Забыть - чтобы вспомнить

Макс больше не поворачивается ко мне спиной и, мотивируя это тем, что ему спокойнее, когда я в зоне видимости, периодически подгоняет методичным рявканьем. Молча топаю по старой раздолбанной дороге, ибо ничего другого не остается, пялюсь на пейзажи и тащу рюкзак, пытаясь одновременно осмыслить произошедшее. Не то чтобы собственный поступок глубоко шокировал. Вовсе нет. То, что пол потенциального партнера для меня особого значения не имеет, уже давно не новость, но… Максим?.. Это пиздец. Тотальный. Я бы еще понял, будь это Мик. Он хотя бы милый. По-своему. Наверное. Но Наумов?.. Наумов… Такое ощущение, что он недавно с ветки слез, да и манерами не слишком отличается от Маугли, кроме того, ни у одного здравомыслящего человека язык не повернется назвать его милым. Нет, он в каком-то смысле симпатичный. Когда молчит. И беззвучно, одним взглядом, не обещает выпотрошить тебя, а после подвесить хладный труп на фонарном столбе. И, может быть, когда-нибудь Макс мог бы мне понравиться, со временем, если бы он изменился и был чуть менее опасным. Ну, или если бы не менялся, а мне просто надоело жить… Но это?.. Рациональная часть сознания просто отказывается признавать такой поступок. А вот иррациональной части, той, другой, за которую отвечает эта тварь, живущая в глубинах моего подсознания, ей все равно. Хотя нет, нет так. Ей все равно, что Максим — скопление голых инстинктов и звериных повадок. Ей все равно, что Наумов — мой брат. Ее он устраивает. Во всех смыслах. Чем хуже, тем лучше — так, наверное. И я не знаю, просто не знаю, что эта тварь, выползающая только при случае, способна сделать. Что она способна сотворить с Максом. И что Макс после сотворит со мной, если, конечно, будет в состоянии. Жутко. Останавливаюсь, мотаю головой и, скинув рюкзак, принимаюсь копаться. Фляжку ищу. Жрать хочется до темных пятен перед глазами, хотя, может, причина их появления — усталость и ноющая боль во всем теле. Но наплевать. Молчу. Ни звука теперь не издам, пока Наумов первым не заговорит. Интересно, а что, если грохнусь прямо на этой дороге посреди леса… Вот так просто. Что в таком случае будет делать мой братишка?.. Спасать станет? Сомневаюсь. Добьет — вот это скорее. Из сострадания. Чтоб не мучился. Зароет где-нибудь под чахлой березкой, а сам утопит дальше, скалясь этой презрительной скотской улыбочкой. Никто и знать не будет, где могилка моя. Нет уж, черта с два. Я не сдохну на этих одичалых землях. И не предоставлю ему шанса совершить широкий жест милосердия. Отпиваю воды, бросаю фляжку обратно и, застегнув карман, перекидываю лямку рюкзака через плечо. Надо двигаться дальше. Максим только хмыкает позади, щелкает зажигалкой и… Пахнет. Черт, как же неебически прекрасно он пахнет! Вкусно. Теперь я не могу разбить этот запах на составляющие. Просто мозг знает, что раньше от Наумова пахло шампунем, одеколоном, дымом, кровью и пластиком. Сейчас этого не определить. Я не могу сказать, чем пахнет. Знаю только, что вкусно. И невероятно, не по-человечески сильно. А чем?.. Грозовой свежестью, чем-то сладким, почти приторным, и теплым. Бред какой-то, честное слово… Просто ряд ассоциаций, но запах кажется чертовски вкусным. Аппетитным. Будто весь Макс покрыт им, словно патокой. Так бы и вжал во что-нибудь подвернувшееся, содрал чертов камуфляж, облизал всего, а после медленно, с удовольствием… — Князь, шевели жопой, — хмыкает Наумов, поравнявшись со мной, хлопает по плечу и уходит вперед. — Закат скоро. Бля, Вик, о чем ты думаешь?.. Макс замирает в нескольких метрах от меня. Каменным изваянием застывает. Подбирается весь, прислушивается и, я клясться готов, принюхивается. Глухо фыркает, присаживается на корточки и прижимает ладонь к асфальту — и все так плавно, по-звериному. В движениях нет ничего кошачьего, но зрелище все равно до ненормального завораживающее. Похоже, Максим был-таки прав. Крыша у меня поехала… И сейчас я это осознаю невероятно четко, потому что, кажется, теперь Наумов пахнет еще сильнее. Дурманяще. Не остается запаха прелой листвы, сырости и хвои — только чертов запах Максима, постепенно пропитывающий все вокруг. — Надо торопиться, — глухо произносит Макс, и это заставляет меня немного очухаться. — Поселок близко, но шевелиться стоит. Солнце уже достаточно низко, когда мы оказываемся у поворота старой раскуроченной дороги, потерявшейся в лесной глуши. Указатель с названием деревеньки давно облез, проржавел, и едва не рассыпается. Высокие елки и сосны шуршат хвоей над головой. Ветер свистит в ветвях и шебаршит редкой рыжей листвой чахлых березок. Где-то орут лягушки, тихо плещется вода. В лесу достаточно мрачно, к ночи холодает, и стоит свернуть на неширокую, заросшую дорогу, как этот холод чувствуется в разы сильнее. Холод и запустение. Они почти физически ощутимы. А свист осеннего ветра заставляет вздрагивать и выше поднимать ворот куртки. В поселке все это чувствуется еще острее, хотя, казалось бы, некуда. Когда-то это место было, наверное, уютным и теплым, но война все изменила. Заброшенные двухэтажные коттеджи враждебно глядят на нас пустыми оконными рамами и темными дверными проемами, скалятся осколками пыльных стекол и кусками торчащей арматуры. Мертвая тишина давит на психику, тянет поежиться и опасливо оглядеться по сторонам. Старые качели негромко поскрипывают проржавевшими цепями, им вторят петли, на которых криво болтается несколько покосившихся дверей. Берег реки, когда-то представлявший собой, наверное, пляж, давно порос камышами да какой-то неведомой травой, и ветер таскает яркие листки по водной глади. Тихо. Глубоко вдыхаю и останавливаюсь посреди дороги, вслушиваясь в эту тишину. Скрипы, тихий плеск воды у берегов, шорох гравия под подошвами ботинок Макса, да свист ветра в ветвях деревьев — все давит. Может, недосып так сказывается?.. Стою и смотрю на несколько заросших дворов, на заборы с облупившейся краской и пустующую детскую площадку. Брошенный инвентарь, незапертые двери, потрепанный медвежонок, валяющийся в песке около медленно вращающейся карусели… Жутко. И создается такое впечатление, что люди либо спешно бежали отсюда, либо… Просто исчезли. В один миг. И неясно, что было тому причиной. — Ты чего, Князь? — спрашивает Наумов, каким-то чудом оказавшийся непозволительно близко, и я вздрагиваю от неожиданности, а он настороженно озирается. — Жутко, — честно признаюсь, облизывая пересохшие губы. — Что здесь произошло? — Ты не хочешь этого знать, — качает головой Макс и, перехватив за запястье, тащит меня в сторону дальних домов. — Пойдем быстрее. Скоро солнце зайдет. Открытая местность не годится, чтобы так бездумно залипать. Монстры, обитающие во тьме, бывают не только в детских страшилках. — Что? — не совсем понимаю я. — Ничего, забудь, — отмахивается Максим. — Просто пойдем отсюда. Дом, который облюбовывает Наумов, расположен неподалеку от реки, почти в центре поселка. Старая черепица выцвела и поблекла от времени, краска на заборе выгорела и облупилась, но это единственный дом с тяжелыми ставнями на окнах, что наталкивает на некоторые умозаключения, да, впрочем, ладно. Дверь здесь, правда, допотопная, на честном слове держится, как везде, и жалобно скрипит проржавевшими петлями, когда Максим, повозившись, открывает замок. В полумрак коридора Наумов шагает первым, жестом рекомендуя мне оставаться за спиной. Прислушивается, принюхивается, касается ладонями стен, пыльного паркета… И только теперь до меня доходит: слушает. Он так слушает. Пытается уловить вибрацию. Что же за тварь там такая может быть, в темноте, что по стенам бегает?.. То, что Макс может ходить бесшумно, уже ясно, а вот интересно, умеет и следы читать, и травами лечить, и с дикими животными разговаривать?.. Черт, о чем я думаю?! Видать, вестернов перечитал… Тут какая-то дрянь, по стенам бегающая и опасающаяся солнечного света обитает, а я леплю из Наумова черт-те кого. Докатился. И, главное же, время нашел… Маугли или не Маугли?.. — Эй, красна девица, чисто, — бросает не Маугли, — отомри. Расквартировка. — А?.. — не сразу прихожу в себя я. — Размещение, говорю, — вздыхает Наумов, картинно возводя взгляд к темному и, к счастью, абсолютно пустому потолку. Выбирает Макс комнату на первом этаже, судя по всему, спальню, хмыкает, обходит темное помещение по кругу, замирает напротив зеркальных дверей шкафа, просто огромных, во всю стену, и, кажется, удовлетворенно улыбается, но в темноте не разобрать. Кидает рюкзак на кровать, разворачивается и бодро направляется куда-то. Я же решаю не дергаться, просто осмотреться. Пылища здесь жуткая, от подошв ботинок Наумова на паркете остались следы, но привлекают внимание совсем не они. Рядом другие — будто детские и совсем свежие следы маленьких ножек, немного странные, но вполне похожие на человеческие. — Макс! — зову я, не получая отклика. В ответ только эхо, гуляющее по комнатам пустого дома. — Максим! — только треск, скрежет, да весьма нелестное упоминание чьей-то матери. Уже собираюсь пойти на звук, дабы проверить, что Наумов там такое раскурочил, но замираю на полушаге около темнеющего дверного проема, и медленно, очень медленно осматриваюсь. Комната как комната. Ничего особенного. Пыльно и темно, тусклый свет пробивается в помещение сквозь щели в ставнях, рассеянными линиями ложась на грязный пол. Светлые стены, лампы по периметру потолка, тумбочки. Кровать, накрытая покрывалом, тоже, наверное, прилично припорошенным пылью. И все бы ничего, но здоровенные темные борозды на стенах навряд ли являлись частью дизайна интерьера. Запрокидываю голову и выдыхаю. Не только на стенах. Они повсюду: у плинтусов, по углам, на двери и, что самое странное — на потолке. Будто что-то отчаянно пыталось выбраться отсюда, металось по комнате и скребло, раздирало… Глубоко вдыхаю пропахший пылью воздух, и кончиками пальцев касаюсь неровного следа. Раздирало когтями. Звериными когтями на почти человеческих руках. Что за неведомая ебаная хуйня здесь бегала?.. — Максим!!! — никогда не думал, что мой вопль может звучать так истерично. — Ты чего разорался? — тяжело дыша, интересуется Наумов, пробираясь в комнату со здоровенным, почти в его рост, зеркалом, не иначе, содранным с крепежей в прихожей. — Не шуми понапрасну. — Это что? — указываю на стену, запоздало понимая, что дрожит не только голос, но и руки. — Я ебу? — пожимает плечами Максим, пристраивая зеркало около тумбочки, и выглядит таким спокойным, что это выводит меня из состояния равновесия окончательно. — Ты же знаешь! Изначально знал, что что-то здесь есть! Что-то опасное! Что-то, что может бегать по стенам и потолку! Что-то, что обитает в темноте, и, я уверен, способно башку отгрызть за считанные секунды, иначе ты не был бы таким дерганным! — дыхание сбивается, а голос, кажется, отражается ото всех стен. — Если здесь что-то есть, я имею право знать! — последний вопль тонет в абсолютном равнодушии, а Макс совершенно спокойно высыпает содержимое своего рюкзака на пыльное покрывало. — Наумов?.. — мне даже орать уже не хочется. Просто хочется понять, что он делает. — М-м?.. — находит походный фонарь в рюкзаке, врубает и пристраивает между зеркалами. — Что ты делаешь? — все еще не очень понимаю я. — Стараюсь дожить до рассвета, — хмыкает Максим и поворачивает зеркало так, что лучи выхватывают из мрака часть комнаты. — Они не выносят ультрафиолета. Но если я тебе сейчас начну рассказывать о проектах, профинансированных ЦКБ в пятидесятые, генной инженерии, идеальном оружии и прочей хуйне, ты все равно нихера не поймешь. Посему прекрати верещать, как роженица, завидевшая пьяного акушера, и послушай лучше о том, что поможет тебе выжить, — он принимается копошиться в вывернутых вещах, забирает два ножа, проверяет заряд батарей у двух пистолетов, и, удовлетворенно хмыкнув, кивает своим мыслям. — Значит, так, — вдыхает, как перед прыжком в воду, и поворачивается ко мне, разворачивая карту. — Мы здесь, — прикосновением пальцев разворачивает и увеличивает голограмму. — Здесь железнодорожные пути, — ведет пальцами по изображению, — здесь Томск. Если что-то вдруг произойдет, и я не вернусь до того, как совсем стемнеет, жди рассвета и отправляйся по отмеченному маршруту. Держись на свету, ночами не шляйся, оружие из рук не выпускай. В принципе не выпускай, даже во сне, если хочешь пожить еще. — Макс, — осторожно начинаю я. — Не перебивай, — отмахивается он, сворачивая карту. — Даже если светло, все равно небезопасно. Просто так по округе не мельтеши, и слушай, что вокруг тебя происходит. Если в радиусе тридцати метров заметишь что-то странное — стреляй на поражение. — Максим, — я честно пытаюсь напомнить, что не умею стрелять, но он явно слушать не намерен. — Захлопнись и прослушай инструктаж, — тихо просит — не приказывает; поймав меня за плечи, заглядывает в глаза и, я клясться готов, что ртутные радужки совсем не по-человечески сияют, как отполированное серебро. — Я постараюсь вернуться до темноты, но, если не вернусь, дверь запри, к окнам не подходи, заряда аккумулятора должно хватить до рассвета, — Наумов говорит нарочито спокойно, почти холодно, почти по-деловому, но его взгляд все портит. — Когда я говорил, что оружие из рук выпускать нельзя, не прикалывался. Знаю, тебе херово, — Макс касается моей щеки ладонью, почти легко, почти ласково, но ни взгляд, ни тон его при этом не меняется, — у тебя все ноет, состояние близкое к лихорадке, рука болит, ты устал, стер ноги в кровь, хочешь жрать и не врубаешься, где оказался. Но сейчас я не могу всего объяснить, — я почти понимаю, почти слышу Наумова, но запах, этот чертов приторный запах все портит, путая мысли, запах, которым Максима окутывает с ног до головы. — Просто слушай, что говорю, и постарайся не сдохнуть, если что-то пойдет не так, — губы пересыхают, перед глазами темные кляксы расплываются, и я могу в ответ только кивнуть, глубоко вдыхая и машинально облизываясь. — С индпакетами не сложилось, зато Лютер великодушно наградил нас своей аптечкой. Поройся в ней, может, сможешь что-то полезное найти для себя, там должно быть много всего интересного. Помоги себе сам, иначе тебе никто не поможет, — да уж, тут нельзя не согласиться, учитывая то, каким ненормально, неестественно привлекательным кажется Макс, произнося эти слова, я понимаю, что мне действительно уже никто не поможет — это клиника. — От тебя кровью пахнет. Здорово пахнет. Они учуют, если чую даже я. Обработай все. Лют выделил нам сухпайки, но, поверь мне, это жрать все равно можно только с нереальной голодухи, потому я иду на разведку, а заодно и за ужином. Тебе надо что-то жрать, да и мне, чего уж там, иногда тоже не мешало бы. Дождись меня и постарайся не вляпаться. Наумов отпускает меня и уходит так стремительно, что я, под грузом поступившей информации, даже не успеваю спросить. Даже сказать ничего не успеваю. Просто плюхаюсь на пыльное покрывало с краю кровати, и, тупо пялясь в темноту, сижу несколько неестественно долгих минут, слушая, как стихает звук шагов Максима. Нахожу среди всего нашего добра один из ножей и привычным движением креплю ножны сзади к поясу, так знакомо, словно делал это сотни раз. Я обойдусь только им, ничего другого не надо. Но этот… Не оно. Не такой. Они должны быть парными. Перед глазами вырисовываются изогнутые лезвия и незнакомая вязь. Фыркаю, мотаю головой и прикрываю глаза. Может, и правда лихорадка? Вот уже и глюки пошли. Порывшись еще немного, нахожу аптечку, фонарик, соскребаю все ненужное обратно в брошенный рюкзак Наумова, скидываю на пол покрывало, перетряхиваю постель, вырубаю фонарь, и тоже иду на разведку. Разведка только подтверждает мои догадки: электричества здесь нет, зато есть холодная вода. Пусть ржавая, пусть кран фыркает, а старые трубы отзываются жалобным гулом, после чего плюются ржавчиной, но вода здесь все-таки есть. Понятия не имею, сколько оной уходит в сток, прежде чем ополаскиваю ванну и закрываю его, уходя осматривать дом. Живности никакой по темным углам не обнаруживаю, только пыль да грязь, чему несказанно радуюсь. Зато на кухне нахожу подходящих размеров кастрюлю, предварительно на славу погремев разбросанной утварью. Я знаю, что собираюсь делать и как. Запах крови и пота, надо признать, штука довольно тошнотворная, и мне хочется смыть его. Можно было бы, конечно, холодной водой, но, если задуматься, с открытыми ранами, пусть и неглубокими, лезть в такую воду, ничем не обеззараженную не пойми сколько времени… Кто знает, что в процессе купания можно подхватить?.. Солнце еще не село, довольно светло, и костер развести у меня получается достаточно быстро. Я никогда не занимался подобным раньше, только читал, но руки словно помнят, что и как нужно делать. Достаточно тяжелую кастрюлю взгромождаю на кирпичи и, пока вода греется, иду на поиски. Решаю, что старая простыня в качестве полотенца вполне сгодится, не особо стерильно, конечно, но выбирать не приходится, и жалею только о том, что переодеться не во что. Так бы я еще и шмотки прополоснул, ибо кажется, будто они насквозь пропитались тяжелым и солоноватым металлическим запахом крови. Но ладно уж, нет — так нет. От кипятка ванная сразу же наполняется паром, воздух делается влажным и дышится теперь тяжело. Я наспех сдираю шмотки, с потоком злобной и глухой матерщины, перемежающейся стонами, стягиваю берцы, чувствуя, как тошнота к горлу подкатывает, и какое-то время сижу на бортике ванны — морально готовлюсь. Вода остывает быстро, ноябрь все-таки, хотя зимы и довольно теплые, а я все сижу и сижу, хотя прекрасно понимаю, что ноги опустить придется. Прикусываю губу, выдыхаю и, прикрыв глаза, делаю это. Будто не в теплую воду — в кислоту опускаю. Жжет так, что выть хочется. Молчу. Вцепляюсь зубами в костяшки пальцев, сдавленно выдыхаю и молчу. Не хватало еще. Приятным купание назвать сложно, но после него все равно делается немного лучше. Я пару минут смотрю на блекло-красную воду, после качаю головой и открываю сток. Обратно в пыльные шмотки влезать не хочется, но выбирать не приходится. Ополаскиваю ванну, смывая багровые разводы, и с горем пополам ползу до комнаты, обещающей стать нам временным убежищем, отстраненно думая, что никогда прежде за один день с моих губ не слетало столько матерщины. Не просто матерщины — выражений, которые отсутствуют в моем лексиконе. И это странно. Очень странно. Но сейчас не до того. Заливаю растертые ноги антисептической пеной, продолжая между тем материться, несколько минут кошусь на бутылочку обыкновенного йода, раздумывая, и, здраво рассудив, что не только ожог себе заработаю, но еще и проорусь до хрипоты, решаю не делать глупостей. Пропитываю марлю бепантеном, надеясь, что хоть немного лучше станет, и хорошенько все перебинтовываю, а после, все еще матерясь, ковыляю во двор — к костру. Солнце еще не село, но небо уже изменило окрас. Наумов сказал ждать — я и жду. Жду здесь, потому что теплее. И, надо признать, на свету спокойнее. Солнце постепенно спускается все ниже и ниже, небо окрашивается местами в мягкие золотистые оттенки, и я, пригревшись, прикрываю глаза, почти расслабляюсь. Но за кустом справа что-то шуршит. Все происходит слишком быстро. Я не думаю, не анализирую и не просчитываю. Рука сама тянется к ножнам, мозг еще не успевает осмыслить, а рукоятка ножа уже привычно, знакомо ложится прохладой в ладонь. Секунда — и острое лезвие легко, почти молниеносно встревает в ствол ни в чем не повинной березки в двадцати сантиметрах от виска Максима. Тот только хмыкает, скорчив непонятную гримасу, с трудом вытаскивает нож, шагает ко мне и, подбросив в воздухе, ловит, протягивая рукояткой вперед. Пару раз совершенно тупо моргаю и, мотнув головой, забираю оружие, убирая в ножны. — Ты ничего сказать мне не хочешь? — скептически изгибает бровь Наумов, швыряя в траву трупик какой-то небольшой пушистой животинки, и все бы ничего, но окрас этой самой животинки настораживает — коричнево-зеленый. — А ты? — кошусь на предполагаемый ужин я. — Представь, что это кролик, — пожимает плечами Макс и, шлепнувшись на бревно около меня, будто из воздуха вытаскивает знакомый балисонг. — Мутировавший плотоядный кролик, в котором есть что-то от хамелеона. На вид не ахти, но жрать можно. Я проверял. — Кролик, — тихо хмыкаю, понимая, что Максим собирается освежевать свою добычу. — А эти зубы?.. — Это чтобы быстрее сожрать тебя, внученька, — усмехается Макс, принимаясь за дело, и я отворачиваюсь, потому что просто не могу на это смотреть. — Кстати, внученька, ты где научилась ножи метать? — вроде бы без особого интереса спрашивает он. — Не знаю, — веду плечом, поднимаюсь и, поморщившись, направляюсь к дому. — Найду лучше то, в чем это сварить можно. — Князь, — бросает Наумов в спину, и в голосе его слышна усмешка. — Была бы у меня реакция чуть хуже — я бы уже остывал под той березкой. Действительно ничего не хочешь рассказать? — Стемнеет скоро, — не в кассу сообщаю я и больно резво ковыляю к дому, если учесть то состояние, в котором ноги пребывают. До того, как сумерки ложатся на поселок тонкой вуалью, мы успеваем приготовить ужин. Вернее, Макс успевает. Я просто сижу рядом и опасливо озираюсь по сторонам, понимая, что солнце село — и это уже нехорошо, а, кроме того, варящаяся тушка неведомой животинки еще и пахнет аппетитно. Кто знает, если эти ночные твари способны чувствовать запах человеческой крови, то почему бы им не почувствовать запах вареного кроличьего мяса… Ну, или не кроличьего. Хотя я и пытаюсь себя убедить, что это кролик. Так проще. Ужинаем мы уже в доме, после того, как Максим запирает двери, подперев их для верности комодом, проверяет окна и врубает фонарь. По правде сказать, мясо кажется мне недоваренным, но Наумов на это только отмахивается, заявляя, что горячее сырым не бывает. Здраво рассудив, что спорить не стоит, ибо никто доваривать его не будет, а жрать все равно хочется, только хмыкаю и продолжаю жевать, не чувствуя ни вкуса своего ужина, ни запаха. Макс, весь извозившийся в пыли и перепачканный травяным соком, прокопченный табачным дымом и, вероятнее всего, пропотевший, с расцарапанной щекой и разбитыми казанками, сидящий в двух метрах от меня, пахнет вкуснее. Это ненормально и противоестественно, но он пахнет просто невероятно аппетитно. Сладко. Тут, как ни крути, приходится принять тот факт, что никакой одеколон с шампунем к этому отношения не имеет. И мне остается надеяться только на то, что Наумов не замечает, как я на него кошусь. А он и не замечает. Или делает вид, что не замечает. Спокойно доедает свою половину этого… Кролика, сыто, совершенно по-волчьи облизывается, потягивается и уходит куда-то во тьму дома, ни слова не сказав. Меня как часть интерьера воспринимает — не иначе. Максим с полчаса плещется в ванне. Моется. В ледяной воде. И матерится. Хрипло, сквозь зубы. И не опасается, главное, что может привлечь нежелательное внимание какой-то твари, а мне стоит слово сказать, как, этим прикрываясь, так и норовит заткнуть. Я думаю, тот Макс на крыше, и этот, с которым мы бродим по внешнему миру — два совершенно разных человека. Вернее, тот, который сейчас со мной, и не человек вовсе. А может, это я не человек, и сам куда страшнее любой ночной твари. А Наумов даже не знает, не опасается больше, думает, я безвредный. Наивный придурок. Я сам не знаю, чего от себя ждать. Возвращается он минут через тридцать, дрожит, как осиновый лист, зубы чечетку отстукивают, а по распущенным темным волосам стекает вода, срываясь каплями вниз и приземляясь в пыль у ног. Смотрю на него и как-то больно шумно сглатываю. — Что? — хмыкает Максим, изгибая бровь и на миг отвлекаясь от копания в рюкзаке. Тяжелая копна мокрых темных волос перекинута к правому плечу. Синеватый свет фонаря смягчает черты. И, глядя на такого Наумова — в перепачканной форме камуфляжной расцветки, с расцарапанной щекой и взъерошенными волосами, уставшего и кажущегося бледнее обычного — я понимаю, что что-то в нем есть… Что-то привлекательное. В нем самом: в чертах лица, в фигуре, в движениях — и ничто этого не изменит. — Эй, красна девица, слезь с облаков, — хотя нет, я ошибся, ничего привлекательного в нем нет. — Ты куда аптечку заныкал, малахольный? — так бы и уебал — за тон, за взгляд, за выражение лица в целом. Или… О, нет. Нет-нет-нет, Вик! Забудь. Даже не думай об этом. Рано умирать в семнадцать лет. Кроме того, Макс не настолько… Привлекательный?.. — Отомри, я говорю! — очень непривлекательно гаркает он, и это возвращает мне ощущение реальности. — Аптечка. — А?.. — мотаю головой и, прикусив нижнюю губу, тянусь к своему рюкзаку. — Сейчас, — ради всего святого, Вик! Протягиваю Наумову отрытую аптечку и плюхаюсь на край кровати. Простыни пахнут сыростью, а матрац отзывается жалобным скрипом. — Снимай свои повязки, — кивает Максим на мои ноги, присаживаясь на корточки около кровати. — Ты реально ни черта не понимаешь, или у тебя просто руки из жопы растут? — интересуется крайне язвительно, глядя на меня снизу вверх, и совсем неласково сдирает бинты, да так быстро, что я и возразить ничего не успеваю — только матом шиплю сквозь зубы. — Не, Князь, не обижайся, я просто понять стремлюсь, — вынимает упаковку с бинтом и, повертев в пальцах, раздирает ее зубами, а после прикидывает, наверное, сколько пойдет на новую повязку. — Ты ж нихуяшеньки сам не догоняешь, да?.. — тяжело вздыхает и принимается бинтовать. — Как запястье? — Нормально, — пожимаю плечами я, глядя на рану, покрытую коркой запекшейся крови, и на припухшую покрасневшую кожу вокруг. — Болит? — как-то недоверчиво интересуется Наумов, скосив взгляд на мою руку. — Ну, это же нормально, — абсолютно по-идиотски улыбаюсь, и ничего с собой поделать не могу, — если болит — значит, заживает. — А не значит, часом, что ты инфекцию какую подхватил? — скептицизма в его голосе прибавляется, Макс тяжко вздыхает, закрепляя края бинта. — Дай посмотрю, — и тянется к моему запястью. — А сам? — это происходит быстрее, чем я успеваю понять, что хочу сделать. Секунда — и Наумов лежит на кровати подо мной, а я восседаю на его бедрах и, перехватив поперек сгиба, прижимаю левую руку к простыне, с интересом разглядывая порез, идентичный моему. — Долбоеб, слезь с меня, — очень тихо и поразительно спокойно, с ласковой улыбкой, напоминающей волчий оскал, рекомендует Максим. — Пока добром прошу, — осознанием шибает слишком резко: он больше не пахнет. То есть пахнет, но теперь еле уловимо. — Я только посмотрю, — без особого беспокойства отзываюсь, с интересом разглядывая замечательно затянувшийся порез и тонкую корочку поверх него. — Чем ты обрабатывал? — Князев, ты разучился понимать русскую речь? — Макс почти шипит и, спихнув меня на простыню, нервно одергивает задравшуюся куртку. — Еще раз запрыгнешь на меня — пожалеешь, что на свет появился. Вопросы? — Чем ты рану обрабатывал? — повторяю, чувствуя себя полным идиотом. — Выглядит так, будто ей дня четыре. — Ничем не обрабатывал, — раздраженно отмахивается и тянется к аптечке. — На мне все как на собаке. — Максим, тебе не кажется, что что-то не так? — тихо интересуюсь я, наблюдая, как он обрабатывает мне руку и спрей вспенивается на коже. Жжет немного, но, в целом, терпимо. — Конечно не так, — хрипловато смеется Наумов, почти весело. — Мы в самой глубокой жопе, как, собственно, и наши предки, — все еще тихо посмеивается и, стерев пену, принимается бинтовать запястье. — Так мало того, что сами должны придумать, как из нее вылезти, воплотить план в жизнь, да еще и Олега с Ладой из дерьма вытащить. Однозначно, Князь, в нашей жизни что-то не так. — Я не про жизнь, — пожимаю плечами и, пошевелив перебинтованной рукой, удовлетворенно улыбаюсь. — Спасибо. Я про нас самих. — Князь, я нормальный, — очень твердо заявляет Максим, убирая аптечку и принимаясь усиленно копать в рюкзаке. Нефть он там ищет, что ли?.. Или руду золотую? Вон сколько энтузиазма — скоро и башку внутрь засунет. — А я и раньше замечал за собой странности, — веду плечом и, с хрустом размяв кулаки, вытягиваюсь на кровати. Наумов замирает, почти всунув голову в рюкзак, и медленно, очень медленно сдает назад, плавно, по-звериному поворачиваясь в мою сторону. — Вроде заебов насчет родного брата? — скептически изогнув бровь, хмыкает он, и я не нахожусь, что сказать. Первое, что вертится в голове: «Так дело только в том, что мы братья?», а за ним просится: «Это не единственные заебы, которые заходят в мою голову» — и много, очень много еще всего, но я просто молчу. — Вик? — немного угрожающе тянет Макс. — Раньше у меня не было братьев, — с трудом выдавливаю из себя; горло саднит, будто абразивного порошка нажрался. — А заебы всегда были… — Просто держи их при себе, и все будет нормально, — легко отзывается Наумов и, спихнув рюкзак на пол, устраивается на кровати, запихнув под подушку пистолет. — Отбой, Князь. — А?.. — только тупо моргаю, разглядывая его плечо и спину, обтянутую пятнистой тканью. — Наумов, а это нормально, что мы спать будем? — Ну, можешь намотать десять кругов по комнате, — лениво отвечает он, зевает и зарывается мордой в подушку. — А я посплю, как поступил бы любой нормальный человек. — А это… — заминаюсь, силясь подобрать нужное слово, но ничего не получается. — Ну, то, что по стенам бегает?.. — Князь, сейчас что-то бегает по стенам? — ехидно интересуется Максим, злобно зыркнув на меня через плечо. — Заткнись и спи. Если тебя захотят сожрать — тебя сожрут. Спокойной ночи. — Макс! — возмущенно шиплю я. — Чем больше орешь, тем выше вероятность, что тебя сожрут, — вроде усмехается он, не поворачиваясь ко мне. — Услышат, найдут способ пробраться в дом, и сожрут. Первым. Спокойной ночи. — Мне иногда хочется отпиздить тебя, — чуть более обиженно, чем хотелось бы, признаюсь я, и, запихнув нож под вторую подушку, устраиваюсь рядом с Максимом. — Взаимно, — фыркает в наволочку Наумов. — Только мне хочется постоянно. Спокойной ночи. Несмотря на стресс и усталость, уснуть не получается. Бестолково ворочаюсь, шуршу простыней, норовлю влезть под матрац и по-дурацки пялюсь в потолок. Все тело ноет так, что зубами скрежетать хочется и лупить простыни ладонями. Холодно, а Максим уснул поверх одеяла. Нет, я бы мог растолкать Наумова, да думаю, что одеяло не особо поможет. Просто дубак кошмарный, у меня скоро зуб на зуб попадать перестанет, а Макс дрыхнет, ему все до фонаря. Кстати, про фонарь… Свет. Свет действует на нервы неимоверно. Ну не могу я, просто не могу уснуть. Так мало того, кажется, что-то совсем рядом скребется. То ли по крыше ползет, цепляясь длинными когтями, то ли по стене. А еще Макс. От него исходит этот блядский сладковатый запах, и все бы ничего, и он гораздо слабее, чем днем, мягкий, почти неуловимый, но я все равно чувствую. И Наумов теплый. Единственный источник тепла, находящийся в досягаемости, но, боюсь, попытайся я его обнять и уткнуться носом в сладко пахнущие волосы на макушке — в лучшем случае, получу в табло. Тяжело вздыхаю и, перевернувшись на другой бок, очень стараюсь свернуться клубком. Получается не особо. Ноги будто кто методично раздирает, пластами снимая кожу. Адски больно, и эта боль медленно разливается по всему телу. Да и мышцы с непривычки ноют. Шуршу простыней и устраиваюсь на животе, сгибая ноги в коленях. Помогает слабо. Переворачиваюсь на спину и, сделав три глубоких вдоха, все же сползаю с постели, принимаясь искать склянку, доставшуюся от Мика, по всем карманам рюкзака. Нахожу быстро, с трудом побеждаю желание за раз сожрать пригоршню таблеток и, проглотив лишь одну пилюлю, плюхаюсь обратно на кровать. — Ты еще долго возиться собираешься? — тихо, но крайне язвительно интересуется Максим, при этом ритм его дыхания совершенно не меняется. — Я когда сказал, отбой? Завтра на рассвете распинаю, у нас работы валом. Спи. — Холодно, — тихо сообщаю я, устраиваясь удобнее. — Какой идиотизм, — с глухим стоном отзывается Наумов, копошится за спиной, рывком притягивает меня к себе, вынуждая упереться лопатками в грудную клетку, и накрывает нас обоих одеялом. — Просто апофеоз, бля… — Ты о чем? — хмыкаю, прикрывая глаза, и чувствую, как чужое тепло медленно разливается по телу, принося с собой ощущение странного спокойствия. — Забудь и спи, — фыркает Наумов, утыкается носом мне в волосы на затылке, шумно вдыхает и, намертво вцепившись в меня, похоже, отключается почти мгновенно. Дышит ровно, спокойно. Кажется, я лопатками чувствую его сердцебиение и, вслушиваясь в этот ритм, какой-то частью сознания понимаю, что сам постепенно проваливаюсь в мягкую теплую темноту.