Забыть - чтобы вспомнить

В полпятого утра меня будят два мелодичных женских голоска из-за соседней стены, а я бужу Макса, уснувшего только во втором часу ночи, получаю в ответ гордо поднятый вверх средний палец и нечленораздельное бормотание в подушку. — Наумов, — не унимаюсь я, продолжая тыкать пальцем в полоску шрама на его плече. — Эй, Наумов, они достали уже. Ты слушаешь меня? Надо какие-то меры принимать. — В челюсть или под дых? — сонно потирая кончик носа основанием ладони, услужливо интересуется взъерошенный Максим. — Ты еще спишь, наверное, — не улавливая смысла в его вопросе, предполагаю я. — Уже нет, — молчит несколько секунд, растирая лицо ладонями, прочесывает пальцами волосы на висках, и скручивает в тугой узел на затылке, — твоими стараниями. Потому я интересуюсь сразу, куда вмазать в следующий раз, если разбудишь меня без веской на то причины. — Э-эм… — немного опешив, тяну я, через плечо ткнув большим пальцем в направлении стены, — так причина же. — Пожар, потоп, Четвертая Мировая, Вторая Межгалактическая, третье пришестие, зачистка или завтрак, — перечисляет Макс, загибая пальцы, — а если девочки за стеной потрахаться решили — это не причина. — Кстати, о завтраке… — задумчиво тяну я. — Жрать в этом доме нечего. — И как мне стать в связи с этим в четыре часа утра? — язвительно интересуется Наумов. — В полпятого, — поправляю я. — Один хуй, — отмахивается он. — Я в душ. Кофе мне свари, раз уж разбудил. — А может, вместе? — решаю предпринять попытку. — А после вместе кофе, м? — А может, отъебись, м? — издевательски копируя интонацию, отзывается Наумов. — Сам передернешь, не помрешь. Я все еще злюсь из-за твоей вчерашней выходки у Алиши. Не доводи до греха, Вить. Ты ж знаешь, я не всегда адекватный. Иду варить кофе, борясь с навязчивым ощущением, что мною протерли полы. За окнами свистит пронизывающий северный ветер, и мокрый снег лупит в старые стекла, на честном слове держащиеся в хлипких рамах. Соседи за стенкой с удовольствием трахаются, этажом выше какая-то женщина пронзительно орет, надо полагать, на мужа, за стенкой справа ревмя ревет чей-то ребенок. Жизнь прекрасна в полпятого утра. Варю кофе на грязной кухне, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу, а за окном постепенно просыпается город. Спустя какое-то время весьма бодрый и посвежевший Наумов выползает из душа, закуривает, пробует мое варево, морщится, выливает черную тягучую жижу в раковину и начинает варить по-своему. Только пожимаю плечами и молча ухожу в душ. Мне же лучше. Может, скоро сам сообразит, что готовить я не умею. Вообще. В принципе. Ну, да, зато воду варю здорово. Не каждая баба так сумеет. Из ванной выползаю босиком, в серых спортивных штанах и длиннющей растянутой белой футболке. Иду на более-менее приятный запах, доносящийся с кухни. Максим пьет кофе, курит и изучает невесть где взятую газету. Печатную. Я чувствую, как начинает дергаться левый глаз. Стойкое ощущение, что мы провалились в далекое прошлое, где и находится этот застрявший во времени городок, не оставляет, как и чувство, что Наумов умеет вытаскивать предметы из воздуха. — Ты волшебник, да? — решаю поинтересоваться, только чтобы разрушить давящую тишину, и направляюсь к видавшему виды холодильнику. Мало ли, вдруг там тоже что-то появилось. — Я только учусь, — с улыбкой фыркает Макс, и быстрее, чем успеваю сообразить или возразить, перехватывает меня поперек живота, притягивая к себе на колени и отшвыривая газету. — Там нет ничего. Не ищи, — утыкается носом в волосы и тепло выдыхает мне в затылок. — Я схожу обстановку разведать, заодно пожрать куплю. К обеду вернусь, думаю. А ты будь паинькой. Приберись в этом свинарнике, постирай шмотки, и помни: даже если что-то бегает по стенам и кажется тебе ядовитым — оно не укусит, если его не трогать. Если что-то будет непонятно — спрашивай у Сапфира. На улицу сам не суйся, с соседями не ссорься, ибо пиздюлей они тебе пропишут, не особо утруждаясь, несмотря на то, что вроде как хрупкие дамы, — произносит все на одном дыхании, кивает своим мыслям и хмыкает. — Вопросы? — Нет, — мотаю головой я, отбираю у него сигарету и, затянувшись, возвращаю. — Ты что-то понял? — недоверчиво вопрошает Максим, стряхивая пепел. — Все, — честно отвечаю, выдохнув дым, и отпиваю из чашки Наумова остывшего кофе. — Прогресс налицо, — ехидничает Макс не зло. — Такими темпами мы скоро придем к взаимопониманию, — язвительно тянет, и я-то умом понимаю, что он не со зла, вот такой просто человек, но… — Иногда так и хочется переебать чем-то тупым и тяжелым, — не могу не поделиться я. — Забавный и наивный, — негромко смеется Наумов. — Как ребенок, — ерошит мне волосы и тычется носом в загривок. — Не напори хуйни, пока меня не будет. Максим собирается достаточно быстро, шнурует ботинки, затягивает ремни, забирает бластер из-под своей подушки, и только хмыкает, заметив рукоятку ножа, торчащую из-под моей. Копает в рюкзаке минуты две, просто выбрасывая на пол то, что подворачивается под руки, после находит искомое, а именно — все свои побрякушки, завязанные в пятнистую косынку, и собирается уходить. — Макс, — зову, когда он уже у старого замызганного зеркала в коридоре застегивает жилетку. — Оставь сережки. Тебе шло. Он только фыркает и морщится раздраженно, а через секунду хлопает дверью. Стою в коридоре, слушаю звонкий смех и приглушенные детские голоса, думаю о том, какой пиздец ждет меня на сей раз. Делается нехорошо. Глубоко вдыхаю, выдыхаю, сразу же давя зарождающуюся панику, обхожу квартиру по периметру, заглядываю во все тумбочки, ящики и на полки, но ничего подходящего не нахожу, потому отправляюсь к Сапфиру. А у Сапфира — они… Дети. Честно признаться, переступив порог, я не узнаю квартиры, в которую мы с Максом приходили вчера. Повсюду валяются игрушки, куклы, непонятные яркие конструкции, которые издают душераздирающий писк, стоит только мне наступить на одну из них. Шум стоит такой, что можно ебануться: визг, хохот, грохот, звон и вопли. По залу бегает семеро абсолютно разных, ярких малышей — самая настоящая живая ушастая радуга. Один из близнецов катается по ковру, увлеченно гоняясь за своим хвостом. Ребенок в ползунках с остервенением рвет ярко-желтый клубок маленькими острыми зубками. Розововолосая девочка лет четырех, запрыгнув на спину пацану постарше и вцепившись пушистой когтистой лапкой в его бледно-сиреневое львиное ушко, орет что-то на жуткой смеси языков, воинственно размахивая ракеткой. Абсолютно голый младенец с длинным бирюзовым хвостом в тонкую белую полоску, и такими же пушистыми ушами, ползает по ковру, таская в зубах резиновую мышь. Сапфир на кого-то орет. На кухне что-то кипит. По центру портьеры, как раз на уровне окна, черноволосый мальчишка, изогнув пушистый хвост, висит вниз головой, медленно раскачиваясь, жуя ярко-красное яблоко и напевая что-то матерное с набитым ртом. Посреди комнаты, взобравшись на табуретку, блондинистый пацан лет шести, надо признать, абсолютно человеческого вида, если не обращать внимания на лимонный цвет его глаз, с толком, выражением и расстановкой читает вслух запрещенную стихотворную классику, но никто из присутствующих его не слушает. Пацан босой, обряжен в светлый китель неопределимого цвета, с ярко-красным пятном на груди, и синие штаны с дырой на правом колене. Надо полагать, его наряд должен напоминать парадную форму пилотов Земли. Но мне не напоминает. Тоска берет. Вокруг табуретки бегает рыженькая девочка-лисичка с двумя косичками, ярко-зеленым пером, торчащим из волос, и индейским боевым раскрасом на мордашке. Девчурка верещит что-то, размахивая над головой пародией на лассо и стараясь догнать зеленоволосого пацаненка, судя по всему, шерифа, храбро удирающего, прихватив с собой пару игрушечных револьверов. Мне делается дурно. Резко и незамедлительно. Я чувствую острую нехватку кислорода и понимаю, что паника подобралась совсем близко. До дверного проема кухни еле доползаю, надеясь, что тут-то мне будет легче, но легче не становится. Сапфир в розовом фартуке поверх пятнистых черно-серых шмоток, удерживая орущего младенца на руках, варит что-то в кастрюле. Субстанция кипит и булькает, ребенок верещит, забравшись Фиру почти на плечо, и с остервенением дергает косу, норовя, как видно, оторвать. Какой-то незнакомый парень, явно старше хозяина квартиры, шире в плечах и, наверное, где-то на две головы выше, курит, до половины высунувшись в окно. У парня не особо длинный пушистый черно-белый хвост, острые черные уши с белыми пятнами на кончиках и черные волосы с проседью, коротко выстриженные на висках и затылке, при этом неестественно топорщащиеся на макушке. — О, привет, — принюхавшись, Сапфир оживляется и поворачивается в мою сторону. Парнишка у окна тоже весь подбирается и, отбросив сигарету, лихо разворачивается всем корпусом. У пацана хищный, очень недружелюбный оскал, шрам на левой брови, разбитая губа и ссадина на скуле. Легким удивлением отдается в мозгу мелькнувшая мысль, что глаза этого парня совершенно разные: правый — карий, левый — голубой. А еще у него когти. Черные. Средней длины. И на руках со сбитыми казанками они смотрятся, надо признать, немного дико. Я несколько теряюсь, борясь со странным чувством и стремясь понять, что же во внешности этого существа не так, но только когда он, наморщив нос, издает глухой рык, блеснув глазами, до меня доходит: парень не из семейства кошачьих. — Туман, перестань, — морщится Фир, покосившись на парня, — свои, — задумывается на несколько секунд, глядя на меня, меняется в лице и, моментально переключившись, суется в ящик тумбочки, а после пихает мне что-то в руки. — Держи пакет. Подыши — попустит. Делаю, как посоветовали. Попускает, но не особо. — Это же… Это же… — с трудом выдавливаю из себя, не понимая, когда Туман успел усадить меня на оперативно подтолкнутый стул. — Это же пиздец! — Не ругайся при детях! — шикает Сапфир, наполняя стакан водой и протягивая мне; четверка малышей пестрым вихрем проносится по кухне, сметает все фрукты из миски на столе и с боевым кличем индейцев на тропе войны уносится в комнату. — Да, не спорю, работа своеобразная, но везде есть нюансы. Ты привыкнешь. — Или рехнешься, — хмыкает волчонок, присаживаясь на край стола. — Туман, — протягивает мне руку для пожатия. — Что ж тебя так трясет, человек? Это еще не ад. Ад будет, когда ты останешься с ними наедине. — Виктор, — заторможено киваю я, пожимая протянутую ладонь. — Очень приятно. — Я бы, на твоем месте, не был так уверен, — смеется он красивым переливчатым смехом. — Прекрати, — шипит на него Фир. — Не видишь, ты его пугаешь?! Вик, ей, Вик! — переключается на меня, пару раз взмахнув ладонью перед глазами. — Может, тебе водки налить? Я вижу, тебе плохо… Ну-ка, подержи, — сует младенца в руки Туману, а сам направляется к холодильнику. — Чего налить?.. — только теперь понимаю, насколько сильно торможу. — Нет, Фир, мне хорошо. — Да я вижу! — фыркает он, почти наполовину влезши в холодильник и задравши ярко-синий хвост. — Утю-тю-тю-тю, — сюсюкает Туман, легонько коснувшись пальцем переносицы верещащего младенца; ребенок молниеносно хватает его за руку и с непонятным возгласом впивается в палец не по возрасту длинными клыками. — Мелкое чудовище! Пусти! — негодует парень, стараясь высвободить пострадавшую конечность. — Фир, меня покусал этот мелкий уродец! — Это потому, что дети все чувствуют, дорогой, — издевательски мурлычет Сапфир, отбирая малыша, который охотно идет к нему на руки и сразу же прекращает верещать. — А еще, потому что у тебя руки из задницы. На вот, — переключившись, сует мне стакан с какой-то странной, дурно пахнущей коричневой жидкостью. — Залпом, Вик. Ну, я и выпиваю. Вещество прокатывается по языку, обжигает горло, и, клясться готов, зловонной тяжелой лужей оседает в желудке. — Это что? — морщась, интересуюсь я. — Валерьяна, — пожимает плечами Фир. — Тебе сейчас станет легче. Водой запей. — Я умер и попал в ад? — решаю уточнить, чувствуя, как понемногу отпускает. — Ты пока жив, — криво усмехается Туман. — Но лучше не поворачивайся к ним спиной, — кивает он в сторону дверного проема. — Прекрати пугать его! — шипит Сапфир. — Хочешь, чтобы он отказался? — Это не тяжелее, чем шахта, — тихо произношу я, больше для себя самого, чем для ребят. — Я справлюсь. — Конечно! — воодушевленно подхватывает котенок. — Тут главное — произвести правильное впечатление, а дальше будет все просто. — Впечатление?.. — я будто в другой реальности нахожусь, и чувствую себя при этом непозволительно тупым. — Ага, — кивает Сапфир. — Они милые вообще-то, — мгновенно меняется в лице, щурит синие глаза, а губы его медленно растягиваются в кривой лукавой улыбке. — Но, если ты им не понравишься… — почти шепчет, низко склоняясь к моему лицу. — Вот тогда готовься, Вить. Они тебя сожрут. — Откуда они все?.. — не в кассу интересуюсь, глядя в пространство широко распахнутыми глазами и тщетно пытаясь осмыслить увиденное; в голове пиздец. — Что за детский сад?.. — Ну, знаешь, на этаже много детей… — с задумчивым видом начинает Фир, возведя взгляд к потолку и покусывая коготок на свободной руке. — Родители работают, детей оставить не на кого. В общем, я как бы няня на этом этаже… Вернее, теперь няня — ты. С завтрашнего дня. Посуду и игрушки мы с Туманом поможем перенести к вам. Ты должен понравиться детям. Мне делается и дурно, и смешно одновременно. То ли зареветь хочется совершенно по-бабьи, то ли головой об стенку побиться. Первый смешок вырывается откуда-то изнутри быстрее, чем успеваю себя тормознуть, за ним второй, третий… И через несколько секунд я уже громогласно, заливисто ржу, запрокинув голову и повиснув на стуле, понимая, что меня накрывает самой настоящей истерикой. — По-моему, он сошел с ума, — очень тихо замечает Туман, прикрывая рот ладонью и склоняясь к котенку. — Да нет, — отмахивается Сапфир. — Он — взрослый мальчик. Он будет в порядке. — Люди… — задумчиво тянет, морща нос, волчонок. — Они всегда ведут себя так странно?.. — У него просто шок, — пожимает плечами Фир. — Скоро все пройдет. — Может, того… — непонятно жестикулирует Туман. — Водой его полить. Вон как ржет… Страшно. — Он будет в порядке, — упрямо повторяет Сапфир. Минут через десять мне действительно становится легче, а после «Легче» медленно перетекает в «Равномерно похуй», дальше истерика сменяется небывалым душевным подъемом, и это вообще поразительно. Дети, не дети, маленькие ушастые чудовища — мне похуй. Никогда не был нянькой — похуй, научусь. Они сожрут меня — похуй, не из такого дерьма выбирались. Макс вон в шахте пахать собирается, а я тут детсад пасти буду — ничего, херня! Я сильный. Я справлюсь. Только… «Понравиться»?.. А как мне им понравиться? Последнюю мысль я, наверное, озвучиваю, потому что Сапфир отвечает: — Все очень просто — будь искренним. Они все чувствуют, — задумывается ненадолго, хмыкает и, склонив голову, изучает меня взглядом. — Но ты же пришел не затем, чтобы выяснить, что тебя ждет, и как себя при этом вести, да? Что-то случилось? — Да мне бы… — глубоко вдыхаю и выдыхаю; легкие болят. — Мне бы порядок навести в том свинарнике. Макс велел. Я поискал кругом — а нечем. — А, так проблема только в этом? — вроде бы удивляется котенок. — Бери моющее, чистящее, тряпки, ведра, Тумана — и шуруйте наводить порядок. Я тебе сейчас все найду. Мак прав: не дело это — детей в такой гадюшник запускать, да и самим в сраче жить неуютно. — Котя… — жалобно начинает Туман. — Не ной! — зло бросает «Котя». — Надо помочь нуждающимся, так что подвязывай тут штаны протирать, бери ведро, тряпку — и вали помогать. — Но, Фир… — вроде бы пытается возразить волчонок. — Ты еще спорить со мной будешь?! — возмущенно шипит Сапфир. — Нет-нет! — примирительно поднимает руки Туман, мигом подскакивая со стула. — Солнышко, даже и в мыслях не было! Я ж че? Я ж ниче! Ты сказал — я иду! Только не кричи. — Вот так-то лучше, — на выдохе произносит Фир, довольно улыбаясь, а я смотрю на его друга, и поражаюсь: вот это… Этого парня Ли вчера называла бандюгой?.. Да Сапфир им полы вытирать может — и этот Туман позволит, да еще и рад будет, еще и хвостом вилять станет, как довольный щенок. Ну, да, рожа у него протокольная, но какой из него бандит?.. Почти весь день мы с несчастным Туманом драим квартиру, выгоняем жутких пушистых пауков и сороконожек, моем окна, чистим ванну, загружаем стирку, а позже развешиваем ее на балконе, благо, что после обеда прекращается мокрый снег и из-за тяжелых свинцовых туч выглядывает солнце. Макс к обеду не появляется, и Сапфир усаживает нас с Туманом обедать вместе со всем своим детским садом. Не знаю, из чего приготовлена та стряпня, которую мы едим, но жрать так хочется, что мне абсолютно одноконечно. Малыши носятся по этажу, облизывают и обкусывают углы подоконников, ползают по стенам, карнизам, и, беснуясь, кусают друг друга за уши, но меня это уже не пугает. Наумов появляется только ближе к вечеру, когда мы с волчонком домываем кафель в кухне. Оказавшись в квартире, весело насвистывает и орет с порога: — Я пожрать принес! Где ты, солнышко мое… — заходит в кухню и, окинув меня, отвлекшегося от помывки плинтуса, стоящего на карачках, наверняка взъерошенного, замурзанного и абсолютно по-идиотски выглядящего в фартуке, врученном Сапфиром, уже без прежнего воодушевления и веселых ноток в голосе, заканчивая мысль, выдыхает: — Лесное. — Сам ты… Солнышко лесное, — поднимаясь на ноги, отряхиваясь и одергивая фартук, обиженно отзываюсь я. — Красавец нашелся, бля… — Мак! — радостно орет Туман, подскакивает и, виляя хвостом, летит на Наумова, запрыгивает, и чуть не сшибает того с ног. — Ну наконец-то! Я скучал по тебе, братуха! Знал бы ты, как я по тебе скучал! — О господи, боже, блядь, слезь с меня и не вздумай обслюнявить! — скороговоркой выплевывает Максим, тщетно пытаясь отцепить от себя повисшего на шее парня. — Э… — глубокомысленно изрекаю я, глядя на них. — Я вам не мешаю? Может, мне уйти? — Засунь свою ревность себе в жопу, Витя, да поглубже, — ласково советует Наумов, отцепляет-таки от себя не прекращающего вилять хвостом Тумана, и ерошит черно-белые волосы парня меж навостренных ушек. Я только пожимаю плечами и решаю закончить уборку в кухне. Ну что я буду пытаться объяснить Максу… Да короче, какая ревность?! Один из пакетов, притащенных с прогулки, Наумов относит к Сапфиру, да там и остается. Когда мы с Туманом, закончив уборку, еле живые приползаем к ним, никаких детей, кроме близнецов, в квартире уже нет, Алиша тоже еще не вернулась, а Фир с Максом готовят ужин, переговариваются на незнакомом языке и смеются над чем-то, мне неведомым. Ли является, когда за окном уже совсем темно и, судя по поведению, она не особо против, что Туман остался поужинать с нами, да и тот факт, что мы приперлись, ее нисколько не возмущает. Такое коллективное творчество, мне кажется, в этом доме — явление привычное и совершенно естественное. Странно, но вот так сидя с ними всеми, общаясь и ужиная — будем смотреть правде в глаза — в малознакомой компании, я чувствую себя так привычно, правильно… Словно мы все знаем друг друга уже сто лет, словно именно здесь мое место. Малыши развлекаются, бесятся с ползающим на четвереньках Туманом и, завалив его на ковер, дружно начинают щекотать. Допотопное радио на кухне что-то тихо поет. Алиша посмеивается, переговариваясь с Максимом за стаканом какой-то неведомой бурды и играя в карты. Сонный Сапфир ставит чайник и начинает мыть посуду. Я решаю хоть чем-то помочь, и вытираю тарелки. И чувствую себя так уютно, по-домашнему, как никогда не бывало с Олегом. После Ли притаскивает откуда-то из комнаты пыльную старую гитару, как оказывается, совершенно расстроенную, и вручает ее Максу. Сапфир укладывает детей, пока Наумов настраивает инструмент, возвращается, разливает кофе по чашкам, и мы сидим еще очень долго. Максим не может похвастаться каким-то выдающимся голосом, да и насчет слуха у меня возникают сомнения, но поет он… С душой. И цепляет, наверное, именно это. Уходим мы, когда уже почти весь этаж затихает, Сапфир начинает растирать мордашку и сонно жмется к плечу Тумана, а Ли, широко зевая, топорщит пушистые ушки. После душа я валяюсь на кровати, раскинувшись подобием морской звезды, и размышляю, глядя в потолок отсутствующим взглядом. — Ты чего такой убитый, Вить? — Наумов склоняется надо мной, одной рукой придерживая полотенце на бедрах, а другой — перекидывая тяжелые пряди мокрых волос к левому плечу, так что мне на ключицу падет несколько капель воды. Да, Макс все-таки прав. На его фоне, я, наверное, действительно лесное… Но это не самая основная проблема сейчас. — Я никогда не нянчил детей, — глухо отзываюсь, скользя по плечам Максима взглядом, и отмечая, что след от моих зубов почти сошел. — Я никогда не работал в шахтах, — пожимает плечами Наумов, — и что? Просто не думай об этом. — Да не могу я не думать! — бросаю чуть более раздраженно, чем следовало бы, и сам на себя за это злюсь. — Хочешь, помогу? — Макс восхитительно, абсолютно нагло улыбается и, скинув полотенце на пол, устраивается поверх моих бедер. И я не думаю. Больше не думаю ни о чем.