Забыть - чтобы вспомнить

От открывшегося вида дыхание просто перехватывает. Плевать и на боль, и на усталость, и на голод вкупе с недосыпом. Такого, как открылось мне сейчас, я не видел еще никогда. То есть видел, но только на картинках, встречал упоминания о подобном в рассказах о Старом Мире, но чтобы вживую… Открытый простор, равнина после осенних дождей, и на горизонте золотом горящий лес да серое, невероятно низкое небо. Из-за купола над городом, подобной глубины цвета и разнообразия оттенков мне видеть никогда не доводилось. Я даже не знал, что так бывает. И воздух… Он такой странный, сладковатый и почти густой, что в первые минуты после выхода наружу, думал, задохнусь. Если верить историкам, нас должна была встретить выжженная пустошь, зараженная земля, выгоревшая дотла, а тут… Такое. — Эй, — бросает Макс, замирая посреди дороги и оглядываясь. — Ты долго еще таращиться по сторонам будешь? — хмыкает и, склонив голову набок, несколько секунд изучает меня взглядом. — И рот закрывай, красна девица. Не лето уже — и то хорошо, но здесь много разного летает… — Это же… — даже не нахожусь, что сказать, и, пользуясь возможностью, припускаюсь по бетонке, догоняя Наумова. — Это же восхитительно! Поразительно! — Да-да, — отмахивается Максим. — Засунь свои щенячьи восторги поглубже, и шевели жопой. Надо найти укрытие до темноты. — Почему нам такого не показывали на уроках истории? — не унимаюсь я, и запоздало понимаю, что половине слов Наумова просто не придал значения. — Почему?.. — и тут осеняет догадкой. — А ты и раньше знал? Ты же и раньше видел все это, да? И раньше бывал здесь? И молчал? Ты почему никогда не рассказывал мне?.. — Ты почему все никак не заткнешься? — морщится он. — Что, свежий воздух благотворно влияет, или, может быть, напротив — весьма губительно?.. — Ты почему все время язвишь? — в точности копируя тон, интересуюсь я. — Что, нормально говорить можешь только с Миком и Лютером? Только их за людей считаешь, или с людьми нормально разговаривать не обучен в принципе, и общаться способен только с сородичами? — напрасно, ой, напрасно я произнес эту фразу, и ведь не задумался даже, что говорю, а Макс весь напрягся и, кажется, даже воздух вокруг него темными флюидами злости наполнился. — Да что ты знаешь о Лютере и Мике? — почти шипит Наумов, и поворачивается так стремительно, что не успеваю увернуться — ткань куртки на груди трещит под его пальцами, а сам я оказываюсь на несколько сантиметров приподнятым над землей. — Ты ничего не знаешь об этих парнях, — или кажется, что вероятнее всего, если учесть обстоятельства, или зрачки Наумова сужаются, отчего взгляд становится и вправду волчьим, что невозможно в принципе. — И не смей никогда сравнивать меня с теми, о ком не знаешь ни черта, — тон настолько холодный, что спина будто ледяной коркой покрывается, а Макс, презрительно поморщившись, отпускает меня, отчего чуть не падаю на раскуроченный бетон, но, к чести своей, быстро восстанавливаю равновесие. — А может, это потому, что ты ничего не рассказываешь мне? — то ли из чувства протеста, то ли от раздражения и усталости, но я близок к тому, чтобы начать орать. — Ничего не объясняешь! Просто тащишь за собой, как тупую блондинку, не утруждаясь даже тем, чтобы хоть что-то растолковать, потому что она не поймет! — А ты и есть тупая блондинка, — абсолютно беззлобно, спокойно сообщает Максим, пожимая плечами. — Хорош орать. Нам еще километров пятнадцать пилить, и, по собственному опыту могу сказать, что в поселке лучше оказаться до темноты. Твои вопли, поверь, бодрости не придают и боевого духа не поднимают, кроме того, еще могут и нежелательное внимание привлечь. Так что заткни хайло и шагай за мной, пока местная фауна не заинтересовалась тобой настолько, чтобы решить познакомиться достаточно близко, — последняя часть предложения как-то резко сбивает весь боевой настрой, и орать мне больше совсем не хочется. — Макс, — тихо зову, глядя, как он не спеша направляется вперед, явно предоставляя мне время осмыслить поступившую информацию. — А какая здесь фауна?.. — спрашиваю я, поравнявшись с ним и понимая, что все тело странно ноет, а ноги отчего-то почти не держат. — Хочешь узнать? — усмехается Наумов, прибавляя шаг. — Останься здесь один в темноте. Не обещаю, что знакомство будет приятным, зато очень познавательным — это точно. — А как же радиация и прочее… — начинаю я, но вовремя понимаю, что глупость сказал. — Ради всего святого, прекрати нести хуйню! — злобно гаркает Максим. — Неси рюкзак и заглохни! Вот чего не выношу больше всего — торжества человеческого идиотизма! Ладно, придурок ты — так держи свою придурковатость при себе! Зачем делиться ею с окружающими! — Как ты там любишь говорить?.. — болезненно морщусь я. — «Слишком много текста»? — удостаиваюсь ядовитого взгляда ртутных озер и, здраво рассудив, решаю заткнуться на время, пока меня, шибко обозлившись, не заткнули на веки вечные. Впрочем, я понимаю, что погорячился, когда мы сворачиваем с бетонки на равнину, Макс переходит на привычную для себя скорость, а ко мне приходит понимание, что степь впереди, как и лес на горизонте, покрывается рябью, теряя свои очертания. Осеннее солнце тускло светит из-за туч, почти не греет, но делается почему-то жарко. Тыльной стороной ладони смахиваю пот со лба, поднимаю голову, и вижу над нами с десяток довольно крупных темных птиц, издающих странные звуки. Уплывающее сознание моментально подкидывает образы стервятников из прочитанных книг, хотя птиц, по правде сказать, разглядеть не удается. Солнце, кажется, печет просто неестественно, темное небо становится все ниже, грозя вот-вот грохнуться на голову, дышится тяжело, и весь пейзаж начинает оборачиваться каким-то странным разноцветным вихрем. — Максим, — только и успеваю выдохнуть, прежде чем яркие цвета сменяются бархатной темнотой, и слышу над самым ухом: — Сука… Что-то глухо щелкает, и тьма всего на какие-то минуты сменяется слепяще-ярким светом, где-то рядом что-то звякает, кто-то переговаривается на русском, английском и французском, мерзко пищат приборы. Головы не повернуть, руками и ногами не пошевелить, во всем теле тяжесть такая, которую только с весом мраморной плиты можно сравнить. Сердцебиение замедляется с каждым вдохом, писк слева выравнивается, и надо мной склоняется кто-то в белом халате. Есть еще другие, но внимание приковано только к нему. Повязка, халат, длинные волосы убраны, хирургические перчатки обтягивают тонкие пальцы, сжимающие скальпель — все такое знакомое. До боли. И это далеко не образно. Но глаза… Мне не страшно, потому что я доверяю. Обладатель этих необычных фиолетовых глаз — чуть ли не единственное существо в галактике, которому я доверяю. «Время — двадцать два пятнадцать. Объект — тридцать три ноль семь. Показатели в норме» — знакомый голос, женский, звучит откуда-то слева. «Поехали, Шурка» — молодой голос, совсем не по возрасту, но мужской. Его обладатель подмигивает мне фиолетовым глазом, наверняка улыбается, хоть этого не видно за повязкой, и все окружающее медленно погружается в глубокую вязкую темень. — Князь, эй, Князь! — звучит довольно раздраженно где-то рядом, и я какой-то частью сознания понимаю, что зовут, наверное, Олега. Понимаю, что нужно открыть глаза, нужно заставить себя, но это тело… Оно совершенно не слушается меня. Все с непривычки. — Князев, сука! Вик, твою мать, открой глаза! — что-то мокрое и холодное брызжет в лицо, наверное, вода. — Вик! — А?.. — все тело будто свинцом налито, но глаза открыть удается-таки. — Олег? А кто такой Вик?.. — Блядь, — глубокомысленно изрекает парень, сидящий на корточках передо мной, и я понимаю: не Олег. — Совсем ебанулся. Какой год? — Что? — морщусь я. Тусклые лучи осеннего солнца не жгут, но слепят. Губы пересохли. — Какой сейчас год? — Пятьдесят… — ненадолго задумываюсь, запоздало понимая, что голос до странного скрипучий. — Пятьдесят второй?.. — Пиздец, — очень уверенно заключает Олег. Нет, не Олег… — Максим? — как же гудит голова. — Попустило? — вроде бы с заметным облегчением выдыхает он. — Я уж подумал, ты того… Ну, на почве последних событий, — вздыхает и сует мне в руки фляжку. — Не, нормально, — с благодарностью киваю, отпивая прохладной воды, и возвращаю фляжку, которую Макс убирает в валяющийся слева рюкзак; делается вроде легче. — Год семьдесят первый. Где мы… — задумываюсь ненадолго, облизывая губы. — А, правда, где мы, Наумов? — Чуть севернее старых железнодорожных путей, движемся на юго-восток в обход действующих дорог. Нам нужно добраться до Томска в ближайшее время. — До Томска? — немного недоумеваю я. — Но как?.. Мы же… — В лучшем случае, тридцать дней пути, — перебивает Наумов, состроив недовольную рожу, — слишком много. У нас нет этого времени, потому, к вечеру я хочу добраться до небольшого поселка в нескольких десятках километров отсюда, а там придумаем, как скорее попасть в Томск. — Подожди, постой, — прошу, глубоко вдохнув, и пытаюсь соскрести в кучу расползающиеся мысли. — Разве здесь есть жилые поселки? Разве Томск отстроили после войны? И вообще, что в Томске? — Князев, ты задаешь слишком много вопросов, — поморщившись, несколько раздраженно отзывается Макс. — Как придем — так увидишь, — выравнивается и, закурив, прислоняется плечом к стене какого-то строения, отдаленно напоминающего то ли заброшенную закусочную, то ли придорожный мотель. — Твой мозг чересчур засорен комитетской пропагандой, потому, даже если я сейчас попытаюсь рассказать что-то, ты все равно не поверишь. — Да ты даже не пытаешься рассказать! — психую я, и слишком поздно понимаю, что не стоило так орать — Наумов весь подбирается, а взгляд серых глаз, направленный на меня, делается откровенно злым. — Ты просто тянешь меня за собой, как бездушную куклу, которая не чувствует ни боли, ни усталости, ни беспокойства! — ой, заткнуться бы мне, заткнуться прямо сейчас, но уже слишком поздно — я подозрительно быстро и легко подскакиваю на ноги, одним широким прыжком оказываясь на расстоянии вытянутой руки от Максима. — Прекрати истерику, — со смесью насмешки и презрения говорит он, окидывая меня немного удивленным, но несколько заинтересованным взглядом. — Пацанята мне еще сцен не устраивали… — усмехается, дрянь, отбрасывая недокуренную сигарету. — Высокомерный, эгоистичный, самовлюбленный мудак! — вырывается прежде, чем я успеваю себя тормознуть. — Не искушай меня, — произносит Макс очень тихо, почти спокойно, и в подбородок мне упирается холодное дуло, а характерный гул свидетельствует о проверке заряда батареи. — Пристрелю. По телу проходит какая-то странная дрожь, уж больно напоминающая ноющее чувство предвкушения, и в голове будто что-то щелкает. — Не зли меня, Наумов, — голос чужой, в нем сталь звенит. Я не понимаю, как это происходит, что делаю и почему, но в следующую минуту оружие с глухим стуком падает к ногам, а Максим с заломленными руками оказывается вжатым мордой в обшарпанную стену допотопного строения. Все это настолько молниеносно, что я даже не успеваю запомнить свои же движения. — Ты че творишь, блядь?! — шипит Наумов. А и правда, че?.. Как в тот первый поход на четвертый. Только теперь мы поменялись местами. Это я дышу ему в затылок, вжимая грудью в кирпичную кладку. Я позади, а охреневший от неожиданности Макс даже не пытается высвободиться. А напрасно… Такой колкий, язвительный, шокированный, с адреналином, текущим по венам… Он невероятно живой на фоне этого мертвого, всеми забытого места. Такой теплый и соблазнительный. И почти беззащитный сейчас. Пока не справился еще с собой. Так, может, пока есть такая возможность?.. А почему нет? Оставшаяся пара основных инстинктов дает о себе знать?.. Делаю шаг вперед, прижимаясь теснее, вжимаюсь грудной клеткой в спину, втираюсь, и не чувствую тепла сквозь несколько слоев ткани. Просто знаю, что где-то там, под курткой и футболкой, потрясающе теплая бархатистая смуглая кожа — и уже только от этого по телу прокатывается слабая волна предвкушающей дрожи. — Князев, сука, ты охуел?! — шипит Макс, честно пытаясь высвободить руки, но боль в сжатом недавно поврежденном запястье, видимо, мешает, и как-то у него совсем не получается. Может, плохо пытается. — Ш-ш… — выдыхаю на ухо, кончиком носа зарываясь в мягкие темные прядки волос и с удовольствием вдыхая дурманящую смесь запахов. Это не одеколон, не шампунь и не мыло — что-то другое. Он потрясающе пахнет, так что мне не устоять. Задерживаюсь всего на миг, скользнув к вороту, широким мазком языка черчу влажную полоску вверх по шее, ощущая мягкую солоноватость кожи, и прихватываю зубами мочку аккуратного уха, слыша приглушенный выдох в ответ. Черт, какой же он… Ослабляю хватку, лишь на миг замерши, и вовсе разжимаю пальцы левой руки, запуская под камуфляжную ткань куртки. Тяну вверх трикотаж футболки и, чуть повозившись, с наслаждением ощущаю под ладонью теплую гладкую кожу. Успеваю только ребра очертить подушечками пальцев, только скользнуть ладонью вверх, прикрывая глаза и утыкаясь носом в шелковистые темные волосы Наумова — и, потеряв бдительность, получаю локтем в бок, да притом так, что чуть не сгибаюсь пополам. Давлюсь вдохом, судорожно кашляю и инстинктивно отступаю на пару шагов назад, чем Максим тут же пользуется, стремительно разворачиваясь и окидывая меня прожигающим взглядом. Прижав ладонь к ушибленному месту, борюсь с глубоким ахуем, расширившимися глазами глядя на брезгливо морщащегося и одергивающего одежду Макса. Это что же получается?.. Та тварь, которая живет в глубине моего подсознания, она вырвалась в очередной раз, и… Именно она хочет Наумова? Да не, не верю. — Еще раз ты, сученыш, позволишь себе подобную выходку — шары отрежу, — так ядовито сообщает он, что непроизвольно вздрагиваю. — А потом медленно, с удовольствием намотаю твои кишки на ближайшую приглянувшуюся березку. Усек? Без шуток. И вот это можно хотеть?.. Пиздец, я встрял…