Забыть - чтобы вспомнить

Рюкзак тяжестью давит на спину, новые берцы немного жмут, а в голове до странного пусто и неестественно легко. Боли нет совершенно. Усталости тоже нет. Я ее не чувствую. Физически не чувствую. Просто на задворках сознания бьется слабая мысль, что устал, что, после выходки в баре, непривыкшие к подобной активности мышцы должны ныть. Но всего этого нет. Хорошие колеса попались. Качественные. Мик даже от щедрот душевных мне всучил всю оставшуюся склянку и на прощание заботливо перевязал запястье. Запястье, кстати, тоже не ноет. Не болит. Только запах крови чувствуется невероятно остро. Крови и химической гари. Но сейчас не до этого, потому что надо поспевать за Максом по темным пустым улицам четвертого. Надо бы еще спросить, куда мы так летим, но не получается. Кажется невозможным, просто запредельно сложным — вдохнуть, разжать зубы и позволить звукам, срываясь с губ, сложиться в слова. И это даже не потому, что Максим топит вперед со спринтерской скоростью, будто кромешная темень ему нипочем, и волочит меня за собой. Нет. Я просто не могу сейчас заставить себя говорить. Как после кошмарного сна, когда просыпаешься на измятой влажной от холодного пота постели и, начиная анализировать, с ужасом осознаешь, что все эти картинки не были плодом больного воображения. Когда понимаешь, что гул тревоги, залитый кровью пол, остывающие трупы и оружие в руках — это реальность. Гребаная злоебучая реальность, от которой уже никуда не деться. Не проснуться вторично. И орать-то уже не хочется, и истерику закатывать бесполезно — и остается только принять. А после этого делается равномерно похуй. Вот так просто. Все. И сейчас я даже не понимаю, в какой момент умер. В какой момент умер Вик. Прежний. Может, еще тогда, на крыше, когда обнял Наумова. А может, когда переступил порог дома, в котором больше не будет Олега. Или когда сунулся в раскуроченную лабораторию. Или когда впутался в драку в баре, или… Я не знаю, когда, но точно могу сказать только одно: его больше нет. И не будет. Он как тот двенадцатилетний Витя. Забился в какой-то из сырых и темных углов подсознания, где прячутся все призраки прошлого. Целое кладбище живых мертвецов, которые всегда со мной. Образы из кошмаров, оставшиеся в прошлом друзья, люди, которых когда-то любил — все они там. И двенадцатилетний Витя, и шестнадцатилетний Вик. Они теперь все там. Вместе. А я сам… Даже не знаю, кем я стану теперь. Уже становлюсь. И меня это пугает. Не незнание, нет. Пугает то, что живет в глубинах моего же подсознания — какой-то дикий зверь, хищник, который вырывается наружу только в экстремальных ситуациях, только когда чувствует реальную угрозу собственной жизни. И, как всякий хищник, эта тварь руководствуется голыми инстинктами. А основной из них — выжить. Эта тварь знает больше меня, она прекрасно понимает, что нужно сделать, чтобы выжить, и мгновенно подбирает нужные слова, которых, если судить объективно, даже нет в моем лексиконе. Она бы сразу нашлась, что ответить Наумову в тот самый первый наш совместный поход на четвертый. И Макс бы прислушался. Они говорят на одном языке. Но она не проявила себя, потому что от него не исходило реальной угрозы. Эта тварь очень интересна сама по себе… Я и раньше догадывался о ее существовании. И раньше предполагал, что знаю что-то… Не знаю — помню. Но эта мразь, с которой я делю одно тело на двоих, прежде не подавала таких явных признаков существования. Только кошмары: выжженные мертвые города, пылающие дома, багровые лужи, трупы солдат на фонарных столбах, запах гари и кровавая грязь на обочинах — и во всем этом угаре была она. Знала, что нужно делать, как и в какой последовательности. Это я, просыпаясь в холодном поту, не знал, как на все это реагировать, а «Не я» знал. Я и «Не я» — забавно получается. И теперь, похоже, тот второй, «Не я», ухватившись за представившуюся возможность, готов заявить свои права на это тело, а значит, и на дальнейшую жизнь. Полную. Назревает вопрос: какое же из этих «Я» настоящее? Какое сильнее и кто победит? Все. Стоп. Хватит. Иначе так мозги самому себе можно жрать невероятно долго и безрезультатно. — Куда мы так летим? — вопрошаю я, не узнавая собственного голоса — таким хриплым и низким он кажется. — К нужному люку, — отзывается Максим, не сбавляя скорости. — Люку? — даже останавливаюсь, и Наумову тоже приходится тормознуть. — Ты же сказал, нам надо срочно убраться подальше из города, — он оборачивается и окидывает меня злющим волчьим взглядом. — Верно, — в голосе столько напускной доброжелательности и граничащей с неприкрытой колкой насмешкой, что мне незамедлительно делается тошно. — Ну и как это, по-твоему, лучше всего сделать? — уже не играет — язвит открыто. — А главное — куда ты намерен путь держать? — У меня в Южно-Сахалинске есть… — секунду прикидываю, как это лучше обозвать, но нужное слово на ум не приходит. — Родственник у меня там есть. Он поможет нам, наверное. Надо просто добраться до него. — Просто? — ехидно тянет Наумов, изгибая угольно-черную бровь. — Ты так и не ответил, что, в твоем понимании, «Просто»? — Надо посмотреть, что у нас по картам, — начинаю загибать пальцы я, — съездить на вокзал, взять билеты на поезд и спокойно отправиться… — Во пизду, красна девица, — криво усмехаясь, перебивает Макс, со смесью неподдельного сочувствия и любопытства глядя на меня. — Ты реально ни черта не просек еще, или сейчас изощренно изгаляешься? — А?.. — нет, я не издеваюсь. Просто не понимаю, чего он вдруг. — Ебать же, подарочек судьбы мне достался… — вздыхает Наумов, изображая картинный фейспалм. — Это в какой же из прошлых жизней я так накосячил?.. — окидывает меня оценивающим взглядом и болезненно морщится. — До тебя все никак не дойдет, что ли?.. Стоит сунуться на вокзал — и нас за несколько секунд засекут. Там сканеры повсюду, а мы вне реестра, да я еще и в розыске по обвинению в терроризме. Ты как с таким попутчиком блокпосты проходить собираешься? Нас же повяжут при первой проверке документов. Ты башкой своей белобрысой вообще хоть что-то соображаешь, а? — С трудом, — честно признаюсь. — И, когда пытаюсь понять, о чем думаешь ты, трудов прилагаю еще больше, а толку все нет… — разумеется, я не язвлю. Ну, почти. — Единственный способ незамечено покинуть город — пробраться через лабиринты канализации, таким образом, обходя купол, и оказаться за его пределами, — несколько секунд помолчав, произносит Максим. — То есть на выжженной равнине? — интересуюсь, стараясь не ехидничать и чувствуя, как глаза округляются. — На зараженных землях, что ли? Да там же радиация, мы же сдохнем, тем более без защитных костюмов. За считанные минуты сдохнем — такой там радиационный фон, — кто бы знал, каких усилий стоит не заорать. — Какой ты все-таки идиот, — обреченно констатирует Наумов. — Я уже тебя предупреждал, правда? У тебя было два варианта, свой выбор ты сделал. Так чего теперь дергаться? Но, в общем, ты еще можешь остаться тут, и, кто знает, чем для тебя это закончится. Ты можешь. Или можешь пойти со мной. Я тоже направляюсь в Южно-Сахалинск. У меня там крестный, и, если получится найти его, это решит большинство наших проблем. А там, может, и родственников твоих удастся навестить. Так что ты решишь, Вик? Идешь со мной? — Да я уже вроде решил, — хмыкнув, пожимаю плечами, отводя взгляд. — Ну вот и не выступай, значит, — миролюбиво советует Макс. Крышка нужного канализационного люка обнаруживается в нескольких метрах, за углом ближайшего полуразваленного дома, и, похоже, на пустынных ночных улицах нет ни души, когда мы спускаемся вниз по старой хлипкой лестнице, покрытой налетом ржавчины. Здесь сухо, пусто и пыльно, но, по крайней мере, ручьи дерма не текут, что не может не радовать. Канализационные стоки уже давно не используются по назначению. Сетка тоннелей просто осталась под городом после реконструкции, как и старые ветки метрополитена, уцелевшие после войны. Вокруг все однообразно-серое, пыльное, застоявшийся воздух пропах сыростью, грязью и ржавчиной. От вида всех этих катакомб тяжелой ношею на плечи ложиться уныние и странное чувство давящей безысходности. Кажется, любой, спускаясь сюда, может смело оставить надежду на благополучное возвращение, потому что заблудиться здесь — раз плюнуть. Тоннели, вентили, трубы, крышки канализационных люков и проржавелые старые лестницы — все одинаковое, и оттого так давит на психику. Озираюсь по сторонам, тщетно пытаясь запомнить, уцепиться хоть за что-то, но ничего не получается. Какое-то непонятное чувство все мешает сосредоточиться. Отвлекает. Чувство такое знакомое, такое… Почему-то вспоминается, совсем не к месту, светлый математический класс и первый день в моей прежней школе. Первая парта среднего ряда. Да… Это мерзкое ощущение. Чувство, очень хорошо мне знакомое. Тридцать пар глаз, устремивших взгляды тебе в спину. Вздрагиваю и нервно озираюсь. — Макс, — зову тихо, убавив шаг. — Ты ничего не чувствуешь? — Эй, красна девица, хочешь бесплатный совет? — хмыкает он, оглянувшись через плечо. — Не отставай. Я возвращаться за тобой не стану. Вздыхаю и, покачав головой, решаю поднажать, глядя в спину уходящего вперед Максима. Постепенно усталость начинает сказываться, отдаваясь ломотой во всем теле. Первыми ноющей болью отзываются мышцы, что еще кое-как можно терпеть. За ними все сильнее становится жжение в запястье. Ощущение такое, будто кто-то медленно, с извращенным садистским удовольствием поливает кожу кипятком, раз за разом, все новыми и новыми порциями. По старым ожогам. — Максим, мне нехорошо, — решаю сообщить я, прислоняясь плечом к шершавой серой стене, кое-где покрытой изумительными узорами черной и фиолетовой плесени. — Князь, добром прошу: шевелись, — тормознув, изрекает Наумов, оглядываясь на меня. — Отдыхать некогда, — и с прежней скоростью припускается вперед. Приходится отлепиться от стенки и приложить немало усилий, чтобы не упустить Макса в хитросплетениях тоннелей. И откуда у него только силы берутся?.. Я вон отдохнул, и мне все равно паршиво, а этот, кажется, и вовсе не чувствует ни боли, ни усталости. Странной, совершенно идиотской мыслью очень некстати лупит по затылку: а может, он уже мертв?.. Фыркаю, мотаю головой в тщетной попытке отогнать всплывшие в памяти эпизоды из фильмов ужасов и, тяжело дыша, стараюсь шагать в одном темпе с Максимом. Чушь же… Просто чушь. Навязчивые воспоминания о фильмах ужасов становятся все ярче, когда осознаю, что ощущение слежки никуда не девается. Более того — к нему еще и прибавляются какие-то странные скрежещущие звуки. Нет… Скребущие. Шуршащие. И, мне кажется, совсем рядом что-то есть. Что-то живое и дышащее. Оно прячется в тех местах, куда не достает свет фонарика. Жмется по темным сырым углам. Сидит и наблюдает. Наблюдает за нами из-за каждого оставшегося за спиной поворота. И я почему-то думаю, что взгляд, устремленный нам в спины, откровенно голодный. Количество оглядываний за минуту увеличивается раза в три, и еще через полчаса пути я понимаю, что, ко всему прочему, похоже, шею потянул. Берцы жмут уже просто невообразимо, и создается впечатление, что в них что-то вязкое мерзко хлюпает. Рюкзак с каждым новым шагом становится все тяжелее, будто каким-то непостижимым образом постепенно прибавляет в весе, а общее состояние организма все больше смахивает на жесткий бодун, и я не сразу осознаю, что это, наверное, та неведомая дрянь, которой накачал меня Мик, медленно выходит из организма. — Наумов, я сейчас упаду, — тяжело дыша, сообщаю максимально громко, слыша собственный голос, эхом гудящий в катакомбах. — Макс, ты слышишь меня?.. — голова кружится, серые стены, покрытые пятнами плесени, плывут перед глазами и теряют четкость очертаний. — Максим… Все. Сейчас упаду. Точно. — Князев, ты долго еще собираешься ныть? — очень злобно интересуется подоспевший Макс, хватая меня за плечи и хорошенько встряхивая. — Хуже девки, честное слово. Тебя кто-то за яйца тянул? Нет. Сам решился. Так не капай на мозги теперь. Жить хочешь? — только киваю в ответ, облизывая пересохшие губы, и отстраненно думаю, что глаза Наумова будто светятся в этом полумраке, а может, праведным гневом пылают — не знаю, но красиво, как отполированное серебро в неровном свете. — Значит, не упадешь. Упал — сдох. Вопросы? — Да, — с трудом отзываюсь, едва узнавая голос — как шорох сухой осенней листвы. — Что-то новенькое, — хмыкает Максим, скептически изгибая бровь. — И?.. — Когда привал? — В новой жизни, — пожимает плечами он, отпуская меня. — Хочешь до нее добраться — шевели цырлами, — и, развернувшись, устремляется вперед, а я плетусь за ним, потирая ноющее плечо. Не знаю, сколько времени мы уже идем вперед, но теперь ноги не болят — нет, я просто их не чувствую. Зато очень хорошо чувствую тяжелый металлический запах крови, оседающий солоноватым привкусом на губах, и с каждым шагом все отчетливее слышу хлюпанье из ботинок. Желудок потихоньку начинает ныть, и приходит четкое осознание: первый шок прошел — теперь я хочу жрать. — Максим, — тихо зову, морщась от того, как жалобно это звучит; Наумов, кажется, вздрагивает и шипит что-то матерное сквозь стиснутые зубы. — Максим, а что в рюкзаках? — точно вздрагивает, больше того — его даже какой-то черной зловещей аурой окутывает. — Макс, я есть хочу, — бля… Напрасно. Ох, напрасно я это сказал. Он замирает и медленно, крайне медленно, как в паршивом старом ужастике, поворачивается в мою сторону. Предвкушающе, очень недобро улыбается, в два широких шага оказывается непозволительно близко и, поймав мое лицо в ладони, очень тихо, почти ласково шепчет: — Так ты есть хочешь? — улыбка на его губах превращается даже не в злорадную усмешку — в волчий хищный оскал. — Послушай меня, ты, жалкая и ноющая баба. Ты пытаешься выжить в этом мире, и я согласился тебе помочь, ничего не прося взамен, — он говорит так тихо, почти ласково, опаляя мне губы дыханием, что вся ситуация совершенно не вызывает страха, напротив — какие-то неправильные, крайне неуместные ассоциации. — А теперь я сообщу тебе интереснейшую новость, — эта чертова усмешка… Не знаю, то ли стереть ее хочется, то ли просто взгляд отвести, что явно не получится в таком положении. — Лет восемь назад из маменькиной лаборатории сбежало десятка два подопытных крыс, — почему-то все ассоциации будто ветром сдувает, и где-то в глубине души зарождается волна смутного беспокойства. — Ты можешь представить, как они мутировали и расплодились за эти годы? — нет, его тон абсолютно противоречит словам — с такой ненормальной нежностью и умилением Макс об этом говорит. — О, даже не пытайся этого сделать. Твой мозг неспособен изобразить то, что сделало с ними время, — вопреки его словам, мое воображение подкидывает очень яркие картинки, такие яркие, что тошнота к горлу подступает. — От тебя и так пахнет кровью, что облегчает им задачу, кроме того, чем больше ты будешь ныть, тем скорее они настроятся на нашу волну, — тон Наумова мгновенно меняется, становясь серьезным и холодным, в голосе звенит металл, а хватка пальцев делается слишком сильной, даже несколько болезненной. — И, когда ты за своей спиной услышишь топот полчищ крыс, тебе уже ничто не поможет. Ни мое стремление защитить, ни твое нытье, ни молитвы, ни матерный вой. Ибо им, изголодавшимся, будет плевать. Они раздерут тебя в клочья, — отпускает меня, отступая на полшага, но не разрывает зрительного контакта и, кажется, в этих ртутных озерах напротив можно утонуть. — Потому ты сейчас затыкаешься, и мы передвигаемся в два раза быстрее, забывая про усталость, неудобства, холод и голод, если твоей заветной мечтой не является преображение в обед для здешних мутантов. Вопросы, Вик? — я только отрицательно мотаю головой. — Ну вот и славно, — хмыкает Макс и, круто развернувшись, бодрой походкой направляется вперед. То ли его слова производят должный эффект, то ли живость фантазии играет со мной такую дурную шутку — не знаю, но скрежет и шуршание кажутся теперь в разы громче. И все ближе, ближе… Будто кто-то горячо дышит в затылок, будто тонкие острые коготки скрежещут по бетону в нескольких метрах позади, и именно потому я чуть ли не посекундно оглядываюсь. Нет, мне не страшно. Вовсе не страшно. Но перспектива быть сожранным мутировавшими крысами слегка угнетает. Хотя… Будем смотреть правде в глаза: она вызывает не уныние, не страх — такой животный ужас, что спина покрывается холодной испариной, отчего трикотаж футболки мерзко липнет к коже. — Надо было захватить зеркало заднего вида, — язвительно хмыкает Максим, прислоняясь спиной к стене, закуривая и искоса глядя на меня. — Это сэкономило бы массу времени, — в его взгляде столько презрения, что мне делается тошно. — Если тебя надумают сожрать, бестолковые верчения не спасут, — усмехается и, развернувшись, направляется вглубь тоннеля. — Князь, шевели жопой, если хочешь выжить. Поправив лямки рюкзака, решительно шагаю следом за ним в темноту, чувствуя небывалый прилив энергии и прекрасно зная, что это не из-за его слов, не из-за интонации и не из-за ситуации, в которой мы очутились. Я просто не хочу, чтобы на меня так смотрели. Чтобы Макс так смотрел. Не хочу.