолковать с Ивановым, — протягивает бутылку мне, жестом предлагая отпить, и, когда я все-таки ее забираю, начинает растирать травяное пойло по ладоням. — А теперь вопрос: откуда простой пилот знает комиссара Десятого Отдела, и что такого этот простой пилот ему сказал? И еще вопрос: почему Лада не смогла все утрясти самостоятельно, при ее связях? — только молчу, пожимая плечами, потому что на эти вопросы у меня ответов нет, и, выдохнув, отпиваю из бутылки. — Что-то с нашими предками нечисто, и нам надо разобраться, что именно, — напиток холодит горло, пахнет полынью, мятой и спиртом, а на вкус совсем не кажется мерзким — только чуть горьковатым. — Но мы пока не можем этого сделать по некоторым причинам, — продолжает Максим, забирая бутылку и снова ополаскивая руки ее содержимым. — Во-первых, батенька с маменькой исчезли в неизвестном направлении, и хорошо бы найти их да выяснить, что за хуйня нездоровая тут творится, но вот непруха — кто-то очень не хочет, чтобы мы с ними свиделись. И этот кто-то лихо подставил нас. Меня — так точно. Ты, может, еще сумеешь выкрутиться, хотя все равно где-то в здании лаборатории засветился, и установление личности — это только вопрос времени. А что касается меня… — Наумов горько усмехается, споласкивая балисонг. — Тут все ясно: два предупреждения, агрессивный учетный, а теперь сверху терроризм повесят, убийство, шпионаж, быть может, и еще хер знает что — «Оксиан» или «Форсети», без вариантов. Паспорт будет разблокирован меньше, чем через час, включится маяк, и меня обнаружат за считанные минуты, — все это он говорит со странной, даже несколько мечтательной улыбкой, так спокойно, что я невольно начинаю опасаться, не поехала ли у него крыша от такого насыщенного событиями и впечатлениями вечера. — А там закрытый суд, этап — и все, меня нет, — хотя нет, не поехала, он просто опять развлекается, хорохорится и старается казаться не тем, кем является на самом деле, несмотря на то, что ему самому, может, еще страшнее, чем мне, потому что уж он-то лучше понимает ситуацию. — Для меня единственный вариант — выйти из реестра и, убравшись из города, попытаться разобраться во всем этом. — Выйти из реестра?.. — недоумеваю я. — Это как? Насовсем отключить идентификатор? — Я же сказал… — сколько-то раздраженно, немного устало тянет Максим, на миг стискивая зубы и прикрывая глаза. — Насовсем отключить не получится. Но от него можно избавиться. — Как избавиться? — никогда еще в жизни я не чувствовал себя таким идиотом, как сегодня вечером. — Элементарно, — пожимая плечами, улыбается Макс. — Сейчас покажу. Но, прежде, я хотел бы знать, что ты намерен делать. У тебя есть два варианта: вариант первый — ты можешь сам остаться в городе, полагаться на судьбу и везение, и надеяться, что все обойдется; вариант второй — мы оба избавляемся от идентификаторов, убираемся подальше и постепенно пытаемся разгрести все то дерьмо, в котором оказались. Что ты решишь? — Я… — его предложение, честно признаться, не кажется мне неожиданным, но представить наше будущее, после такого, очень сложно. — Подожди. Я не могу сказать так сразу. — У меня мало времени, Вик, — очень серьезно, даже холодно отзывается Максим, омывая спиртным запястье со стандартным штрих-кодом. — Решай сейчас. Ты или со мной, или остаешься — третьего не дано, — и до меня только теперь начинает доходить, что он задумал, но догадка кажется такой абсурдной, в высшей степени бредовой… Я не хочу в нее верить. — Что ты делаешь? — машинально облизывая мгновенно пересохшие губы, интересуюсь на выдохе, потому что должен, просто обязан убедиться. — Ничего, — спокойно отзывается Наумов и, поудобнее перехватив нож, прижимает лезвие к коже, покрытой тонкими ровными линиями. — Что ты решил? — как ни в чем не бывало, интересуется, вжимая лезвие сильнее, и первые алые капли крови, стекая по ладони, срываются вниз, падая в пыль у ног. — Максим! — не выдерживаю я, зажимая рот и мотая головой. — Не ори, — еле заметно морщится Макс, продолжая методично, целенаправленно разрезать кожу по контуру, и голос почти не выдает того, что ему больно. — Лучше ответь на вопрос. Молчу какое-то время, глядя на чуть побледневшего и еле заметно морщащегося Наумова в тусклом свете прожектора; на кровь, каплями срывающуюся вниз, мешающуюся с пылью и обращающуюся в комочки багровой грязи — и решаюсь. — У меня здесь никого нет, кроме тебя, — сообщаю, глубоко вдыхая стылый воздух, напитанный запахами спирта, полыни, пыли и крови, и понимаю, что у меня опять начинает все расплываться перед глазами. — Я с тобой. — Правильный выбор, — кивает Максим, прикусывает нижнюю губу и, выдохнув, тихо постанывает, в несколько движений выдирая из-под кожи скользкую и гибкую пластину идентификатора. — Насколько высок твой болевой порог? — тяжело дыша, интересуется Наумов, на край стола убирает паспорт, тыльной стороной правой руки смахивает пот со лба, а после зажимает кровоточащий порез на левом запястье. — Что? — заторможено осведомляюсь я, глядя на кровь, струящуюся меж его пальцев. — Ты боль легко переносишь? — Макс, порывшись в кармане куртки, вытаскивает небольшой прозрачный флакончик с какими-то странными синеватыми гранулами и с третьей попытки высекает огонек из зажигалки. — Нет, — честно признаюсь, глядя, как Наумов сыплет эти самые гранулы на рану и подносит зажигалку. Вещество всего на миг вспыхивает ярко-синим пламенем, и, коротко рыкнув сквозь стиснутые зубы, Максим выдыхает: — Ну, значит, потерпишь. Свой выбор ты уже сделал, — и протягивает мне нож; наверное, на лице отражаются все эмоции, переполняющие меня, потому что Наумов хмыкает и качает головой. — Что, не можешь? Я так и думал. — Могу, — поразительно твердо отзываюсь я, забирая нож из его рук. — Могу, — а и правда ведь, почему это он может, а я — нет?.. Мне тоже сил хватит. Потерплю. Наумов же не сдох, и я не сдохну. — Ну-ну… — хмыкает Макс, криво усмехается и, зажав сигарету в зубах, прикуривает. — Вперед, если готов, — перевязывает себе запястье лоскутом и скашивает взгляд на меня. — И, главное, что бы ни случилось после, помни: это был твой выбор. — Не сомневайся, я запомню, — сил хватает даже отразить его усмешку, а у самого руки дрожат, пока закатываю рукав и развязываю феньки. — Помочь? — ехидно интересуется Наумов, изгибая бровь и скашивая на меня взгляд. — Я сам. — Ну, как хочешь, — пожимает плечами он, устраивается удобнее и, кажется, прожигает меня взглядом, а я с трудом нож удерживаю в руке — так пальцы дрожат. — Черт, да хватит уже! — раздраженно рявкает Наумов, отбрасывает сигарету, подхватывает бутылку и перемещается на край стола рядом со мной. — Дай сюда, — перехватывает за пальцы и окатывает запястье зеленым спиртным. — Тяжело, наверное, когда руки из жопы растут, да? — Не знаю, — криво усмехаюсь и ловлю себя на мысли, что от абсурдности ситуации, от всех событий сего дня, от переизбытка эмоций мне хочется смеяться, просто громогласно ржать, запрокидывая голову, — тебе виднее. — Князев, ты не в том положении, чтобы дерзить, — совсем уж недобро улыбается Максим, притягивая меня ближе, удобнее перехватывая руку и забирая нож. — Подвязывай трястись. И отвернись хоть, что ли. А то еще в обморок грохнешься. — Не грохнусь, — дрожащим голосом отзываюсь я. — Глаза закрой, я сказал, — устало произносит Наумов. — Сейчас будет неприятно. Покорно подчиняюсь, потому что, по правде сказать, ничего другого мне и не остается. Прикрываю глаза, и только выдохнуть успеваю, когда прохладная сталь касается кожи. Запястье обжигает вспышкой острой боли, я непроизвольно вздрагиваю, хрипло выдыхая сквозь стиснутые зубы, и чувствую, как теплая кровь, струясь по ладони, стекает меж пальцами. — Не дергайся, Вик, — тихо рекомендует Наумов над самым ухом, и от его голоса по телу прокатывается новая волна дрожи, — а то некрасиво получится, — на резкое движение лезвия отзываюсь глухим стоном и зубным скрежетом. — Тихо, почти все уже. Дыши, Князь, — и я вдыхаю, а Макс в этот момент рывком выдирает пластину из-под кожи. — Бля! — срывается с губ до того, как успеваю тормознуть себя, и тонет в глухом стоне. — Все, почти все, — что-то еле ощутимо пощипывает рану, Максим щелкает зажигалкой, запястье на миг будто кипятком обдает, и я ловлю себя на мысли, что или вырублюсь сейчас от запаха химической гари, спиртного и крови, или меня стошнит. — Ну, не трясись, — Макс отпускает меня и, хрустя осколками стекла, присаживается на корточки около стола. — Посмотри на меня, — он аккуратно касается моей щеки влажными от крови пальцами, и я открываю глаза, осознавая, что картинка окружающего пространства идет рябью, но лицо Наумова, глядящего снизу вверх, на фоне всего прочего, неестественно четкое и словно светится в полутьме. — Сейчас будет лучше, — обещает он, принимаясь перематывать мне запястье лоскутом. — Видишь, совсем не страшно. Не знаю, каким образом, но, несмотря ни на что, я остаюсь в сознании, пока Макс довольно шустро пытается хоть сколько-то устранить следы нашего пребывания здесь. Отстраненно наблюдаю за всеми его действиями, и не верю, просто не верю, что все это происходит с нами. Все происходящее отпечатывается в памяти урывками. Максим волочит меня куда-то через заброшенные склады и цехи, по шаткому мосту над железной дорогой, и вдоль каких-то пустующих ангаров, и, если бы пришлось самому повторить этот маршрут, думаю, я бы не смог. Пластины паспортов мы по пути топим в местной речке-вонючке, воды которой слабо мерцают в полутьме тусклым желтоватым светом и, перебравшись через ограду, оказываемся вне территории комбината. Наумов тащит меня за собой через проходные дворы полуразваленных домов, пустые грязные улицы, подвалы, полные народу, пропахшие табачным дымом да дешевым пойлом, и темные захламленные переулки. — Куда мы теперь? — тяжело выдыхаю я, едва поспевая. — Куда ты так мчишься? — К Лютеру и Мику, — не оглядываясь, бросает Макс. — Они помогут. Только киваю в ответ, прекрасно зная, что он не видит этого движения, и ловлю себя на мысли, что делается совершенно все равно. Уже без разницы, куда меня тащат, что будем делать, что произойдет дальше, и как мы выкрутимся. Просто без разницы. Уже и рана на запястье не болит, кажется, а только мерзко ноет, уже и кровавые пятна на белом полу не мерещатся, и застывший взгляд мертвого лаборанта я больше не вижу. Квартира Лютера располагается на самой окраине четвертого, в одном из полуразвалившихся домов, и оказывается достаточно странным местом. Мы несколько минут мнемся около старой обшарпанной двери, выкрашенной облупившейся синей краской, прежде чем слышится приглушенный грохот, звон бьющегося стекла, хриплая ругань на кошмарной смеси русского, английского и венианского, кошачье шипение, раздаются щелчки и писк, и лишь спустя минуту дверь открывается-таки. — Мак? — взъерошенный Мик, обряженный в узкие черные шорты и полосатую сине-белую майку, подслеповато щурит сонные зеленые глаза и почесывает в затылке, отчего и без того растрепанный высокий пучок рыжих чуть вьющихся волос сбивается к левому уху. — О, и котеночек с тобой? — воспоминания от нашей последней встречи резко, очень некстати мелькают перед мысленным взором, и я чувствую, как рожа начинает пылать. — А вы какими судьбами здесь? — недоумевая, интересуется, кажется, еще не отошедший ото сна парень, смешно принюхиваясь. — А почему кровью пахнет? — он прикусывает ноготь на указательном пальце правой руки, а на веснушчатой мордашке отражается глубокая работа мысли, и через несколько секунд, похоже, Мик осознает что-то. — Пахнет кровью и неприятностями, — он моментально серьезнеет, а всю сонливость будто ветром сдувает. — Ну-ка, живо в квартиру, — обеспокоенно выдыхает рыжик и, одной рукой сгребши ткань многострадальной куртки Наумова, а второй — ухватив меня за плечо, втаскивает в коридор, захлопывая дверь. — Совсем ебанулся? — шипит в сторону Максима. — Ты что наворотил опять, Мак? — Мик! — слышится недовольный голос откуда-то из тьмы. — Ты там к полу примерз, что ли? Живо ползи сюда! — Сам ползи! — орет рыжик в сторону, вероятно, комнаты. — Брательник опять отличился! — и поворачивается к нам. — Так, на кухню, — он делается невероятно серьезным и сосредоточенным. — Что вам предложить? Кофе, чего-то покрепче, обезболивающего, быть может?.. — или мне кажется, или Мик злится. Очень злится, отчего его зеленые глаза становятся еще ярче, хотя, куда еще-то, а зрачки меняют форму, что, в принципе, невозможно, и я начинаю подумывать, что у меня просто глюки от всего пережитого. Плетусь по темному захламленному коридору следом за Максимом, а на задворках сознания бьется какая-то странная, полузадушенная мысль, что все это уже когда-то было. Не в этой реальности, не в этой жизни и не с нами, но было. — Присаживайтесь, — говорит Мик, указав на стулья около стола, а сам начинает копошиться в одном из ящиков, извлекая на свет аптечку. — Что ж вы творите, пацаны?.. — тяжело вздыхая, качает головой он. — Че тут делается? — осведомляется помятый и сонный Лютер, одетый лишь в потрепанные черные штаны, замирая на пороге кухни. — Только давай без ора, — неестественно жалобно просит Макс, бросая рюкзак на пол, скидывает куртку и скашивает взгляд на Лютера. — Я сейчас все объясню, Лют. — Ты че с рукой сделал, еблан? — очень зло, с шипением осведомляется тот, и выглядит это поистине устрашающе. — Тебе че, последние мозги в клетке вышибли? — Лют, у меня проблемы, — как-то виновато сообщает Наумов, отводя взгляд, а Мик тяжко вздыхает, замерши между ним и своим сожителем, сжимая в руках аптечку. — Да я понял уже, — хмыкает Лютер. — Пойдем перетрем. — Э, куда?! — возмущается Мик. — У него ж дырка в запястье! Антисептики, обезболивающие! — Не кипишуй, — морщится Максим, делая шаг к зияющему темнотой дверному проему, в котором скрылся один из хозяев квартиры. — Лучше о малом позаботься, он оценит. — А ты? — вроде бы недоумевает Мик, забавно морща нос. — А я не сдохну, — усмехается Наумов. — И учти, Мик, где бы ни был, я слежу за тобой. Только выкини что-то… — Да понял я, — с тяжелым выдохом отзывается тот. — Иди уже, — и, стоит Максу только скрыться, переключается на меня: — Снимай куртку, присаживайся, я тебе рану обработаю, — говорит он с нотками сочувствия в голосе, и я послушно выполняю, что советуют. — Что ж ты потерянный-то такой, котеночек? — тихо вздыхает, плюхаясь на стул рядом и открывая аптечку. — Здорово тряхануло, наверное, — хмыкает, разматывая лоскут ткани у меня на запястье. — Вляпались вы с Маком, а ты к подобному не привык, да? — нанесенный спрей обращается фиолетовой шипящей пеной на коже, а я скашиваю взгляд на Мика. — А к такому можно привыкнуть? — не язвлю, нет, на это просто сил не остается. — Со временем, — пожимает плечами рыжик. — Да чем же вы таким занимаетесь, ребята, если ты так говоришь? — вымучено интересуюсь я, вопросительно взирая на него. — А Мак не рассказывал? — несколько удивленно хмыкает Мик, странно улыбаясь, и, мне кажется, на миг сверкая правым, совершенно не человеческим клыком. — Ты слышал что-нибудь о подполье? — Чеголье? — вопросительно изгибаю бровь я. — Ну и правильно, — легко улыбается это рыжее создание, делаясь невероятно похожим на ребенка, совсем мальчишку еще. — И не слушай, если кто-то рассказывать начнет. И не верь, — будто спохватывается, а в ярко-зеленых глазах мелькает что-то странное. — Больно, небось? Дай-ка мы как-то облегчим твои страдания, — и, резво подскочив, уносится куда-то прочь из кухни. Сижу и жду, когда же хоть кто-то из ребят вернется, честно пытаюсь соскрести все мысли в какое-то подобие кучки, но ничего не получается. Мозг отказывается работать нормально, может, из-за переизбытка впечатлений, и я, тяжело выдохнув, утыкаюсь лбом в прохладную столешницу. Мик возвращается через пару минут с какой-то коричневой склянкой в руках, и озорной улыбкой, играющей на губах. — Вот это должно помочь, — отдает мне ту самую склянку, без этикетки или каких-либо других опознавательных знаков, и принимается чем-то звенеть в тумбочке у меня за спиной. — Только не переусердствуй. Тебе одной таблетки хватит. — А что за таблетки? — хмыкаю я, вытряхивая одну из оных на ладонь. — Хорошие, — заверяет рыжик, протягивая мне стакан лазурной жидкости, пахнущей спиртом и пряностями. — И вот это. Залпом. Тогда точно поможет. — Ты чего со мной носишься так? — недоверчиво осведомляюсь, но делаю, как было сказано — глотаю обыкновенную белую пилюлю, запивая ее той самой лазурной бодягой. — Раз тебя Мак привел, значит, ты того стоишь, — пожимает плечами он, криво усмехнувшись и блеснув белым клыком. — Ты знаешь, я тебе даже немного завидую, — спустя несколько минут, на выдохе сообщает Мик. — По-хорошему, белой такой завистью. Ты первый, кто пробыл с Маком относительно долго, и кого он, кажется, готов подпустить достаточно близко, — что-то в его тоне наталкивает меня на странные мысли… — Держись за этого парня. Он — чудо, — о, черт… Ну о чем он?.. — Нет-нет, — я вымучено улыбаюсь, чувствуя, как краска заливает лицо, и поднимаю ладони в предупреждающем жесте, — ты неправильно понял. Мы братья. — Ну конечно, — хрипловато, с какими-то мурлычущими нотками смеется рыжик. — Все мы в этом мире братья, Вик. Вон мы с Лютером тоже братья. Почти близнецы. И плевать, что с разницей в десять лет. Потому и живем вместе. — Ты о чем? — спрашиваю с особо дурацкой интонацией, запоздало понимая, что голос звучит совсем пьяно, а кухня перед глазами странно кренится вбок. — Да так, — отмахивается Мик, вставая и протягивая мне руку. — Пойдем со мной, а? Приляжешь, пока прямо тут не отрубился. — А ты не будешь вести себя странно? — недоверчиво тяну я, но, уцепившись за предложенную руку, поднимаюсь на ноги. — Я? Странно? Да о чем ты, котеночек? — смеется он, увлекая меня за собой по темному коридору. Стоит только коснуться диванной подушки затылком, как я и правда отключаюсь, полностью выпадая из реальности на какое-то время и погружаясь в тяжелую дрему, напоминающую горячечный бред. В голове все путается, окровавленный пол лаборатории каким-то образом переносится в прокуренный бар, а стук колес мешается с приглушенной джазовой мелодией. — Хорош дрыхнуть, — раздается неподалеку голос Максима, и на продавленный диван рядом со мной падает что-то увесистое. — Нашел время, бля… — Да ты видел, что с ним?! — возмущенно и слишком звонко орет Мик где-то рядом. — Он же загнется так! — А ну ша! — рявкает Лютер. — Они сами разберутся. — Он быстрее загнется, если мы не уберемся отсюда вовремя, — спокойно отзывается Наумов, встряхивая меня за плечи. — Вик, подъем! — Чего ж ты так орешь?.. — крайне жалобно интересуюсь я, с трудом размыкая ресницы, но не чувствуя боли — только всепоглощающую усталость. — Князь, давай раздупляйся, — устало бросает Максим, уже переодетый в камуфляж, и меня посещает мысль, что он как-то непривычно выглядит, но, что не так, определить не получается. — Ты меня слышишь, Вик, — хмыкает он, склоняясь надо мной, и я наконец-то понимаю: он снял все железяки, которые на себе таскал, собрал волосы в тугую косу, и теперь выглядит гораздо старше. — Вот это тебе, — Макс кидает мне сложенную одежду, с новенькими ботинками поверху, перетянутую ремнем — и я, удивляясь скорости собственной реакции, ловлю сверток. — Думаю, с размером угадал. Переодевайся, и рюкзак захвати, — кивает в сторону оного, и я скашиваю взгляд на то место, куда несколькими минутами ранее бухнулось что-то тяжелое. — Я на кухне жду. Выдвигаемся через десять минут, — и уходит. Мик плетется следом, оживленно жестикулируя и пытаясь доказать хриплым шепотом невесть что. Лютер тоже выходит за ними, изрекая на незнакомом языке что-то, судя по интонации, весьма нецензурное, и я остаюсь в комнате один.