Забыть - чтобы вспомнить

Не знаю, сколько времени провожу под душем, но в голове значительно проясняется, а тело больше вроде не ломит от усталости. И, глядя в мутное зеркало, покрывшееся конденсатом, впервые, с тех пор, как мы покинули Свердловск, я ощущаю себя человеком. И, кажется, даже готов поговорить с Наумовым. Серьезно поговорить. Слишком много вопросов у меня о том месте, в котором мы оказались, о его обитателях, о том, что Макс задумал на сей раз, да и о самом Максе. Хотелось бы, как минимум, знать, что за зверь такой живет со мной рядом. Повязав полотенце вокруг бедер, покидаю ванную, полный решимости прояснить все сейчас, раз и навсегда. Зверь обнаруживается на кухне, где и гремит невесть откуда взятой посудой. Он варит кофе на доисторической и жуткой во всех смыслах плите неопределимого цвета, курит — поражаюсь, когда только и у кого настрелять успел — и выглядит абсолютно спокойным. Даже не вздрагивает, когда появляюсь на пороге, даже не поворачивается. Теперь уже спокойно переносит, когда я за его спиной. — Ты долго таращиться собираешься? — еле слышно осведомляется Макс, не отвлекаясь от своего занятия. — Дыру во мне прожжешь, — тушит сигарету в мойке и выключает плиту. — Что ты такое? — глухо вопрошаю я, останавливаясь в двух шагах позади него. — Ты ведь не человек. Сам сказал. Плечи под серым трикотажем футболки вздрагивают, затем еще раз и еще, и в первые секунды до меня даже не доходит, что Максим смеется. Абсолютно беззвучно ржет, низко опустив голову. — Наумов, — раздраженно бросаю я, — ты можешь хоть раз в жизни вести себя по-человечески?! — Ну, извини, — стремительно разворачивается, мотнув головой так, что кончики темных волос успевают щекотно мазнуть мне по щеке, и разводит руками. — Извини, что я не человек, — и улыбка у Макса… Хищная. Кажется, даже клыки длиннее стали, хотя это в принципе невозможно. — Чего ты псешишь? — искренне недоумеваю я. — Нормальный вопрос, между прочим, задал. Мне надо знать, с чем я живу. — Как интересно ты заговорил… — тянет Наумов, продолжая улыбаться этой жуткой улыбкой, от которой спину холодом обдает, и глаза его из серебристо-серых мгновенно становятся ртутными — холодными и ядовитыми. Ничего не остается, кроме как признаться хотя бы самому себе: мне страшно. Такой Максим пугает неимоверно. Внешне-то он спокоен, но на дне глаз плещется такая гамма эмоций, от которой делается не по себе, а когда у него еще и зрачки сужаются так, что глаза делаются совсем звериными, мне титанических усилий стоит удержать себя на месте, не отступить инстинктивно назад, не отойти. А Наумов злится. Ох, черт, как он злится… Если бы у него на загривке была шерсть, я клясться готов, она бы встала дыбом. — Ничего удивительного, — отзываюсь, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. — По большинству здешних хоть видно, что они собой представляют, а от тебя я не знаю, чего ожидать, — просто чудеса выдержки — даже не трясет почти, внешне, разумеется, даже голос почти не срывается. — Если мне предстоит жить со зверем, то хотелось бы знать хоть, с каким. — Со зверем, значит? — каждое его слово — как удар плети — почти рассекает, почти до живого. — Очень хорошо, — Макс холодно, зло и даже сколько-то болезненно улыбается, отталкивая меня плечом, чтобы протиснуться между столом и стеной к дверному проему. — Здесь много зверья, Князь, — последнее слово печатает, и мне практически сразу делается тошно. — Тебя никто не держит, — только он может окатить такой волной презрения, просто глядя на собеседника. — Найди себе зверушку по душе, — и все-таки проскальзывает в коридор. Холодный, злой, взбешенный — таким далеким Максим еще не чувствовался. Никогда прежде мне не удавалось задеть его, действительно задеть. Настолько. За живое. И хорошо, что не удавалось. Лучше бы и сейчас не удалось. Мне самому от этого почти физически больно. Все только начало налаживаться. Он, кажется, даже доверять мне начал. И тут такое. Всего несколько каких-то предложений — и между нами будто сотни парсек, десятки световых лет и холод, холод всей вселенной. Пропасть. Не преодолеть. Вихрь мыслей в голове проносится за доли секунды. Вечно он неправильно понимает. Я же не хотел так… — Максим, стой! — в два прыжка оказываюсь рядом и перехватываю его за запястье, слишком поздно понимая: зря. Инстинкты у него срабатывают быстрее, чем здравый смысл, а может, тому виной еще и раздражение, но меня с такой дурной силой впечатывают лопатками в стену, что из легких вырывается глухой выдох, а перед глазами на миг темнеет. — Я говорил тебе, — обманчиво ласково шепчет почти в губы невесть когда очутившийся непозволительно близко Наумов, — никогда не хватай так за руки, — и улыбается… Черт, как он улыбается — с ума сойти! — У меня реакция может быть неадекватной, — и хищно блестящие глаза так чертовски близко, и руки на плечах обжигают, а от пальцев, наверное, на коже проступят синяки, и пахнет… Как же восхитительно он пахнет! — Быстрее, чем я сумею себя тормознуть, ты огребешь по первое число. Совершенно не слышу его, не разбираю слов — лишь тембр голоса. И могу смотреть только на то, как шевелятся припухшие обветренные губы, как тени от длинных прядей волос падают на лицо благодаря тусклому неоновому свету в коридоре, как в серых глазах Максима насмешка мешается со злостью и обидой. Я не думаю, что делаю, зачем и почему — просто запускаю пальцы в волосы на его затылке, притягиваю ближе чуть удивленного, немного опешившего Наумова, и целую. И клясться готов, что еще никогда, ни с кем у меня не было такого потрясающего, пронзительного, опьяняющего поцелуя, от которого внизу живота так же стремительно разливалось бы горячей волной возбуждение. Макс отвечает так отчаянно, с такой жгучей, почти болезненной страстью и искренностью, что невозможно не опьянеть. Не утонуть в ощущениях и упоительном, сладостном восторге от того, что вот он — Максим, не упирается, не отбивается, а только глухо постанывает, совсем уж одуряюще пахнет этой обалденной смесью запахов, это его кожа такая горячая под тканью футболки, и обветренные, обкусанные губы чуть солоноватые от крови. Он притирается, вжимается в меня так, будто еще миг — и привычный мир рухнет, а мы порознь улетим куда-то, просто провалимся в зияющую темноту. От непривычной близости, тепла ладоней на голой пояснице и такого насыщенного волнующего запаха ведет, желание разливается по телу слабыми электрическими импульсами, отдаваясь томлением в паху, от нехватки кислорода начинают болеть легкие, по внутренней стороне прикрытых век идет пестрая рябь. Немного отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха, и, ухватив за плечи, легко меняюсь с несколько дезориентированным Наумовым местами, с глухим стуком впечатывая его лопатками в стену, поскольку все происходящее кажется настолько ирреальным, будто он может просто растаять, исчезнуть в любой момент, словно не было этого всего. Оттого прижимаюсь теснее, лишая его любой возможности сбежать, вклиниваю колено меж обтянутых камуфляжем ног и упираюсь ладонями в линялые обои над плечами Максима. Снова целую, снова до одурения и полного растворения в ощущениях, снова получаю умопомрачительный, сногсшибательный ответ, но запоздало понимаю, что что-то не так, потому отстраняюсь, пытаясь сообразить, в чем же дело, и не веря. Просто отказываясь верить, что такое возможно. — Максим или Олег? — на уровне слышимости спрашивает Наумов мгновенно охрипшим голосом, а под ребра слева мне упирается что-то холодное, твердое и явно острое. — Что?.. — от такого диссонанса, признаться честно, я теряюсь. — Ты кого сейчас целовал, Максима или Олега? — уже более ровно осведомляется он, но голос его все еще непривычно низкий. — Макс, ты совсем охренел? — наконец-то очухиваюсь я, и получается даже более резко, чем сам ожидал. — Убери нож, — и он убирает. Смеется как-то нервно, напряженно, и утыкается лбом в мое плечо, так что темные пряди волос щекочут ключицу. — Черт, — выдавливает сквозь смех, зачем-то зажимая рот ладонью. — Черт… Да я не различаю вас нихуя просто. Не научился еще различать. — Кого — нас? — где-то на задворках сознания мелькает мысль, что на почве всего пережитого, этих скитаний и сопутствующих происшествий, крыша у Максима все-таки поехала, а я и не заметил, когда, может, оттого вопрос звучит так потерянно, а в голосе сквозит легкий испуг. — Вас, — продолжая тихо посмеиваться мне в плечо, отзывается Наумов. — Вас — тебя и Есаула. Вот его я, даже если очень захочу, тормознуть не смогу, — вроде бы постепенно успокаивается и выдыхает ровнее, прекращая смеяться. — Но, если это ты, и видишь перед собой меня, то все нормально, — чертит кончиком носа полоску вверх по шее и шепчет в самое ухо. У меня по спине прокатывается волна дрожи, но мозг упрямо отказывается воспринимать происходящее, все ищет подвох. «Нормально»? Нет, «Нормально»??? Что, вот так просто? А как же?.. Нет, на тепло такого близкого и, кажется, уже полвечности желанного, да еще и, похоже, абсолютно не возражающего сейчас Максима, тело вполне естественно отзывается постепенно нарастающим возбуждением. А стоит Наумову легонько прихватить зубами мочку уха, чтобы втянуть в рот — и вдох вообще застревает у меня где-то в горле, но мозг отказывается верить, что происходящее возможно. И мне бы сейчас заткнуться, просто заткнуться, и пусть делает все, что хочет, но… — А тот факт, что мы вроде как братья, тебя уже не смущает? — звучит так хрипло и тихо, что я едва узнаю собственный голос. — А ты все еще веришь в его достоверность?.. — напоследок прикусив мочку, мурлычет мне в ухо Макс, и… К черту. Просто к черту все. Я еще в детстве подозревал, что Олег никакой мне не отец, ведь напрочь отсутствовало хоть какое-нибудь сходство, а теперь… Да к дьяволу! Мне просто хочется верить, что Наумов прав, и потому катись оно все к чертям. Я обнимаю его за шею, притягиваю ближе и целую, запуская кончики пальцев под пояс пятнистых брюк. С нажимом оглаживаю бока, черчу линии вниз подушечками пальцев, чувствуя, как Макс дрожит в руках, а мое собственное тело отзывается на это волной такой же ответной дрожи, и, совсем осмелев, дергаю верхнюю пуговицу так, что она отлетает куда-то вбок и с глухим стуком приземляется на пол, а после запускаю ладони сзади под пояс брюк, сминая ягодицы сквозь ткань плавок. Наумов оказывается сногсшибательно отзывчивым — стонет просто в поцелуй, пока я имею его рот языком. И, черт, от одного этого стона, от ощущения жара чужих пальцев, сжимающих плечи, от бешеного сердцебиения напротив и понимания, что этот, мать его, недоверчивый и вечно настороженный Максим сейчас возбужден не меньше меня, клянусь, кажется, можно ебануться. Губы горят, воздуха не хватает, на внутренней стороне прикрытых век метет так, что цветов не разобрать, и Наумов отстраняется немного, разрывая поцелуй. Вжимается лопатками в стену, выдыхает тяжело и смотрит пьяно. — Притормози, Вить, — тщетно пытаясь выровнять дыхание, хриплым шепотом произносит он, облизывая яркие, припухшие губы. — А?.. — рвано выдыхаю я, машинально разжимая пальцы и убирая руки. Сердце бьется где-то на уровне желудка. — Мальчики? Девочки? — глядя уже более осмысленным взглядом, вопрошает Наумов, прижимаясь лопатками к линялым обоям на стене. И, бля, какой же он красивый сейчас… Одуряюще, умопомрачительно красивый. Весь — от спутанных волос и капли крови, выступившей на нижней губе, до промокших потасканных ботинок. Я просто залипаю. Смотрю — и не могу заставить себя хоть сколько-то очухаться. — В смысле? — мотаю головой, стараясь отогнать наваждение и не понимая: это у Макса взгляд все же такой пьяный, или у меня туман перед глазами. — Мальчики, девочки, — терпеливо повторяет Наумов, но губы его медленно растягиваются в похабной, ехидной ухмылке, — у тебя вообще хоть кто-то был? — Ну… — сообразив-таки, в чем суть вопроса, отвожу взгляд я. — Что, совсем никого? — вроде бы удивляется Максим. — Почему никого?! — не могу не возмутиться, запоздало понимая, что прозвучало это слишком громко, выдыхаю и успокаиваюсь. — Парней не было, если ты об этом. — Так, может, лучше найти тебе симпатичную кошечку? — эта язвительная скотина явно издевается. — Может, ты просто что-то попутал? — и я сразу даже не нахожусь, что ответить, воздух в легких застревает от его ехидства, потому просто хватаю Наумова за запястье и прижимаю его раскрытую ладонь к паху поверх ткани полотенца. — Похоже, что попутал? — как же я стараюсь, чтобы звучало не зло, ох, как стараюсь… Но все до лампочки. Он только ехидно усмехается в ответ, машинально облизывая губы, и говорит куда-то в сторону, ни к кому конкретно не обращаясь: — Устроим благотворительную акцию… — чуть сжимает пальцы, переводя взгляд на меня, и я захлебываюсь вдохом. — Дай мне минут двадцать, — подмигивает, лукаво ухмыляясь. — Иди постель расстели, — аккуратно ныряет под моей рукой и, насвистывая, не спеша уходит по темному коридору, а я так и стою какое-то время, силясь понять, издевается Макс, или… Или что?.. Я абсолютно на автопилоте нахожу в клубке тряпья комплект постельного, аккуратно запихнутый в наволочку, пребывая где-то вне реальности, расстилаю постель и, отшвырнув полотенце, плюхаюсь на хрустящие свежие простыни. В голове ни единой связной мысли, вообще ни одной. Пальцы все еще помнят тепло кожи Наумова. Перед глазами знакомые обветренные губы и быстро скользнувший по ним кончик языка. Не знаю, как долго Максим отсутствует, но, мне кажется, время замедляет свое течение, а в ванной каким-то непостижимым образом появился портал в другое измерение… Я не вижу Макса в тот момент, когда он заходит в комнату, лишь слышу, как из-за спины доносится тихий свист. Поворачиваюсь на звук, представляя, как он скользит по моему телу оценивающим взглядом, да так и замираю в полувертикальном положении, слыша собственный шумный выдох как сквозь слой ваты. Только полный идиот мог бы назвать Наумова хрупким. Сильное тренированное тело, литые мышцы под бронзовой от загара кожей, и хищная грация, сквозящая даже в самом незначительном плавном движении — совсем не тот тип красоты, который нравится мне. Но, глядя на такого Максима — с мокрыми после душа, тяжелыми прядями волос, липнущими ко лбу и плечам, с серебрящимися в тусклом неоновом свете каплями воды, стекающими по смуглой коже — я не могу не признать: он красивый. По-своему очень красивый, даже, можно сказать, соблазнительный. Несколько минут молча смотрю на него, замершего в дверном проеме и подпирающего спиной косяк. В сознании отпечатывается все урывочно: контраст белой махровой ткани и бронзового загара, блеск темных волос и полунасмешливый взгляд серебристо-серых глаз, бесстыдная, немного хищная усмешка, растягивающая сухие обветренные губы; ямочки на щеках, линии вен, проступающие на руках. Мне все еще не верится, что вот он — Наумов — спокойный, расслабленный, наблюдающий с нескрываемым интересом. Так близко, всего в паре шагов. Хочется подойти и коснуться. Ладонью оттолкнувшись от старого матраца скрипучей кровати, встать на ноги, в два широких шага до минимума сократить разделяющее расстояние и, оказавшись предельно близко, коснуться. Огладить плечи и руки, подушечками пальцев очертить кубики пресса и губами собрать переливающиеся капли воды, стекающие вниз по солнечному сплетению. Импульс настолько острый, что воображение мгновенно подкидывает самые четкие картинки. Я вижу все это, и уже собираюсь проделать, но тихий, чуть хрипловатый голос Максима буквально припечатывает к месту. — Расскажи мне, — произносит Наумов с вызывающей улыбкой, выжидательно глядя на меня. — О чем? — голос звучит непривычно низко. Губы пересыхают мгновенно, и я автоматически облизываю их. Дышится тяжело. Сердце бьется где-то на уровне желудка. — Ты ведь представлял, как трахаешь меня, — не спрашивает — утверждает таким голосом, что воображение тут же услужливо подкидывает десятки картинок, а волна жгучего стыда жаром прокатывается по телу, возбуждением стекая к паху. — Представлял, — сладко тянет, и улыбается так нагло, совершенно похабно. — И что я делал в твоих фантазиях? — костяшками стирает каплю воды, стекающую от ключицы, ведет пальцами линию вниз по солнечному сплетению, по прессу, и застывает, ладонью прижав ткань полотенца чуть ниже пупка. — Каким был? — острым, почти болезненным возбуждением накрывает от одного взгляда на него такого, дыхание сбивается, и я нетерпеливо покусываю нижнюю губу, но молчу, не делая даже попыток шевельнуться. — Что такое? — вроде бы удивляется Макс, даже бровь изгибает. — Обычно такой словоохотливый, — склоняет голову набок, перекидывает тяжелую копну влажных волос к левому плечу, и направляется ко мне плавной звериной походкой, — все никак заткнуться не можешь, а теперь что? — швыряет что-то на шуршащую простыню сбоку от меня, я отвлекаюсь, дабы разглядеть прилетевший тюбик какого-то крема, и давлюсь воздухом, потому что Наумов, под скрип кровати, легко и крайне быстро оказывается поверх моих бедер. — Онемел? — с полуулыбкой выдыхает в губы и, качнувшись, прижимается вплотную — кожа к коже; будто током шибает от такого простого прикосновения. — Ну, не можешь рассказать, так хотя бы покажи, что делал со мной, — помолчав какое-то время, на выдохе шепчет он, перехватывает меня за запястья, прижимает ладонями к пояснице, и целует, легонько прихватывая зубами нижнюю губу. В его действиях столько неукротимой животной страсти с нотками безумия, столько желания и решимости, сколько может быть только у человека, которому напрочь снесло тормоза. Я даже не пытаюсь перехватить инициативу. Просто растворяюсь в этом поцелуе, тону, отпускаю себя, и, кажется, слышу тот самый треск, с которым к ебеням сносит все барьеры в сознании, все предохранители. Но, именно в этот момент, чувствуя под ладонями бархатистую горячую кожу, подушечками пальцев очерчивая лопатки Наумова и слыша, как глухо бьется его сердце, я верю в реальность происходящего. Вопреки последним задушенным хрипам здравого смысла, верю, что этот до усрачки гордый, сильный, самоуверенный и непреклонный, мать его, Максим Наумов сам, добровольно, пришел ко мне. Сам целует так, что от нехватки кислорода легкие болят, губы покалывает, и уже не определить, чья кровь слабым металлическим привкусом оседает на языке. — Что с тобой такое? — рвано выдыхая, вопрошает Наумов, разорвав поцелуй и немного отстранившись. — Что, и показать не можешь? — еле заметно улыбается уголками губ, тепло и как-то… Совсем не ехидно. — Тогда ты просто не оставляешь мне выбора. Продолжая улыбаться, опрокидывает меня на лопатки и, упираясь ладонями в простыню по обе стороны от моего лица, нависает, буквально ложится сверху, притираясь, прижимаясь теснее — кожа к коже — такой теплый, соблазнительный и вкусно пахнущий, что остатки здравого смысла разлетаются, просто вдребезги разбиваются об эту близость. Тихо скрипит кровать, отзываясь на движение. Максим ерзает, прогибается в спине, изворачивается и, опаляя кожу дыханием, шепчет прямо в ухо: — А так даже лучше, — прихватывает мочку зубами и немного оттягивает, мазнув по ней кончиком языка; тело моментально отзывается волной дрожи и нестерпимым желание прижаться еще теснее. — По крайней мере, я знаю, что это именно ты. Пустота в голове делается просто восхитительной. Инстинктивно подаюсь вверх, прижимаясь так тесно, что, кажется, между нашими телами почти не остается места воздуху, с нажимом оглаживаю бока, подушечками чувствуя неровность рубцов слева, скольжу ниже — к пояснице, запускаю ладони под ткань полотенца, пальцами сминая упругие гладкие ягодицы и получая в ответ приглушенный выдох. У Наумова шальной, чуть пьяный взгляд помутневших дымчато-серых глаз и немного удивленный вид, и капля воды, стекающая по скуле с мокрых после душа волос. И я не могу не поймать эту каплю губами, не могу не прочертить языком линию вниз по шее и не впиться в то место, где под смуглой кожей бьется пульс. Макс тяжело, глухо выдыхает в ответ, напрягаясь всем телом, немного отстраняясь, и мне, кажется, ясно, что тому причиной. — Максим, — шепчу тихо, прикусываю кожу над ключицей, тут же зализывая следы зубов, и слышу, как Наумов выдыхает с заметным облегчением. Значит, убедился. Значит, уверен теперь, что именно его я вижу перед собой. Его кожу чувствую под пальцами, машинально ища пятно шрама под левой лопаткой, и не находя. Я не нахожу косых поперечных полосок и рваной линии, уходящей влево, зато нахожу другие шрамы, совсем иначе расположенные, и сам удивляюсь этому. Нахожу след когтей на боку, уходящий по бедру под ткань полотенца и, содрав, раздраженно отшвыриваю куда-то на пол мешавшую тряпку. Прослеживаю подушечками пальцев путь когтей какой-то неведомой твари, слыша, как Макс шумно выдыхает, ткнувшись лбом мне в плечо. — Ну хватит уже, — бросает он, перехватывая за запястья, припечатывая руки к простыне и целуя в губы так страстно, напористо, что меня мгновенно накрывает эмоциями и ощущениями. Просто ведет. Плыву. Все. Пусть делает со мной все, что захочет. — Лежи смирно, — с улыбкой в голосе шепчет он мне на ухо, склоняясь, почти ложась сверху всем весом и проезжаясь по животу стояком, — или привяжу к изголовью, — и от этого шепота, от одного только тембра голоса можно рехнуться, хотя и кажется, что Наумов откровенно забавляется. Ну конечно, я такой беспомощный и распластанный под ним, заведенный, небось, с шальным блеском в глазах и лихорадочным румянцем на щеках — делай что хочешь, Максим Наумов — ну как тут не забавляться?.. Отголосок какой-то еще язвительной мысли мелькает и гаснет, когда он, горячо выдохнув в шею, прихватывает кожу зубами, прикусывает, тихо, утробно урча, и, коротко лизнув, переключается на скулу, прикусывает кожу у кадыка и спускается ниже — к плечам, ключицам и солнечному сплетению. Просто осыпает градом беспорядочных поцелуев-укусов, под которыми кожа начинает гореть. Тело ломит, выкручивает от сдерживаемого желания. Я инстинктивно развожу колени, улучшая доступ. Запускаю пальцы в темные влажные волосы на виске, машинально зачесывая спадающие щекочущие пряди Максиму на затылок, а Наумов не торопится. Покусывает, зацеловывает и зализывает наливающиеся багрянцем отметины, очерчивает ребра, ведет линии вниз подушечками пальцев — изучает, прислушиваясь и присматриваясь, дожидаясь реакции. Ждать ему долго не приходится. Собственное дыхание кажется мне слишком шумным и прерывистым. Я выгибаюсь, подаюсь навстречу каждому прикосновению, ловлю его на полпути и, прикрыв глаза, не сразу понимаю, что нетерпеливо скребу простыню короткими ногтями. Макс соскальзывает все ниже, чертит полоски по прессу, подбираясь к низу живота дорожкой еле ощутимых полуукусов, оглаживает ладонями бедра, выдыхает на головку вставшего члена и с полуулыбкой скашивает взгляд на мое лицо. Хочется выть и просить, и нетерпеливо мазнуть головкой по губам, но каким-то чудом мне удается совладать с собой, не сорвавшись на позорный скулеж и сбивчивые мольбы. Видимо, выражения лица Наумову хватает, потому что он, ухмыльнувшись, машинально облизывается и, перекинув взъерошенные волосы к левому плечу, стремительно склоняется, смыкает кольцо пальцев у основания, влажным росчерком языка ведет полоску вверх по стволу и, накрыв головку горячими губами, забирает член в рот. Сразу глубоко, плотно обхватывая. От влажного жара я просто дурею, буквально сразу же прекращая соображать. Прикрываю глаза, запрокидываю голову и, прогнувшись в пояснице, шире развожу колени, инстинктивно запуская пальцы во влажные длинные волосы на затылке Максима. Как получается не поддаться соблазну и не надавить, задавая нужный темп — понятия не имею. Эти чудеса выдержки — открытие даже для меня самого. На внутренней стороне прикрытых век маячат пестрые всполохи, Наумов губами и языком вытворяет что-то совсем уж немыслимое, практически не поддающееся никакому описанию, или это я уже в таком состоянии, что ни мыслить, ни описывать не могу, но знаю точно только то, что никогда еще со мной не бывало подобного. Так глубоко, жарко, тесно и правильно, будто Максим точно знает, как я хочу, будто в башку влез. Воздуха не хватает, прядки разметавшихся волос щекочут, чужая ладонь на бедре обжигает, колени дрожат, и пальцы на затылке Наумова, кажется, тоже. Я только с третьего раза осознаю, что бесстыже, совершенно по-блядски стону, дугой выгибаясь на кровати. Острое удовольствие накатывает волнами, разливаясь по телу. Какой-то частью сознания понимаю: еще немного — и сорвусь. Позорно быстро кончу, захлебнувшись собственным стоном. Очередной тусклой вспышкой мелькает мысль, что надо бы сказать, и когда я уже почти, когда уже на краю, Макс отстраняется, с влажным хлюпающим звуком выпуская член изо рта, и смыкает пальцы плотным кольцом у основания. Выдыхаю, открываю глаза и секунд двадцать стараюсь сфокусировать взгляд на лице Наумова, а когда все же получается… Блядь, лучше было этого не делать. Эти припухшие яркие губы, потемневшие блестящие глаза и еле заметный румянец на щеках… Да только глядя на него, можно кончить. Потому снова прикрываю глаза, прикусывая губу и изо всех сил пытаясь переключиться, отвлечься, но отпечатавшийся в памяти Макс перед мысленным взором как живой. На выдохе открываю глаза как раз в тот момент, когда Наумов, мазнув влажной головкой налитого члена мне по бедру, тянется вверх, куда-то влево и, шурша простыней, нашаривает притащенный, надо полагать, из аптечки, тюбик. Зубами откручивает крышечку, прилично выдавливает на руку белого крема, пахнущего травами и больницей, растирает субстанцию по ладоням и, прогнувшись в спине, устраивается меж моих бедер. Морально готовлюсь к тому, что сейчас прохладные скользкие пальцы окажутся внутри, но этого не происходит. Макс просто прогибается в пояснице, обхватывает мой член одной ладонью и дрочит, выкручивая кисть на пике движения, а вторую руку заводит себе за спину, и осознание того, что он делает, ко мне приходит только когда Наумов прикусывает губу, шумно рвано выдыхая и еле заметно меняясь в лице. И, бля-а… Как же хочется видеть, как хочется просто опрокинуть Макса на спину и заменить пальцы своими, чтобы чувствовать, как смыкается упругая горячая плоть, как растягиваются мышцы, поддаваясь натиску, как… Но мысль додумать не получается. Устроившись удобнее, Макс зажимает мой член меж ягодиц и прогибается, ерзает так, что головка влажно скользит вверх по горячей коже. Выдох удержать не получается никак, а когда Наумов сам насаживается — резко, полностью — и замирает, запрокинув голову, выдыхая сквозь стиснутые зубы, я просто дурею от жара и тесноты, от вида раскрасневшегося, такого открытого и беззащитного сейчас, сильного Максима. Честного. Настоящего. Он выдыхает, упирается ладонями в мои плечи и начинает двигаться, сам, поначалу совсем медленно, покусывая губы и старясь дышать ровно, а я едва сдерживаюсь, чтобы не подаваться навстречу движениям, не задавать темп самому, позволить Максу делать все, что он хочет, если уж хочет. Пересчитываю его ребра подушечками пальцев, оглаживаю поясницу, ладонями по бокам, спускаюсь на бедра и подхватываю под ягодицы, не пытаясь направлять, только придерживая и понимая, что так меня надолго не хватит. Наумов все наращивает темп, кусает губы и костяшки пальцев; кровать жалобно скрипит, шуршат сминаемой тканью простыни. Макс тяжело, шумно дышит, постанывает, почти срываясь на скулеж, и издает такие потрясающие, чудесные звуки, от которых мне крышу сносит. Я даже предположить не мог, что у него такой сногсшибательный голос. Максим двигается сам, прогибается в пояснице, облизывает сохнущие губы и прихватывает зубами костяшки пальцев, стараясь не стонать, но это слабо помогает. Наумов феерически, умопомрачительно прекрасен. Весь. Полностью. С этой немыслимой звериной пластикой, мутным взглядом дымчатых глаз, испариной, блестящей на коже, и яркими припухшими губами, и взъерошенными темными волосами, липнущими к влажной коже. Я схожу с ума от него такого. Пьянею от стонов и тяжелых хриплых выдохов. Тащусь от того, как он прогибается, запрокидывая голову и прикусывая губы. Наверное, эта картина навсегда отпечатается в моей памяти, но сейчас об этом думать не могу. Не могу думать в принципе. Удовольствие накатывает волнами, вымывая все связные мысли со здравым смыслом к чертовой матери и оставляя лишь ощущения да голые инстинкты. Подаюсь навстречу каждому движению, притянув Максима за запястья, вынуждаю буквально лечь на меня, и с восторгом ловлю эти изумительные стоны, сминая губы жестким, требовательным поцелуем, и понимаю, что если так дальше пойдет, точно спущу раньше. Выдыхаю, выскальзываю, мазнув по ягодице, опрокидываю Наумова на спину, подхватив под колени, притягиваю ближе, вхожу под новым углом, и полностью отпускаю себя. Срываюсь на бешеный, безумный темп, почти вколачивая Макса в матрац. Кровать скрипит кошмарно, Максим отзывается стоном на каждое движение, восхитительно подмахивает бедрами, дугой выгибается на смятых простынях и прячет лицо в сгибе локтя. Хриплые выдохи мешаются со стонами, скрипами, шорохами, влажными шлепками кожи о кожу и матами соседей за стенкой, оборачиваясь странной какофонией звуков. Наумов дрочит себе, сжимая меня внутри так, что перед глазами искры рассыпаются, и я накрываю его руку своими пальцами, стараясь не сбиваться с ритма. Удовольствие разливается по телу жгучими волнами. Максим выгибается и кончает с хриплым вскриком, а я ловлю его дрожь, пьянею от голоса и догоняю в два движения, впиваясь зубами в плечо. Оргазмом выкручивает, выносит все мысли из головы и вышвыривает из реальности. Просто расшибает, и мне требуется какое-то время, чтобы собрать себя по осколкам. Постепенно возвращается способность слышать звуки и относительно связно мыслить. Руки еще дрожат, дыхание тяжелое, а по мышцам разливается приятная усталость, когда открываю глаза, скашивая взгляд на полупьяного, тяжело дышащего Наумова, облизывающего яркие обкусанные губы. И он кажется мне таким потрясающим сейчас: расслабленный, с мутным взглядом, припухшими губами, растрепанными волосами, блестящей от испарины кожей и каплями спермы, остывающими на животе… — Максим… — с блаженной улыбкой тяну я, устраиваясь удобнее и ловя себя на мысли, что хочется прижаться, обнять его, поцеловать и спросить, представляет ли, знает ли хоть сам, какой он… Какой. — Давай обойдемся без разного рода сентиментальной хуйни, ладно, — скосив взгляд, морщится Наумов, будто что-то по моему лицу прочел. — Один несчастный перепихон — еще не повод нести всякую чушь, а тебя так и тянет, по роже видно, — и от одного только тона почти пропадает все желание что-либо говорить. — Ты знаешь, я сейчас даже злиться на тебя не могу, — слабо улыбаюсь в ответ, чувствуя, как приятно ноют мышцы. — Надо бы, но… — Благотворительная акция напрасно не прошла? — хмыкает он. — Полегчало, я смотрю… — может, и звучало бы так ехидно, как ему хотелось, да только вот голос до сих пор хриплый и дрожит. — Наумов, совсем еще недавно ты был настоящим, между прочим, — не могу не заметить с долей сожаления. — Ага, — кивает Макс, раскинувшись на постели. — Конечно. А теперь ты сделай доброе дело — сгоняй на кухню за сигаретами. Ничего не попишешь. Ползу за сигаретами со странным чувством, что поимели сегодня все-таки меня. Как минимум — морально. Наумов — как уникальная в своем роде, страшно ядовитая наркота, сразу же вызывающая зависимость. Умом ты вроде понимаешь, насколько губительно ее влияние, но сделать уже ничего не можешь. Приношу сигареты, зажигалку и полупустой стакан воды, вручаю все это, распахиваю окно, и плюхаюсь на смятые простыни. Максим морщится, садится, упираясь спиной в изголовье кровати, и закуривает только с третьей попытки. Пальцы дрожат так, что не заметить сложно. — Ты расскажешь мне? — спрашиваю глухо, укладываясь удобнее и устраиваясь затылком чуть выше его колена. — М-м?.. — вроде бы не понимает Макс, пожимает плечами и подносит к моим губам сигарету. — Что за зверь такой, — объясняю, затянувшись, и выдыхаю дым, глядя на потолок, покрытый сеткой трещин. — А как ты думаешь? — криво усмехается Наумов и тоже затягивается, отпивает из стакана, а после стряхивает туда пепел. — Кот, — хмыкаю я. — Здесь почти все, в том или ином смысле, коты, — он только хрипло ржет в ответ, качая головой. — Не. Холодно. Играем дальше? — А нормально сказать ты можешь? — беззлобно интересуюсь я. — Нет, — со смешком отвечает Максим, протягивая мне сигарету. — Тогда ты вообще шугаться начнешь. — Придурок, — затянувшись, припечатываю я. — Разумеется, — больно покладисто соглашается он и, затянувшись, топит окурок в стакане. — А ты расскажешь? — Что? — не совсем понимаю я. — Ты свою мать помнишь? Видел когда-нибудь ее фотографии? Может, Олег о ней чего рассказывал? — Наумов прикрывает глаза, выдыхает и начинает лениво чертить кончиками пальцев какие-то узоры на моем плече. — Не-а, — тяну я, ловя себя на мысли, что хочется мурлыкать. — О ней Моро недурно спросить, — Макс замирает, напрягаясь всем телом, и до меня это не сразу доходит. — Он, наверное, помнит. Ты чего это? — недоумеваю, приподнимаясь на локте и заглядывая в широко распахнутые серебристые глаза. — Откуда ты знаешь Этьена? — очень раздельно произносит Максим. — Он мне до двенадцати лет и за отца, и за мать был. Я вырос практически в его лаборатории, — веду плечом и, заправив Наумову за ухо прядку влажных темных волос, упавшую на лицо, плюхаюсь на прежнее место. — А ты его откуда знаешь? — Ебаная венианская скотина! — с милой улыбкой, слишком уж напоминающей волчий оскал, ласково рычит Максим. — Его не только о твоей матери надо спросить, но и о моей. Этот ублюдок — мой крестный. — Эй! — возмущенно бросаю я. — Полегче! Он и мой родственник, пусть некровный. — Барби, ты совсем дебил, да? — сочувственно интересуется Наумов. — Просто сопоставь. Тебе ничто странным не кажется? Ты реально веришь, что Есаул, живущий в твоей башке, это естественная часть тебя самого? — Э-эм… — глубокомысленно изрекаю я. — То-то же, — хмыкает Макс. — Вот Моро и надо спросить о Есауле, и о твоей матери, и об Олеге, и еще много о чем. Например, о том, почему тобой так внезапно заинтересовался Комитет. А я думаю, что заинтересовался он не Ладой, не Олегом — именно тобой. Они так… Сопутствующее. Не за ними фараоны приходили. За тобой в тот вечер явились, но обстоятельства сложились очень странно. — Как подарок ко дню рождения, — с невеселой улыбкой констатирую, тут же чувствуя, как Наумов мгновенно напрягается. — Что? — опасно прищурив серые глаза, очень тихо вопрошает он. — Мне в тот день семнадцать исполнилось, — без задней мысли отвечаю я. — Не, я и раньше знал, что ты малахольный, но, бля… — Макс выдыхает, качает головой, и то ли заржать хочет, то ли придушить меня — по взгляду не понять. — И ты говоришь об этом только теперь?! — А ты не спрашивал раньше, — стараясь выглядеть максимально спокойным, отвечаю ему. — Официально заявляю: Виктор Олегович Князев, ты идиот! — торжественно произносит он, выскальзывает, так что я неприятно прикладываюсь затылком об матрац, и устраивается на краю кровати. — С чем я тебя, кстати, и поздравляю. — Эй… — обиженно тяну, переворачиваясь так, чтобы видеть его лицо. — Ты мне тут не эйкай, тупица, — тяжело вздыхает Максим. — Подрывайся, в душ погнали. Нас Алиша на ужин приглашала сегодня, не забыл? Из-за обшарпанной коричневой приоткрытой двери без номера доносятся вопли и шипение, но Наумова это не особо останавливает, посему тормознуть его решаю я. — Может, мы невовремя? — осторожно спрашиваю, сомкнув пальцы на его плече. — Шумно у них. — У них так всегда, — он пожимает плечами, стряхивая мою руку, — не обращай внимания. Пойдем, — и толкает дверь. — Я требую равноправия! — раздраженно орет Сапфир, срываясь на визг. — Равноправия! Равноправия! — коряво вторят ему два совсем еще детских голоска, но пацан, судя по всему, особого внимания на это не обращает. — Почему это Ди может жить с Кейси, а я с Туманом — не могу?! Это дискриминация и ущемление моих прав! — Фир, ради всех святых, прекрати! — не менее раздраженно звучит женский голос, и я понимаю, что это орет Алиша. — Мы миллион раз это уже обсуждали! — А я хочу! — упрямо шипит пацан. — Работу нормальную хочу! Свалить от тебя хочу! Заключить союз с Туманом хочу! Я имею право! — Фир, ты какой пример подаешь близнецам?.. — в голосе Ли сквозит усталость. — Ты разве не понимаешь, что твое поведение… — Это ты не понимаешь! — перебивает ее Сапфир, кажется, все больше распаляясь. — Как же до тебя не доходит-то?! Я уже взрослый! Я люблю его! И я уйду! К нему! Хочешь ты того или нет! Я не могу остаться навсегда нянькой при твоей семье! Мне пора создавать свою! И я найду нормальную работу, и уйду, и тебе придется либо принять Тумана, либо и от меня отказаться! — На кого ты собрался бросить детей?! — возмущается Алиша. — Кто о них позаботится? — А почему я должен об этом думать?! — верещит мальчишка. — Я их, как ты знаешь, не рожал! — Может, пойдем отсюда, — тяну я Максима за рукав, замирая на пороге кухни и наблюдая умилительную картину: Сапфир горлопанит, аж подпрыгивает, воинственно задрав хвост, Алиша только шипит в ответ, и шерсть на ее ушках, кажется, даже топорщится, пара абсолютно одинаковых синеволосых мальчишек года по четыре, с длинными хвостами и пушистыми кошачьими ушами, бегает по кухне. На плите что-то кипит в кастрюле. Вода из крана с грохотом хуячит в хромированное дно мойки. Дети хохочут, наматывая круги, а старшие жители квартиры самозабвенно орут друг на друга. — Добрый вечер! — бодро провозглашает Наумов, предварительно тактично покашляв. — А вы не ждали нас? — Дядя Мак! — радостно верещит мелюзга, и летит на Макса с такой скоростью, что он едва успевает присесть, чтобы поймать в объятия обоих котят. — Ну слава Богу! — выдыхает Алиша. — Хоть ты его угомони. Задолбал уже, честное слово! — Фир, ну зачем ты сестру обижаешь, а? — осуждающе тянет Максим, скашивая на него взгляд, при этом продолжая почесывать мурлычущих котят за ушами. — Ты не лезь в это, если не знаешь ничего! — зло шипит Сапфир. — А с тобой… — он поворачивается к сестре, морща нос и демонстрируя искристо-белые клыки, — с тобой мы еще не закончили! — Да нет, ты ошибаешься, закончили, — тяжело вздыхает Ли, извлекает из кармана что-то ярко-розовое и бросает в сторону коридора. Сапфир весь напрягается, будто борется сам с собой, но через секунду с боевым кличем срывается за ярким поскакавшим предметом. — Ли, — качает головой Макс, — ну как тебе не стыдно?.. — А что? — лукаво улыбаясь, пожимает плечами женщина, и кричит в сторону соседней комнаты: — Вот видишь, ты еще совсем ребенок! Выкинь эту глупость из головы! А вы присаживайтесь за стол, — она вновь переключается на нас. — Сейчас поужинаем, и я расскажу, что узнала насчет работы. — Стерва, — обиженно и нечетко произносит появившийся на пороге кухни Сапфир, сжимающий в руках ярко-розовый клубок и терзающий зубами выбившуюся из него нитку. — Тебе все равно придется отпустить меня. Я буду с ним жить. Туман замечательный. Я его люблю, и ты тоже его полюбишь, — вроде бы воодушевляется он. — Ну конечно, — перебивает его Ли, отбирая обслюнявленный клубок. — Непременно. Но не раньше, чем ты подрастешь и найдешь себе достойную замену. Пока детей нянчить некому, ты тут хоть головой об стены бейся, но ни к какому Туману не пойдешь. Иди мыть руки, и постарайся больше не упоминать при мне этого щенка. Сапфир никнет кошачьими ушами, тяжело вздыхает и безрадостно плетется куда-то, бормоча себе под нос что-то на незнакомом языке, а мы с Максом тем временем устраиваемся за столом. — Ну чего ты так? — несколько осуждающе тянет Максим, скосив взгляд на Алишу, ловит одного из близнецов и усаживает к себе на правое колено. Второй на левое запрыгивает сам. — А как с ним иначе?.. — расставляя тарелки, вздыхает женщина. — Ишь, чего удумал, негодник! Да еще с кем связался?! С бандюгой! — Ли, не пойми меня превратно, но они друг друга стоят, — хмыкает Наумов, ероша волосы одного из малышей. — Да они поубивают друг друга! — возмущается хозяйка квартиры, разливая какой-то странный суп по тарелкам. — И вообще, ты на чьей стороне? — На своей, — пожимает плечами Макс. — Но это не суть важно. Что там насчет работы? — Ты знаешь, выбор невелик, — вздыхает она. — Сапфир! — орет в сторону коридора. — А ну иди сюда! — Так вот, — вновь переключается на Макса, — рудник или шахта. Работа, конечно, тяжелая, но… — Мне подходит, — нетерпеливо бросает Наумов. — Все равно механиком я здесь ни черта не заработаю. — А для меня работы нет? — считаю долгом поинтересоваться я. — Мне любая подойдет. Даже самая тяжелая. Я, правда, ничего почти не умею, но учусь быстро. — Деточка, да ты загнешься, — смеется Алиша. — И вообще, ты человек. Какой из тебя работник? Здесь человеку могут предложить работу только по двум специальностям, да, думаю, Мак не согласится. Вы сметану, кстати, будете? — она переключается так внезапно, что не сразу понимаю, как это происходит. — Нет, вы тему не меняйте! — не сдаюсь я. — Не будет же он один вкалывать! — и тычу ложкой в сторону малость обалдевшего Максима. — Я тоже пойду… Куда там?.. В шахты, рудники? — На хуй, — емко сообщает Наумов, и тут же болезненно морщится, понимая, что ляпнул. — Тебе русским языком сказали: для людей здесь работы нет. Тут пахать надо. Этот город исключительно силами жителей держится, и сил, поверь мне, уходит немало. Человек от такой пахоты просто загнется. — Я тоже буду работать! — упрямо отзываюсь, машинально взмахнув ложкой. — Не хотите мне помочь — сам работу найду. — Вот же е… — вовремя тормозит себя, кашлянув и покосившись на детей, — неумное создание, — тяжело вздыхает Максим. — Человеку здесь два пути: или шест в местном баре обтирать, или трудиться представителем одной из древнейших профессий. Ты хочешь? — недобро усмехаясь, щурит глаза он, — хочешь задницей на жизнь зарабатывать? Я бы тебе расписал все прелести такого труда, да тут дети… — А ты, небось, хорошо осведомлен… — ехидно тяну я, не понимая, от кого только нахватался таких интонаций. — Ща лицо разобью, — очень тихо предупреждает Наумов, зло зыркнув на меня. — Доиграешься, — и голос его звучит так, что котята на коленях вздрагивают. — Да ладно, — тяжело вздыхаю, чувствуя, как внутри неприятно скребет что-то, отдаленно напоминающее совесть, — я же не хотел… Я не это имел в виду. Просто, пойми, я тоже хочу пользу приносить. — Я сказал, работать ты не пойдешь, — почти шипит Макс, изо всех сил стараясь контролировать тон, дабы не напугать малышей. — И прекрати спорить со мной. Мы на эту тему, кажется, говорили. Для людей здесь работы нет. Точка. — Но я хочу приносить пользу! — почти выкрикиваю, поражаясь, как он не понимает. — Почему я не могу пойти в шахту! Я хочу работать! — Работать ты не будешь! — рычит Наумов, морща нос и скаля зубы, почти как волк, в любой момент готовый перегрызть глотку. — О… — слышится со стороны двери, и мы все дружно замолкаем, переводя взгляд на Сапфира, застывшего в дверном проеме и довольно лыбящегося. — Сестренка, я, кажется, нашел себе замену. — Э-э… — прихуело тяну я. — Бл…лин, — сквозь зубы изрекает Макс. — А что, — хмыкает Алиша. — Это мысль. — Он будет нянчить детей, а я пойду на нормальную работу и смогу, наконец, свалить отсюда! — радостно подводит итог Фир. — Я не умею обращаться с детьми, — считаю необходимым сообщить окружающим. — Так ты ж быстро учишься, — хмыкает Ли. — Он поубивает их, — предпринимает последнюю попытку вразумить этих котов Максим. — Они живучие, — отмахивается Фир. — Но… — пытаюсь возразить я. — Ты хотел работу, — хмыкает женщина. — Чем не работа? Принесешь массу пользы. И при деле, и самому приятно, и не один Мак работает. Отличное решение. Радуйся. Я уж молчу, что Фир наконец-то отвяжется от меня… Так ты еще, как минимум, одну жизнь сохранишь и сэкономишь кучу нервов молодой матери. Гордись. — Я тебя выебу… — беззвучно, очень зло шепчет Наумов, и только теперь я понимаю, как попал, но, кажется, уже слишком поздно пытаться выбрыкнуться.