Забыть - чтобы вспомнить

На полуразрушенном мосту, покрывшись внушительным слоем ржавчины, догнивают брошенные автомобили с замызганными стеклами и облупившейся краской. Мокрый снег оседает на них, и тут же берется тонкой коркой от мороза. Северный ветер свистит и завывает меж старых опор да покореженного металла. Что-то жалобно поскрипывает и почти стонет. Мерзко хлюпает слякоть под ногами, внизу плещется река, а впереди, в облаке смога, мерцает яркой иллюминацией город. Наша развалюха благополучно приказала долго жить, и вот мы уже несколько километров упрямо ползем вперед под мокрым снегом, отвратительно липнущим к лицу, и холодным северным ветром, пробирающим до костей. Шмотки и волосы покрыты ледяной коркой, в ботинках хлюпает, кожа лица покалывает, рюкзак весом давит на спину, а замерзших рук я уже просто не чувствую, но все равно шагаю следом за Максимом, даже не заикаясь о привале и отдыхе. Подстегивает то, что наша цель совсем близко, какие-то десятки километров остались, да и свечереет уже очень скоро. Наумов убавляет шаг, ждет, пока мы поравняемся, и прерывает затянувшееся опостылевшее молчание: — Я хочу рассказать тебе кое-что, Князь, — говорит он негромко, будто специально вынуждая меня прислушиваться. — Выслушай, пожалуйста, не перебивая, и постарайся вникнуть. Та нежить, которую тебе выпало счастье разглядеть — это не единственные последствия деятельности наших доблестных ученых. ЦКБ были нужны идеальные универсальные солдаты — сильные, выносливые, быстрые во всем, включая тренировки и обучение, практически нечувствительные к боли, с высокой степенью регенерации и идеальной дисциплинированностью, — невесело усмехается чему-то своему, неотрывно глядя на город вдали, и не сбивается с шага. — Товарищи в белых халатах посовещались, подумали и пришли к выводу, что все необходимые качества в кратчайшие сроки в никак не подготовленном человеке развить нельзя. Я немногое об этом знаю, но скажу, что мой крестный занимался исследованиями в области генетики, считая, что нужных результатов можно добиться путем незначительных изменений в ДНК. Если коротко и по существу, они посчитали, что необходимые качества, такие как скорость, выносливость и способности к регенерации, можно получить путем внедрения реципиенту животных генов. Они практически добились того, к чему стремились, — очень серьезно заявляет, пару раз кивнув, но я практически физически чувствую его тяжелое непонимание и неприятие подобного подхода. — Подопытные, конечно, не все выжили, но те, которые оклемались, были невероятно сильны, скорость их реакций и регенерации поражала, болевой порог не шел ни в какое сравнение с прежним, они с инфернальной быстротой усваивали и анализировали поступающую информацию… — вдыхает, выдыхает и болезненно морщится. — Но вот незадача: с дисциплиной не сложилось. Проект «Марс» был закрыт, его участники высланы за пределы городов, ибо оказались практически неуправляемы и весьма агрессивны в некоторых ситуациях. Навыки и знания делали таких экс-солдат, к тому же, крайне опасными. Обостренные инстинкты и вспышки агрессии никто не отменял. Кроме того, никто точно не скажет тебе, от чего такого бойца клемануть может в мирное время. А может ведь. Кодовое слово, команда, да просто грохот салютов — и все, планка упала, — по Наумову видно, насколько эта тема ему неприятна, но он упрямо продолжает рассказывать, и я не могу не ценить это. — Я по себе знаю, хотя не проходил ту программу обучения, которую проходили они. Мой крестный возглавлял проект «Марс», да не только его, а Лада входила в команду специалистов, и она была абсолютно уверена, что где-то они просчитались, что можно добиться идеальных результатов. Лада дура, хоть вроде и умная. Идеала не существует, — хмыкает Максим тихо. — Когда проект «Марс» закрыли, группа занималась новым, хотя поставленная цель была, по сути, такой же, но Ладе покоя не давали предыдущие исследования и возникшая теория. И она решила попытаться еще раз. С новыми данными и новым материалом провести новый несанкционированный эксперимент. А ее подопытным стал я. Результаты, разумеется, ее теорию полностью опровергли, — тяжело вздыхает он, умолкая на несколько секунд. — Нет, я могу, при желании, жить в человеческом обществе, многое могу, но инстинкты берут свое, повадки, особенно в экстренных ситуациях, вылезают наружу, вспышки агрессии случаются… Короче, я не человек, — с невеселой усмешкой сообщает Макс. — И то общество, в которое мы попадем, переступив границу города… — вроде бы пытается подобрать слова, но получается у него, видимо, паршиво, и он решает бросить это гиблое дело. — Нет, там есть люди, но их крайне мало, и сами по себе они не живут. Большинство жителей этого города — мутанты, участники проекта «Марс» и их потомки. У некоторых мутация внешне практически не выражена, некоторым повезло меньше, и генетические изменения дают о себе знать настолько, что это заметно, даже если не присматриваться. Ничему не удивляйся и ничего не пугайся. Те, кого принято называть мутантами, не шибко отличаются от людей. К их обществу легко можно привыкнуть. В общении они вполне ничего, да и с отдельными людьми здорово ладят, если не провоцировать, — Максим говорит все это так ровно, спокойно, будто оно в порядке вещей. — По Мику ведь и не скажешь, что он не человек, да и с Лютером у них более чем дружеские отношения. Так что, как ты мог понять, не особо они опасны, если следить за тем, что сам говоришь и делаешь. Все, что от тебя требуется — это понимание и осторожность. Ты должен усвоить для себя, что, попадая в незнакомую среду и компанию, лучше всего — помалкивать, прислушиваться и присматриваться. Со мной спорить не надо ни при каких обстоятельствах, особенно, если рядом присутствует кто-то посторонний. Выебываться не надо, орать на меня прилюдно не надо, вообще орать не надо. Истерики устраивать не надо, — я даже возмутиться хочу, даже рот открываю, но вовремя торможу себя, осознав, что мои вопли сейчас станут только подтверждение теории Макса насчет истеричности поведения. — Веди себя тихо, скромно и прилично. Хоть я и глубоко убежден, что ты не человек, но проблема наша в том, что это никак не проявляется, ни внешне, ни по запаху. В общем, если что, попробуй, докажи что-то. Ни черта у тебя не получится, ибо никаких таких признаков не наблюдается. Со мной-то все ясно, тут и вопросов никаких не возникало никогда. Потому уясни для себя, не знаю, на лбу напиши, и каждое утро, глядя в зеркало, зачитывай себе вслух: «Ты принадлежишь мне». Для всех посторонних ты — мой, — нет, возмутиться-таки хочется, дико, нестерпимо хочется, и только величайшим усилием воли мне удается затолкать поглубже все эти возмущения. — А кто — это уже не суть важно. В конце концов, на тебе не написано, что ты мой брат. Нам придется задержаться в этом городе на несколько месяцев, потому ты уж потерпи и постарайся. Не ради меня — ради себя, — говорит Максим, и я только чудом умудряюсь не начать выступать, не верещать, а спокойно, тихо интересуюсь: — А чуть подробнее ты мне рассказать о своих планах не собираешься? — Ты мне веришь? — без проблеска эмоций вопрошает Наумов. — Да, — отвечаю, ни на секунду не задумываясь. — Тогда потерпи и подожди немного, — просит он, и я, приглядевшись, понимаю, что, судя по яркости иллюминации, мы уже совсем близко к цели. — Я постараюсь сделать все, от меня зависящее. Мы оказываемся на холме за крепостной стеной, откуда видна часть города, и я понимаю, что Наумов не шутил, когда просил не удивляться. Это не удивление меня накрывает. Нет. Ужас и немой ахуй. Это место кажется таким грязным, запущенным и перенаселенным, что просто уму непостижимо — как в нем вообще можно жить. Чем ниже мы спускаемся по задрипанным узким улочкам когда-то, надо полагать, красивого города, тем глубже и обширнее становится ахуй. Грязина здесь просто кошмарная, слякоть хлюпает не только под подошвами, но, кажется, уже и в ботинках. Воздух тяжелый от смога, тащит не пойми чем, жителей на самих улочках встречается крайне мало, но это только до тех пор, пока мы не оказываемся в непосредственной близости к центру. Рынок, куда, как выясняется, мы и держали путь, гудит как улей. Здесь слишком людно, грязно и шумно, но Наумов, похоже, чувствует себя вполне в своей тарелке — высматривает кого-то, выискивает взглядом, и создается впечатление, что здесь он уже бывал неоднократно. Я же могу только пялиться по сторонам, пытаясь понять, куда мы вообще попали. Между рядами бегают детишки в затасканном шмотье с перепачканными мордашками и неопределимого цвета волосами. Торгаши кричат что-то на жуткой смеси русского, польского, кажется, и какого-то еще, совершенно незнакомого мне языка. Лают ошивающиеся около прилавков собаки с грязно-ржавой шерстью. Толпа такая, что протиснуться местами трудно, и я изо всех сил стараюсь не упустить из виду спину мелькающего впереди Максима, обтянутую пятнистой тканью, но это достаточно сложно. Здесь, видимо, в моде серый, черный, коричневый и все оттенки зеленого цвета. Одежда местных жителей, как я успеваю сообразить, в основном кожаная с меховыми вставками натурального цвета. Слишком много меха, и до меня не сразу доходит, что он присутствует не только в одежде. Мельком глянув на дородную продавщицу фруктов справа, слишком громко и визгливо спорящую с торговцем рыбой, чья палатка расположена по соседству, сразу я думаю, что меня подводит зрение, и это просто алые перчатки в тон волос, но после приходит понимание: это шерсть. Руки женщины покрыты алой блестящей шерсткой до костяшек пальцев, а наманикюренные красные ноготки, при более внимательном рассмотрении, оказываются просто-напросто кроваво-алыми острыми когтями. — Шевели жопой, — шипит Наумов и умудряется за плечо дернуть меня в сторону прежде, чем мужик, тащащий какие-то доски, успевает двинуть своей поклажей мне по затылку. — Вот же подарок судьбы, бля… Не пялься так перепугано. Это неприлично. — У них шерсть, — тихо произношу я, надеясь, что за гулом толпы моего голоса не слышно. — Это еще не самое страшное, — Максима едва ли слышно, но, я клясться готов, он сейчас ехидно лыбится. — Ты же вроде цивилизованный, вот и веди себя надлежащим образом, — говорит он, перехватывая меня за запястье и увлекая вперед за собой. — Да я просто никогда не был в таком месте, — отзываюсь, стараясь и поспевать за Наумовым, бодро шагающим вперед, и одновременно разглядывать окружающий народ. — Это не повод пялиться, как… — бросает Макс, но я не успеваю дослушать фразу полностью, потому что что-то с силой врезается мне в бок. — Ох, ты ж блядь! — вырывается с выдохом, будто из самых глубин души, прежде чем успеваю тормознуть себя, и так получается, что на запястье я больше не чувствую кольца теплых пальцев Максима. — Простите, дяденька, — говорит то самое что-то ангельским голоском, и мне приходится опустить взгляд. Что-то оказывается, вероятнее всего, пацаном, хотя утверждать не берусь. Ему, может, лет четырнадцать, если не заблуждаюсь. На первые несколько секунд у меня перехватывает дыхание от вида этого почти ребенка. Его яркие индиговые волосы аккуратно и коротко выстрижены на правом виске, а оставшиеся пряди собраны в растрепанную косу, доходящую до лопаток. Макушку венчает пара аккуратных, таких же неестественно синих кошачьих ушек, украшенных разнообразными колечками, крестиками и звездами. Симпатичная, но крайне бледная мордашка перепачкана грязью и каким-то мазутом, а два почти светящихся индиговых глаза в обрамлении пушистых чернильных ресниц кажутся самым ярким пятном во всей его внешности. И, мне думается, такое чудо, если отмыть и переодеть, могло бы стать источником вдохновения для какого-нибудь художника или фотографа. Этому мальчишке не идут ни тусклые потасканные шмотки, ни это грязное шумное место, где мы находимся. Создается впечатление, что я смотрю на пацана чуть дольше, чем вечность. Только каким-то краем сознания понимаю, что Наумов что-то язвительно вещает, что снег ложится грязно-серыми хлопьями на индиговый мех воротника черной куртки стоящего подле меня ребенка, что пацан раздраженно дергает левым кошачьим ухом, отчего забавно покачивается сережка-звездочка. Этот ребенок, вопреки здравому смыслу, совершенно не по-детски пахнет кровью и сексом, на фоне которых запах клубники почти неразличим, но смотрит при этом на меня снизу вверх абсолютно ангельским взглядом восхитительных синих глаз. — Что с тобой приключилось? — с трудом произношу я, мотая головой, дабы отогнать наваждение. — У тебя неприятности? — Пока нет, — отвечает за него Максим, грубо сцапав мальчишку за пушистое ухо и получив в ответ смесь злобного шипения и болезненного стона, — но сейчас устроим. Ты бы смотрел получше в следующий раз, — говорит он уже пацаненку, низко склоняясь к уху, но пальцев не разжимая, — у него же по роже видно, что поживиться здесь нечем. Ребенок шевелит кончиком уха, на перепачканной мордашке отражается глубокая работа мысли, в синих глазах будто вспыхивает что-то, и пацан, с радостным визгом: — Мак! — улыбаясь и демонстрируя искристо-белые клыки, ухитряется, загадочным образом извернувшись, повиснуть у Наумова на шее, сплетая у него за спиной ноги в тяжелых и, кажется, великоватых гриндерах. — Я же даже не почуял тебя сразу, не заметил! — больно бодро верещит он, инстинктивно шевеля помятым ушком. — Я же не знал, что он с тобой! Да если б я знал! — умолкает, глядя в лицо слегка обалдевшему от такого поведения Максиму, чисто машинально поддерживающему свою ношу под бедра, затянутые в черно-серую ткань камуфляжных штанов, и о чем-то глубоко задумывается, начиная шевелить — о, ужас! — длинным индиговым хвостом, которого я сразу даже не заметил. — А ты без Мика в этот раз? — как-то резко успокоившись, интересуется ребенок, пока я стою в состоянии немого охуения, но Макса из объятий выпускать не спешит. — Не сложилось в этот раз, — пожимает плечами Наумов, стараясь поставить мальчишку обратно на землю и ненавязчиво высвободиться из его хватки. — Отведи меня к сестре, если уж мы встретились. Что-то нигде не вижу ее. — У нее новая точка, — снова веселеет пацан и, ухватив Максима за правую руку, а меня подхватив под левую, тащит нас куда-то влево, к рядам, где толпа немного редеет. — А у тебя для нее письмо? — Представь себе, — хмыкает Макс. — А для меня? — лукаво улыбается пацаненок, чуть ли не вприпрыжку мчась вперед, так что нам с Наумовым тоже приходится поспевать. — А что — для тебя? — вроде бы недоумевает Максим. — Ну, не знаю, — наигранно задумывается этот мальчишка. — Может, признание в стихах листов на десять… — Может, прекратишь уже? — болезненно морщится Наумов. — Тебе самому-то еще это не надоело?.. — Нет, — весело отзывается ребенок, — а ты мог бы и подыграть. Или что-то изменилось с появлением этого человека? — последнее слово он намеренно подчеркивает, переводя на меня оценивающий взгляд. — И чем я хуже?.. — смесь обиды и недоумения на его хорошенькой мордашке — это, наверное, самое забавное и милое из всего, что мне доводилось видеть за свою жизнь. — Сапфир, не зли меня, — очень тихо, спокойно просит Максим, и мальчишка, мгновенно угомонившись, никнет кошачьими ушами. Но это, как оказывается, ненадолго. Котенок снова веселеет, когда мы, пробираясь через толпу мимо лавок с одеждой и какой-то утварью, выбираемся на более открытое место. — Ловко, да? — лукаво лыбится пацан, убирая что-то во внутренний карман куртки. — Он даже внимания не обратил. Ты можешь гордиться своим учеником. — Ты так по шее когда-то можешь получить, ученик, — тяжело вздыхает Наумов, ероша его синие волосы промеж кошачьих ушей, на что в ответ пацаненок издает странный звук, напоминающий пыхтение, смешанное с кошачьим мурлыканьем, а до меня наконец-то доходит. — Макс, когда это ты учил его чистить карманы? — подаю голос я. — Мак, откуда ты только вытащил его? — со смесью удивления, легкого презрения и недоумения интересуется Сапфир. — Из задницы, малыш, — еще более тяжко отзывается Наумов, окинув меня неодобрительным взглядом. — Глубокой, темной и непролазной задницы. Лучше тебе не знать. — Будто у тебя по-другому бывает, — фыркает котенок, нервно шевельнув помятым ухом. — Так ты собрался остаться здесь надолго, и это можно теперь ждать фараонов, облавы о большого-большого пиздеца? — неестественно весело осведомляется он. — С чего ты взял? — хмыкает Максим. — Ну, если ты здесь, такой потрепанный, без Лютера и его бригады, с походным рюкзаком и этой куколкой, — мелкий косится на меня, а я с трудом побеждаю в себе желание, проскрежетав зубами, просто на хер оторвать эти два синих пушистых треугольника, — которую, как сам говоришь, вытащил из задницы, то вы, как минимум, в розыске. По какому обвинению? Терроризм, убийство, измена Родине? — он хмыкает, смерив Макса взглядом. — Ты не подумай, я просто подсчитываю, сколько фараонов явится по ваши души. — Не явится, — отмахивается Наумов. — Они не смогут засечь нас, так что расслабься. Мы сворачиваем в ряды слева, проходим мимо лавок, где торгуют предметами, предназначение которых остается для меня загадкой, идем мимо пожилой женщины, несущей лоток, из которого пахнет чем-то вкусным, минуем толпу пестроволосых, но жутко замурзанных, совершенно разных детишек с непохожими ушками и хвостами. И из шумной детской оравы мне удается разглядеть только двоих более-менее человеческого вида созданий. Обходим стаю неестественно клыкастых грязно-серых собак, при этом пацан продолжает бодро вещать о чем-то, но я его не слушаю, заинтересованно пялясь по сторонам, ибо все здесь для меня ново, и, засмотревшись на рыжеволосую женщину с пушистыми ушками непонятной формы, окруженную тремя такими же рыженькими детьми, не замечаю, когда мы сворачиваем к небольшому магазинчику с кованой вывеской на незнакомом языке. В помещении царит полумрак. Пахнет пластиком, металлом, мазутом, кожей и пылью. — Алиша! — звонко орет мальчишка, пока я стараюсь проморгаться и привыкнуть. — Ли! Посмотри, кого я привел тебе! — Ну чего ты так горланишь?.. — сразу слышится мягкий женский голос, а после и его обладательница, прозвенев подвесками из ракушек, выныривает из дверного проема, и тут я понимаю, что глаза привыкли, наконец, к тусклому освещению. Обладательница голоса умопомрачительно, просто невероятно красива. Длинные стройные ноги, обтянутые черной кожей брюк и обутые в высокие чернильные сапоги, пара ножен на бедрах, белая блузка с кружевами, в обрамлении которых пышный бюст в неприлично глубоком вырезе выглядит еще привлекательнее, чернильная куртка нараспашку с каким-то алым шитьем на рукавах и красным меховым воротником. А лицо… Тонкие черты, светлая кожа, необычный разрез неестественно ярких, мерцающих в полумраке голубых глаз, обрамленных длинными чернильными ресницами, сочные алые губы, пара чернильно-синих ушек с кисточками и длинные, до поясницы, иссиня-черные кудряшки-спиральки. Она как кукла. Чертовски красивая и, по ощущениям, крайне опасная кукла с бритвенно-острыми чернильными когтями, пахнущая сталью, огнем, пластиком и порохом, на фоне которых ее природный клубнично-ванильный запах, еле уловимо напоминающий запах нашего провожатого, практически теряется. — Мак! — радостно вскрикивает женщина, что выводит меня из состояния бездумного любования, но понять я так и не успеваю, как эта особа, в два кошачьих прыжка пересекает комнату и повисает на шее довольно лыбящегося Наумова. — Как же я рада видеть тебя! — Привет, Ли, — смеется он, утыкаясь носом в кудряшки ее темных волос. — Ты потрясающе пахнешь. — А ты пахнешь ужасно, — морщится она, отстраняясь, но Максима из объятий не выпуская. — Старой смертью. Вы снова нарвались на какую-то стаю? Все ребята живы? А где Мурка? — Хочется верить, дома, — вымучено улыбается Макс, глядя на женщину со смесью теплоты и какой-то щемящей, невыразимой нежности. — Хочется верить, живой. — Так ты… — хозяйка лавки забавно морщит носик, принюхивается и, встав на носочки, выглядывает из-за плеча Макса. — Ты не один, — глухо констатирует она. — Вы сами добирались, — принюхивается снова, мотает головой и запускает пальцы в темные кудряшки на затылке. — Ты привел человека, Мак, — недовольно констатирует, качая головой. — Ты же знаешь, что людям сюда приходить не следует. Их всех, как одного, здесь ждет незавидная участь. — Ну, а что ты предлагаешь? — несколько раздраженно вопрошает Наумов. — Надо было бросить его за чертой города, тварям этим на потеху? Правильно, пусть жрут, почему нет? Человеком больше, человеком меньше — какая разница?.. Действительно. — Прости, Мак, — как-то пристыжено произносит женщина. — Я не хотела обидеть тебя. — Ли, послушай, он мой, и с ним проблем не будет, — вздыхает Максим, вроде бы успокоившись. — У меня тут письмо для тебя, — говорит он, скидывая на пол рюкзак и начиная копаться в карманах. — Но ты же пришел не потому, — склоняя голову набок, с полуулыбкой произносит Ли. — У тебя неприятности, да? — У нас неприятности, — кивнув в мою сторону, поправляет Макс, все еще копаясь в карманах. — Только не говори мне, что ты похитил из отчего дома одного из директорских сынков, и вы теперь в бегах, — фыркает женщина. — Все гораздо прозаичнее, но мы действительно в бегах, — отзывается Наумов, выпрямляясь-таки, а я понимаю, что иначе, как предмет интерьера, меня здесь просто не воспринимают. — Нам нужно на поезд, но до того времени где-то перекантоваться. Ты поможешь? — Погоди, Мак, — говорит его собеседница тихо. — Я должна знать, в какое дерьмо ты на сей раз вляпался. — Ну, не сейчас же, — тяжело вздыхает Наумов, но, видимо, что-то в выражении лица Ли заставляет его изменить решение. — Ладно, я расскажу, что сам знаю… — и он начинает вещать о наших скитаниях, а я, потеряв всякий интерес к их беседе и не наблюдая больше Сапфира поблизости, принимаюсь бродить по помещению, разглядывая предложенный товар. А посмотреть здесь есть на что. Разнообразные мечи, кинжалы, двуручные клинки, сабли, катаны и вакидзаси, саи и чакры, но среди всего этого великолепия мой взгляд приковывает пара поразительно красивых ножей с тонкими изогнутыми лезвиями. Вязь на клинках кажется до боли знакомой, но я не знаю, что именно там написано. Не могу прочесть. Не помню. Даже сообразить не успеваю, как это происходит. Руки сами тянутся, кончики пальцев покалывает напряжением, и я с непониманием смотрю, как аккуратно открывается стекло. Будто на автопилоте действую, на инстинктах, когда пальцы привычно сжимаются на удобных, знакомых рукоятках, а ладони приятно холодит металл. Ни с чем несравнимое ощущение. Такое знакомое, такое… Родное. Подобное случается крайне редко, и это нельзя объяснить. Просто берешь в руки какой-то предмет, а в голове набатом грохочет одна-единственная четко оформившаяся мысль: «Мое». Абсолютно автоматически проверяю сбалансированность, слыша за спиной женское «Ах!» и звучное «Блядь!» Максима, но, не обращая на это никакого внимания, ловлю в воздухе, убеждаюсь, что ножи достаточно острые, и только когда Наумов рявкает: — Вик! — медленно поворачиваюсь на звук, все еще не выпуская оружие из рук и постепенно начиная осознавать, в какой реальности нахожусь. — Тебе кто разрешил что-то трогать? — тоном злобного воспитателя вопрошает Макс, а я бездумно смотрю на мерцающую лазурным светом вязь ножей, которые держу в руках. — Положи на место сейчас же! — Нет, погоди, — говорит Алиша, жестом предлагая Наумову умолкнуть. — Ты видишь, что происходит?.. Деточка, — судя по ласковому голосу и направленному на меня взгляду, это обращение, от которого блевать тянет, адресовалось мне, — это венианские боевые ножи — очень непростое оружие. И они признали в тебе возможного хозяина. Умение обращаться с ними — большая редкость, можно сказать, дар. — Это не дар, — отвечаю быстрее, чем успеваю подумать. — Это тренировки. Геста. Джунгли. Лагерь. Сорок девятый год. — Что?! — в два голоса удивленно вопрошают Макс и Ли. — Какой год? — кажется, сильнее изогнуть бровь Наумов просто неспособен. — Деточка, а сколько же тебе лет? — осторожно интересуется хозяйка магазина. — Что ты несешь, Князь? — изображает картинный фейспалм Максим. — Я не знаю, — честно признаюсь и опускаю руки с зажатыми ножами, каким-то краем сознания отмечая, что вязь потухла.  — Пиздец, — емко резюмирует Наумов. — Хорошо, что не покалечился. Положи, где взял. Сядь в уголке, и не отсвечивай. — Нет-нет, — Ли снова жестом рекомендует Максу успокоиться. — Ты знаешь, пускай забирает. — Да они же черт знает сколько стоят, — тяжело вздыхает Максим, ненадолго задумываясь. — Ладно, пусть. Я после обязательно с тобой рассчитаюсь. — Ой, прошу тебя, — фыркает женщина, смешно морща аккуратненький носик. — Они уже лет пять пылятся, я и не думала, что удастся найти им хозяина. Пусть забирает. Считай, это мой подарок в честь знакомства, и не парься. Ты лучше за квартиру вовремя рассчитывайся. — Квартиру?.. — непонимающе переспрашиваю я, силясь сообразить, когда пропустил этот момент в их беседе. — Странный он у тебя, — заключает Алиша, переводя на меня взгляд. — Надо же вам где-то жить, не под чистым небом ведь. Околеете и помрете. Ты — так точно, — она забирает ножи и, покопавшись под прилавком, возвращает мне их уже в ножнах. — Чем только думаешь, деточка?.. — А платить чем? — все еще не очень соображая и ни к кому конкретно не обращаясь, спрашиваю я, убирая оружие в рюкзак — от греха подальше. — Натурой, — то ли с фырканьем, то ли с саркастичным смешком отзывается Максим. — Это не твоя забота. Я разберусь. — Разберешься-разберешься, — очень покладисто соглашается Ли, пару раз кивнув для верности. — Только в порядок себя приведите и отдохните. Смотреть на вас больно. Вот пацан твой вообще, по-моему, плохо соображает, куда попал. — Да он по жизни не шибко хорошо соображает, — отмахивается Макс. — Не обращай внимания. Припизднутый, что с него взять… — Люди… — тяжело вздыхает Алиша. — Ладно, ступайте с Сапфиром, он ключи у Кайла возьмет, жилье вам покажет и поможет, чем может, пока я здесь. А там, как отдохнешь, сходи к Оуэну, перетрите насчет работы, ну, а часам к девяти заходи к нам со своим человеком. Поужинаем, ситуацию обсудим, — она кивает своим мыслям, набирает в легкие побольше воздуха и кричит куда-то в сторону соседнего помещения: — Фир! — недовольный Сапфир высовывает из-за звякающих подвесок уже умытую симпатичную мордашку. — Чём орешь, чумная? — вопрошает он. — Я тебе уши оторву, — с ласковой улыбкой обозленной пантеры сообщает она, меняя тон с обманчиво спокойного на приказной. — Иди и проводи ребят, да позаботься, чтобы они устроились. И не смей отлынивать от работы. Еще раз бросишь детей одних — не знаю, что сделаю с тобой. — Не знаешь — не говори, — фыркает мальчишка. — Я их с Ди оставил. И вообще, что за бред… — бухтит он, направляясь к двери, ведущей на улицу, — я нормальную работу хочу, мужскую… — Поговори мне еще! — бросает вслед Алиша. — За мной, — говорит Сапфир нам, не обращая внимания на Ли. — Бесит меня эта женщина. — Эта женщина — твоя сестра, — нравоучительно начинает Макс, поправляя лямку рюкзака, когда мы выходим на улицу, — имей хоть немного уважения. — Ага, — язвительно фыркает пацан, — я уважение имею, а она — мои мозги двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году, без отгулов и выходных, всю мою жизнь! Наплодили детей — а мне нянчить! — возмущенно вещает он. — Беспредел… Я, может, тоже личную жизнь хочу! — Что, кошачья мята поутру дурно влияет на молодой организм? — скептически изгибает бровь Наумов. — Или у тебя март не в сезон наступил, — яда в голосе столько, что даже мне сквозь землю провалиться хочется. — Злой ты, Мак, — обиженно насупившись, подводит итог мальчишка, и дальше мы топаем в гробовом молчании. Я силюсь сложить все увиденное, услышанное и произошедшее в хоть сколько-то целостную картинку, Макс, судя по всему, забавляется, а Сапфир продолжает картинно обижаться. Дом, в котором, как понимаю, нам предстоит жить какое-то время, обнаруживается в нескольких кварталах от рынка. И, пока добираемся до цели, я абсолютно бесстыже пялюсь по сторонам, запоминая маршрут и ничем непримечательные обшарпанные дома, лавки да магазинчики, разглядываю прохожих, среди которых встречаются, в основном, женщины да дети, и пытаюсь понять, куда же все мужики подевались. Жилье наше располагается на пятом этаже довольно старого и облезлого дома, заселенного существами абсолютно разных мастей. Честно признаться, пока мы ждем Сапфира, ушедшего за ключами, на первом этаже, я успеваю порядком подохуеть с происходящего. Антисанитария здесь царит кошмарная. По стене справа от Наумова ползет что-то пушистое, серое и пугающе здоровое. А когда Макс говорит: «Не дергайся» — и стряхивает что-то с моего плеча, приходит осознание, что сдохнуть мне хочется резко и незамедлительно. Уж лучше так, чем жить в подобном месте. В вестибюле полно каких-то коробок: то ли переезжал кто, то ли мусор до урны не донесли — не понять. Кругом штук десять линялых и страшных колясок, детские санки у стены, заляпанное зеркало среди наполовину облупившейся и выгоревшей рисованной березовой рощицы, четыре драных стула и, вероятно, пустующий столик дежурного напротив. На столике початая банка тунца неведомого года изготовления, полупустая бутылка какой-то мутновато-белой жидкости, стакан, кусок чего-то коричнево-серого, издали напоминающего кирпич, и какой-то сморщенный надкушенный овощ на обрывке порыжевшей от времени бумаги. В воздухе пахнет куревом, спиртом, чем-то жареным, детской присыпкой, грязью и непонятным веществом, неподдающимся определению. По вестибюлю бегает четверо мальчишек лет шести, с ними девочка помладше, и гоняются они за перепуганной несчастной таксой, обряженной в линялые лохмотья. Такса истерично лает и норовит забиться под стол. Где-то наверху гремит посуда, звенит стекло и, судя по голосу, молодая женщина орет благим матом. Я с тоской понимаю, что с каждым днем пиздец все разрастается вширь и глубь, приобретая пугающие масштабы. Наумов с умилением наблюдает, как ушастая и хвостатая детвора тащит из-под стола истошно визжащую таксу. Бедная собака, похоже, охрипла, но кусаться не рискует — только вымучено, устало сопротивляется, очевидно, уже смирившись со своей участью. Мелкая бойкая девчурка, только ярко-зеленый цвет волос которой выдает ее не совсем человеческую природу, деловито командует старшими пацанами на жуткой смеси языков. Наумов продолжает умиляться, глядя на замурзанных детишек. — Милые, да? — кивает он в сторону пестрой мелкоты, таскающей жалобно скулящую животинку по вестибюлю. — Себе таких хочу. — Я бы их поубивал уже, — глухо отзываюсь, глядя, как эти маленькие чудовища мучают собаку. — Мелкие садисты. — Дурак ты, Вик, — не зло, скорее разочарованно констатирует, вздыхает и качает головой в ответ. — Дети — это здорово. Они милые, — продолжает улыбаться Максим, и взгляд у него такой… Я никогда не замечал за ним такого взгляда. — Маленькие совсем. Они просто играют и не понимают. — Так куда же смотрят их родители?! — зло шиплю, но тут на ступеньках появляется Сапфир, звенит ключами, бодро заявляет: «Погнали!» — и продолжить дискуссию у нас с Наумовым не получается. Все, что есть хорошего в нашей квартире — это вид из окна на старый парк, больше смахивающий на лес. Здесь всего одна спальня со старым скрипучим траходромом, давно отжившим свое, и что-то, отдаленно напоминающее зал с допотопным диваном, на котором уже умерло, как минимум, поколений пять. Мебель вся древняя и жуткая, кухня малюсенькая и темная, обои сплошь линялые, и Сапфир, тихо хмыкнув, оставляет нас ненадолго, любуйтесь, мол, всем этим великолепием, а сам уносится в неизвестном направлении. Макс проходится по комнатам, произносит что-то, судя по интонации, не шибко цензурное на незнакомом языке, хмыкает, пытается открыть окно в зале, видимо, чтобы выветрить тяжелый запах. Распахивает-таки только с третьей попытки, и, прихлопнув ладонью гигантскую сороконожку, ползущую по подоконнику, зычно заключает: — Хуйня! Бывало хуже. — Я ебал так жить, — тихо сообщаю, скидывая на пол рюкзак и плюхаясь на край скрипучего, когда-то, вероятно, красного дивана. — Люди, — фыркает из дверного проема Сапфир, прижимая к груди ком какого-то тряпья. — Ниче, привыкнешь. Все вы сразу капризничаете. Здесь не так плохо, — выдохнув, сообщает он. — С электричеством, а соответственно, и с горячей водой, правда, случаются перебои, из-за состояния ГЭС, но во многих подобных городах нет и такого, так что радуйтесь тому, что есть, — швыряет свое тряпье и начинает разбирать этот ком. — Постельное, — заявляет, кидая Наумову клубок чего-то, аккуратно затолканного в наволочку, — стирайте сами. Из шмоток не знаю, что подойдет, потому разбирайтесь. Не знаю, как твой человек, для людей у нас в доме ничего не предусмотрено, но тебе должно быть впору, — говорит он Максу, вручая какой-то серый свитер, жилетку, отороченную оливковым мехом, и пятнистые серо-черные штаны. — У меня кормить вас пока нечем, так что отдыхайте, доколе Алиша не вернется. Осмотритесь, по дому погуляйте. У нас здесь двери никогда не закрываются, так что не особо удивляйтесь. Добро пожаловать, что ли! — весело фыркает он, и я не понимаю, издевается этот мальчишка, или он серьезен. — Фир! — раздается откуда-то из коридора заунывный детский вой. — Меня Дженни обижает! — Ну, я погнал, — тяжело вздыхает Сапфир. — Работа не ждет. Надо как-то бороться с этими дикорастущими цветами жизни… — и стремительно уходит в сторону двери. — Эл! — доносится его звонкий голос из-за пределов квартиры. — Отпусти его ухо! Ему же больно! Рин! Ради Бога, поставь Бэйли на пол! Томми, выплюнь это! Я кому говорил, не облизывать стены?! А ну слезай быстро! Наумов тихо ржет в кулак и уходит в кухню, а я тупо хлопаю ресницами несколько секунд, пытаясь все осмыслить. Журчание воды выводит меня из состояния ступора, и я, отправившись на звук, замираю в дверном проеме, наблюдая, как Максим, скинув рюкзак, тщательно моет руки. — Наумов, — собственный голос звучит до неузнаваемости глухо, — ты куда меня привел? Это что за дурдом «Ясно Солнышко»? Это как же здесь жить? — Хочешь обратно к ходячим жмурикам отправиться? — ехидно интересуется Макс, круто разворачиваясь, и в упор зло смотрит на меня, опасно сузив холодные ртутные глаза. — Нет? Значит, отъебись и не ной. — Сейчас я хочу в ванную отправиться, — очень спокойно отзываюсь, поражаясь, откуда такой самоконтроль, — если уж здесь есть горячая вода. А потом выйду оттуда — и ты мне все объяснишь. Тебе ведь придется, независимо от того, хочешь ты или нет. За последнее время у меня накопилось слишком много вопросов, — говорю, разворачиваясь и чувствуя, как взгляд серебристых глаз прожигает спину. — У меня тоже, — вслед хмыкает Максим, и усмешка в его голосе явно не предвещает мне ничего хорошего.