Забыть - чтобы вспомнить

К тому моменту, как щелкает замком входная дверь, и Максим появляется на пороге квартиры, я успеваю не только все для себя решить, но и принять душ, раз тридцать прокрутить в голове все возможные вариации диалога и дойти до нужной кондиции. То есть мне уже похуй. Абсолютно. Почти все. Ни стыда, ни смущения, ни неуверенности — вообще ничего. Как никогда прежде, я чувствую себя бесстрашным, сильным, красивым, сексуальным, а еще… Очень пьяным. Бля, это ж надо было так нажраться… И, казалось бы, когда успел?.. Наумов заходит в темную кухню, тихо хмыкает и включает свет, который мне, с непривычки, кажется слишком ярким. Близоруко щурюсь, и сразу вообще ничего не вижу — только чувствую. Чувствую запах — знакомый, привычный, сладкий и свежий одновременно. Сейчас — особенно сильный. И какой-то частью сознания, не затуманенной алкоголем, понимаю: адреналин — именно из-за него запах становится резче, хотя, может, и в каких-то других случаях… Но сейчас есть какие-то примеси: кровь, пыль, морозная свежесть, что-то чужое, постороннее, спирт, какая-то шмаль и жар — я могу их различить. И мне не нравится это. А когда глаза привыкают к свету, и удается разглядеть Максима, нравиться все это мне начинает еще меньше. Такое ощущение, что он проехался рожей по наждачке, или, как минимум, тормозил по полу. Скула ободрана, на лбу косая рваная линия, покрывшаяся тонкой корочкой запекшейся крови. Левая бровь рассечена, губа разбита, на щеке приличных размеров царапина. Волосы растрепаны, взъерошены, и сейчас больше смахивают на грязную пыльную паклю, чем на роскошный темный шелк. О костяшках и вовсе лучше молчать… Одна сплошная кровавая рана. Комбинезон в бурых пятнах, как и белая футболка. Спецовка, которую бросает на стул, так измята, что создается впечатление, будто ее использовали в качестве тряпки. В общем, Наумов красив. Хотя, нет, без сарказма, действительно красив, и этого не изменят ни ссадины, ни царапины, ни наливающийся красками пездюль под глазом. Или это я такой пьяный… Да нет же, Макс красив, и сам, наверное, даже не осознает этого. — И чего это ты тут в темноте сидишь? — склонив голову набок, негромко хмыкает он, машинально зачесывая назад темные, пыльные и слипшиеся, наверное, от крови, прядки, и чудятся мне в его голосе какие-то ехидные нотки. — Да, вот, тебя жду, — пытаясь скопировать интонацию, пожимаю плечами я, стараясь сфокусировать взгляд. Кухня странным образом кренится влево, или это мне просто кажется?.. — Видать, давно ждешь, — а еще, мне кажется, Наумов язвит, косясь на пустую бутылку и перевернутый стакан на столе. — Ну, это — как посмотреть, — отвечаю, криво усмехаясь, веду плечом и даже сам понять не могу, когда решил подхватить эту игру. — Вчера тебя черт-те где носило до четырех утра, — стараюсь, как могу, состроить такое выражение лица, чтобы сомнений не оставалось: беззаботность, граничащая с безразличием — и никак иначе. — Но, я вижу, ты не скучаешь в мое отсутствие… — ухмыляется Максим, а в серых глазах черти пляшут. Хреново играю я, наверное, раз ему так весело. — Ну, развлекаю себя, чем могу, — развожу руками, слабо улыбаюсь и, чувствуя, как губы начинают сохнуть, облизываю их быстрым машинальным движением; легче не делается. — Подумывал еще с полчаса посидеть, и, если ты не появишься, пойти прогуляться по ночному городу, — сообщаю с максимальным безразличием, и вру напропалую — каждым словом, но ведь это лишь игра, он первый начал. — Самое время, кстати, третий час… — киваю на мерцающие цифры. Хочется пить, а еще губы сохнут, и я, решив хлебнуть воды, как оказывается, слишком резво подскакиваю с места, вознамерившись наполнить прихваченный со стола стакан. Реакция Максима, как всегда, поражает, а сам он, поймав меня за секунду до многообещающей встречи с полом, улыбается. Недобро так улыбается, предвкушающе, одними уголками губ. В ртутных омутах что-то нечитаемое. Стакан со звоном разбивается вдребезги, брызжет во все стороны фонтаном осколков, но я не вижу этого, не реагирую на звук — не могу взгляда отвести от глаз Наумова. — А с каких это пор ты начал искать на жопу приключения? — продолжая улыбаться, негромко осведомляется Макс, опасно прищурившись, и чуть сильнее, чем следовало бы, сжимает мои плечи. Не морщится, даже в лице не меняется, хотя ему самому, наверное, весьма неприятно. Корка подсохшей крови на пострадавших руках, должно быть, тянет. — А с каких пор ты начал так все свои проблемы решать? — скашиваю взгляд на разбитые казанки я, и, мысленно уговаривая себя успокоиться, честно стараюсь не язвить, но получается настолько ядовито, что впору удавиться. — Вик?.. — отпуская меня и отступая на пару шагов, выдыхает он, то ли недоуменно, то ли устало, и это — как щелчок затвора, как сигнал к действию. Взгляд, тон, выражение лица — я не знаю, что, но предохранители сносит. — Ну, с Ладой не получается играть в счастливую семью — на четвертый, в клетку, и пиздить там кого-то до полусмерти, сгоняя злость, — все еще стараясь казаться спокойным, объясняю с максимальным безразличием, а внутри все кипит, просто пульсирует старательно сдерживаемым гневом. — Или нет? До смерти? — язвительность выплескивается наружу волнами; каждое предложение — как свист кнута. — Или я ошибаюсь? Что ты там сгоняешь, не злость? Обиду и чувство вины? — просто говорю — не думая, не тормозя себя — то, что знаю невесть откуда. — Как ни парадоксально, они душат тебя одновременно. А еще комплексы… — криво усмехаюсь, с каким-то извращенным садистским удовольствием наблюдая за метаморфозами, происходящими с выражением лица Наумова. — Хуева туча комплексов, которые ты сам себе нажил, — качая головой, выдыхаю, тут же чувствуя прилив ехидства. — Кто в этом виноват? Лада? Этьен? А может, ты сам? Что там у тебя основное? Чувство ненужности и бесполезности? — говорить правду легко и приятно, и каждое слово — как удар плети — по больному, до живого; Макс даже морщится, но молчит, а в дымчатых глазах неверие с непониманием мешается. — Глубокая убежденность в том, что люди начнут шугаться, как только узнают, кто ты есть на самом деле? И, одновременно с тем, гордость, просто невероятное самомнение… Или… Самоуважение? — мне нравится рассуждать на эту тему, нравится наблюдать, как смуглая кожа Наумова становится близка по цвету к свеженанесенной побелке, нравится лупить по больному — не потому, что я садист, просто потому, что с ним иначе нельзя, по-другому до него не доходит. — А еще скептицизм и цинизм — через край. Защитная реакция организма, так ведь? — ох, как горят его глаза… Что-то будет: или по роже отхвачу, или все сложится, как рассчитываю, и мы сдвинемся-таки с мертвой точки. — Даже сейчас, стоя передо мной и глядя в глаза, ты не поверишь, если я скажу, что не вижу в тебе Олега, что вижу только тебя. Ты не поверишь, — на самом деле, мне грустно, и даже самому несколько больно признавать это, но не страшно, отнюдь; слова, так давно заготовленные, срываются с губ крайне легко. — Ты просто не веришь в то, что тебя можно полюбить… — присаживаюсь на край стола и, отведя взгляд, качаю головой, стараясь правильно сформулировать; Максим молчит и не двигается с места. — Да просто так, потому что ты — это ты, не за что-то там, а вопреки всему. Ты в это не веришь, — с каждым словом уверенности прибавляется, а вместе с ней крепнет и ощущение, что в табло я сегодня все-таки не получу. — Строишь себе какие-то, как тебе кажется, наверное, логические цепочки, приходишь к каким-то странным умозаключениям, выбираешь понравившуюся мысль и начинаешь развивать ее вширь да вглубь, даже не задумываясь, что она может быть ошибочной, — я отпускаю себя полностью, не подбираю слова, не слежу за реакцией, мысли тут же оборачиваются в звук. — А прямо спрашивать не хочешь, уточнять не хочешь, вообще разговаривать не хочешь. Почему? Потому что не доверяешь мне? Или потому что не веришь? — раздражение, все это время липким налетом оседавшее в сознании, мешаясь со злостью и недовольством, находит выход, но орать почти не хочется. — Надумаешь себе всякой херни, сам заведешься — и айда гробить собственное здоровье, а вместе с ним и нервы тех, кому ты, придурок, дорог! — я сам не знаю, чего мне хочется больше: засветить ему, чтоб и под вторым глазом пездюль проступил, или прижать к себе и не отпускать — ебаное чувство противоречия. — Ни себя, ни других не жалеешь, — а еще досада — липкая, гадкая — не отделаться. — Как с Ладой было, так теперь и со мной, — и алкоголь, играющий в крови, подстегивающий, прибавляющий уверенности, а вместе с ней — желания высказать, выплеснуть все, выяснить раз и навсегда. — Что тобою движет, когда, вместо того, чтобы провести время с семьей, ты прешься хер знает куда, дерешься не пойми с кем, пьешь и куришь там черт-те что, а под занавес трахаешься с теми, чьи имена даже не удосужился выяснить? — тон ровный, спокойный, никакого бешенства — только холодная злость, обида, досада и непонимание. — Я просто хочу понять — что? Ты так забыться стараешься? Пытаешься ничего не чувствовать, не думать ни о чем? Не особо помогает, наверное. Или… Постой, ты так от чувства вины избавляешься, что ли? — я действительно не понимаю, и это огорчает. — Чувствуешь вину за то, что не оправдал чужих ожиданий? Что не смог быть тем, кого в тебе хотели видеть? А ты не допускал возможности, что видеть тебя — тебя, а не кого-то там! — этого уже достаточно? — мне обидно за него, горько, и щемит что-то внутри, под ребрами, мерзко так, отвратительно тянет. — Зачем каждый вечер рисковать, выходя на ринг, и драться с абсолютно незнакомым существом под вой толпы, одуревшей от запаха крови? Неужели не лучше придти к тем, кто тебя ждет? Неужели не лучше провести время дома с семьей, чем с каким-то смертником на заплеванной кровью и усыпанной зубами арене? — продолжать можно бесконечно, и я даже готов развить мысль, но понимаю, что слова должного эффекта не производят — по взгляду понимаю, по выражению лица. Максим снова закрывается, отгораживается насмешливостью и язвительностью, в которой присутствует даже некая доля презрения. — Вик… — ехидно лыбится он и мерзко тянет единственную гласную. — Да ты нажрался! — напускное веселье в его тоне вмиг сменяется арктическим холодом, а улыбка тот час же исчезает. — У меня никогда не было семьи. Мне не к кому идти, — и мне больно от его слов, не знаю, за кого больше. — А я, значит, уже не семья? — голос звенит так, что сам его едва узнаю. — Ну, да, братья из нас — не очень, — вдыхаю, выдыхаю, и мысленно уговариваю себя успокоиться — помогает слабо. — Но так зачастую и бывает, когда обстоятельства сводят чужих людей вместе. Редко когда — по-другому, — пожимаю плечами и чувствую, как постепенно отпускает. — Но я тебе нравлюсь, иначе зачем это все, — не спрашиваю — заключаю; Наумов наблюдает за мной с нескрываемым интересом, склонив голову набок, еле заметно улыбается уголками губ, молчит, просто слушает — и это прибавляет уверенности в правильности собственных суждений, подстегивает, так и подмывает сказать больше. — И ты, на самом деле, хочешь семью. Для тебя это важно. Ее никогда не было у меня, хотя, формально, она вроде как была, ее никогда не было у тебя, в основном, по той же причине, а не потому что ты какой-то там не такой. Мне всегда хотелось, чтобы был кто-то рядом, и тебе хотелось, — Наумов даже рот открывает, собираясь возразить — конечно, созданный образ ведь на глазах рушится — но куда там, позволю я сейчас, когда чувствую, что его скорлупа потихоньку начинает трескаться… — я знаю, не спорь, — и откуда только столько уверенности в голосе?.. — Так что мешает нам создать свою семью, раз мы уже и так слишком близко друг к другу? — ну, вот и сказал, и потолок не рухнул, и пол не провалился под ногами, и Максим молча хлопает пушистыми ресницами, охуело глядя на меня — ниче, живем пока. Хотя я, по правде сказать, другой реакции ожидал. — Вить, сколько ты выпил? — после недолгого молчания, очень тихо, спокойно и раздельно интересуется Наумов, медленно, очень медленно подбираясь ко мне и заглядывая в глаза. — Не отвечай вопросом на вопрос, — морщась, отмахиваюсь, и отвожу взгляд. — Я отвечу на твой только тогда, когда ты ответишь на мой, — не то чтобы я совсем в дымину, но в голове играет венский вальс — и это нехороший знак… — У меня нет ответа на твой вопрос, — пожимает плечами Макс. И улыбается. Как же чертовски красиво он улыбается… Несмотря на то, что лукавство так и прет. — Пиздишь и не краснеешь, — заключаю я, склоняя голову набок и искоса глядя на него. — Ты просто не хочешь произносить это вслух, — о, да, только одно это выражение лица определенно стоило всех моих душевных метаний. — Не видишь смысла, — не могу понять, чему он больше поражается: решительности, дерзости, или внезапно вылезшей откровенности, граничащей с наглостью. — А хочешь, я скажу? — скорее всего — откровенности. — Ты мне не доверяешь — и это именно то, что мешает. Вернее, как: ты решил рискнуть, не почувствовал взаимности — и на этом остановился. Для тебя это было… — заминаюсь, взмахнув рукой в воздухе, будто это поможет мне подобрать слово, и, пошатнувшись, чуть не падаю со стола, но восстановить равновесие удается в рекордно короткие сроки. — Не знаю. Как через себя переступить, или что-то подобное, — выдыхаю, откидываюсь назад, опираясь на вытянутые руки, и только теперь понимаю, что Максим близко, слишком близко, почти вплотную, почти упирается в край стола меж моих разведенных коленей, и смотрит — пристально, с интересом, сверху вниз — таким взглядом, от которого жаром обдает. — Да, ты вечно хорохоришься, язвишь и выделываешься, но, знаешь, весь твой выпендреж в таких ситуациях не особо помогает, — запрокинув голову, сообщаю, неотрывно глядя в дымчатые глаза, и чувствую, как губы сами собой растягиваются в вызывающей улыбке. — И ты почему-то посчитал, что мне все равно. А мне не все равно! — боже, блядь, какой я пьяный… И какой Наумов красивый. — Нет, сейчас, обдумав ситуацию, я, наверное, понимаю тебя. Ну, правильно, в принципе, как это: ты сам принял решение, сам пришел ко мне — и, в итоге, ты мой, а я не твой? — никакого стеснения, никакого смущения, абсолютно, но, будь я чуть трезвее, не смог бы так свободно рассуждать на подобную тему, бесцеремонно глядя Наумову в глаза. — Хоть я и не знаю, из-за чего, но так ты думаешь, да? Не, ну тут грех не понять тебя. Мне бы такое тоже не понравилось. Но ты, когда каким-то непостижимым образом приходил к этим своим выводам, здорово заблуждался, Макс. Я хочу попытаться переубедить тебя. — И как же? — скептически изгибая бровь, вопрошает он, склонив голову набок. — Трахни меня, — слетает с губ почти легко, почти как требование, я даже взгляда не отвожу, но чувствую, что рожа постепенно начинает гореть, стоит только представить, какой блядью, наверное, сейчас выгляжу со стороны. — Вик, ты пьян, иди проспись, — качает головой Максим, криво усмехаясь и отступая на полшага назад. И… Что? Нет, вот что??? Он хоть представляет, сколько я с силами собирался, чтобы вот так просто произнести это вслух? Ну нет, так не пойдет. Так просто я не отступлюсь, идем ва-банк. — Но ты же хочешь? — рывком поднявшись со стола, выравниваюсь и выдыхаю ему в губы, не прекращая улыбаться. — Да ты же в дрова, Князев, — придерживая меня за плечи, смеется Макс, низко опуская голову, почти занавешиваясь волосами. — Нет, — выпрямляется и, мотнув головой, произносит очень серьезно. — Нет, Витя. — Почему? — спрашиваю, искренне недоумевая. — Я недостаточно привлекательный, соблазнительный, сексуальный? Или все-таки ошибся, и ты просто предпочитаешь иначе? — о, да, глядя на его рожу, я ловлю ни с чем не сравнимый кайф. — Что не так? — Черт, все так, но… — смешок у него вырывается какой-то слишком уж нервный и высокий. — Ты пытался когда-нибудь трахать бревно?.. — ах, вот, значит, как? — Э-э… — ненадолго задумываюсь я, прикусывая ноготь на указательном пальце. — Нет. — Уверяю тебя, это еще хуже, чем «Делай все, что хочешь», — да он издевается! — Потому нет, — просто банально, абсолютно цинично издевается, нагло усмехаясь разбитыми губами, пока я тут распинаюсь! — Иди проспись, — или нет?.. — Ты, может, еще проблюешься, протрезвеешь, и, утром, когда проснешься, осознаешь, какую хуйню нес, конечно, если вспомнишь… — он мстит, и я чувствую, как постепенно начинаю не ко времени трезветь от осознания такой простой истины. Вот же злопамятная зараза! Как же бесит, бесит, бесит это его отношение! Это показное издевательское высокомерие! Эта ухмылка блядская, чтоб ее! Я тут, можно сказать, наизнанку, а он… Стоп. А он получил, чего добивался. Хотел, чтобы я ощутил себя на его месте — и теперь неприкрыто тащится. — Наумов, я достаточно трезвый, — говорю, перехватывая его руки за запястья и делая шаг вперед. Ближе. Совсем близко. Чтобы ощутить жар тела через слои ткани, чтобы между нами не осталось места воздуху. — Вик… — в серых глазах мелькает что-то непонятное; Максим инстинктивно делает шаг назад, стараясь высвободить запястья, но я не позволяю, не отпускаю. В точности копирую его недавнюю улыбку, и медленно, очень медленно наступаю, глядя снизу вверх. — Что? — интересуюсь, не понимая, откуда столько ехидства в голосе. — Перестань, — Наумов продолжает пятиться, я продолжаю наступать, пока Макс, запнувшись, не плюхается на стул около окна. — Ты пугаешь меня, — да-а, этого взгляда, этой интонации я ждал… — Да что ты, — улыбаюсь криво и, перекинув ногу, забираюсь к нему на колени так, что мы оказываемся лицом к лицу. — Я только начал… — и Наумов… Краснеет? Краснеет — щеками, скулами — и, не зная, куда деть руки, переплетает пальцы замком чуть ниже моих лопаток. Качаю головой, извернувшись, перехватываю его за запястья, и тяну вниз, к пояснице, вынуждая огладить ладонями спину. — Что ты делаешь? — на лице Максима явно проступает внутренняя борьба, щедро сдобренная чем-то, отдаленно напоминающим мне муки совести. Хотя… О чем я?.. Какая совесть? — Соблазняю тебя, — подаюсь ближе и выдыхаю, уткнувшись носом в шею. — Получается? — прихватываю зубами кожу и тут же зализываю след укуса, ощущая знакомый солоноватый привкус. — Витя… — Наумов сдавленно выдыхает, запрокидывая голову. — Судьбу испытываешь. Я же не железный. — Прекрати вести себя как придурок и изображать тут высоконравственность, — запускаю пальцы в темные прядки слипшихся волос на затылке и, поерзав, прижимаюсь теснее, упираясь лбом в его лоб и заглядывая в глаза. — Я скучал по тебе, — произношу на уровне слышимости, и по огоньку, блеснувшему в серых глазах, понимаю, что все — предохранители слетели, буквально за миг до того, как Максим подается вперед, впиваясь в мои губы яростным, требовательным поцелуем. Прикусывает, оглаживает языком, буквально имеет. И жарко становится сразу. Везде. Горят не только губы. Волной жара окутывает, омывает меня всего. Макс сейчас другой, не такой, как прежде, и это завораживает, пьянит. Каждое прикосновение — как слабый электрический разряд. Ладони на пояснице обжигают, и я не могу понять, когда Наумов успел запустить пальцы за пояс мягких домашних штанов, когда стал таким несдержанно-горячим. Просто плыву, плавлюсь в волнах его жара, посылая все понимание вместе с непониманием к чертям. Губы горят, легкие ноют от нехватки воздуха, а во рту явственно чувствуется солоноватый металлический привкус чужой крови. Отстраняюсь с трудом, силясь глотнуть кислорода, а на периферии сознания мелькает мысль, что разбитая губа Наумова, только покрывшаяся корочкой, снова начала кровоточить. Но мысль эта мелькает и гаснет, так и не успев оформиться полностью, потому что Максим притягивает меня ближе, прижимаясь теснее, оглаживает сквозь ткань плавок и сминает пальцами ягодицы. Прикосновение отзывается во всем теле всплеском жара, стекающего к паху волнами возбуждения, а собственный выдох кажется мне чужим и далеким. — Эй, — зовет Макс негромко и дышит тяжело; на миг тычется кончиком носа куда-то под линию челюсти, прихватывает губами кожу на шее, предварительно лизнув коротким мазком, выдыхает в самое ухо: — Посмотри на меня, Вик, — чуть отстраняется, а я послушно размыкаю ресницы, смотрю — и это, наверное, основная моя ошибка. У Наумова припухшие губы, и струйка крови, стекающая к подбородку, и взъерошенные волосы, и полупьяный взгляд обалденно прекрасных, этих дымчатых, лунных, совершенно нечеловеческих глаз, которые затягивают, как омут. — Тормозни меня, пока можешь, — говорит Максим, и я не знаю, в морду мне ему после этого хочется заторцевать, или просто хочется. — Пока не поздно. — Дебил, — с чувством выдыхаю я, слизываю алую струйку и целую его разбитые губы. Наумов отвечает с такой готовностью, страстью и жаром, что это отзывается в паху почти болезненным желанием. Хочется прижаться теснее, отереться, прикоснуться, скинув к чертям мешающие тряпки. Импульсом лупит так основательно, что не поддаться невозможно. И я делаю первое, что велят инстинкты — стремлюсь стянуть мешающее шмотье, не разрывая поцелуя. Кое-как изворачиваюсь, тянусь непослушными пальцами к пряжкам, но только путаюсь в лямках, больше мешая, чем помогая Наумову скинуть это чертово тряпье. Ерзаю нетерпеливо, стону в приоткрытые губы, рискуя свалиться на пол, и с остервенением дергаю чертовы пряжки, что со стороны, наверное, выглядит весьма нелепо, но плевать. На все плевать. Только бы поскорее стянуть мешающее барахло и прижаться вплотную к горячей гладкой коже, покрытой полосками шрамов. Вобрать в себя чужой жар, впитать, захлебнуться им, почувствовать, что вот он — Максим — и никуда не денется, по крайней мере, какое-то время. Наумов не помогает мне совершенно, зато сам справляется весьма неплохо. Пока я, мучаясь в перерывах между поцелуями, силюсь расстегнуть эти гребаные пряжки, чтобы как-то добраться до извоженной белой футболки и содрать ее уже к чертовой матери, он благополучно успевает расстегнуть на мне рубашку. Разорвав очередной поцелуй, глубоко вдыхает, выдыхает с облегчением, и с довольным, каким-то совершенно звериным урчанием припадает губами к шее, как раз там, где под кожей бьется пульс. Я давлюсь выдохом, прикрываю глаза, запрокидывая голову, сминаю под пальцами ткань его футболки на лопатках и, почти растворяясь в ощущениях, хрипло, крайне зло шиплю: — Сними немедленно эту чертову тряпку! Он только усмехается мне куда-то в шею так, что кожей чувствую эту усмешку, немного отстраняется с явной неохотой, за считанные секунды справляется с пряжками да лямками и, сгребши в горсть перепачканную белую ткань на лопатках, тащит вверх, чуть изворачивается и, вынырнув из футболки, отшвыривает ее куда-то. Шумно выдыхаю и, прежде чем прижаться теснее, заставляю себя притормозить. Окидываю взглядом плечи, ключицы, и скольжу вниз, стараясь оценить масштабы повреждений. К старым шрамам прибавилось новых, еще не затянувшихся царапин, ссадин, гематом и кровоподтеков разного срока давности и степени тяжести. Просто поразительная цветовая гамма, что и сказать… Мне самому делается почти физически больно от одного взгляда на такое разнообразие оттенков. Мудохали Наумова явно долго и со знанием дела, не жалея ни времени, ни сил, и я иррационально чувствую себя виноватым в этом. Хочется стереть лилово-красные и багрово-фиолетовые пятна, зализать ссадины, сгладить припухлости. Хочется просить прощения, хотя затрудняюсь определить, за что именно, и я прошу. Прошу, как умею: изворачиваюсь и прижимаюсь губами к буреющему пятну чуть ниже ключицы, прослеживаю подушечками пальцев линии глубоких царапин на груди, оставленных чьими-то когтями, и ладонями оглаживаю желто-зеленые выцветшие отметины вдоль ребер. Порываюсь повторить путь пальцев губами и языком, но поза совсем не располагает, да и Максим начинает возиться, мычит недовольно, и, перехватив за плечи, вынуждает меня отстраниться как раз в тот момент, когда я, полностью уйдя в процесс, силюсь не зализать — слизать буро-сиреневое пятно над ключицей. — Вить, — шепчет, оглаживая руки от плеч к ладоням, и, перехватив оба запястья, удерживает за спиной, ограничив мои движения. — Не надо. — Так упорно зарабатывал, а теперь стесняешься? — должно бы прозвучать язвительно, но получается хрипло и не в пример тихо. Я недовольно ерзаю, стараясь высвободить руки, но хватка у Наумова железная. — Да не из-за этого, — как-то болезненно морщится он, подхватывает меня под бедра, стремительно поднимается на ноги и, в несколько широких шагов оказавшись около стола, усаживает на столешницу. — От меня потом и кровью тащит, — заминается ненадолго, отводит взгляд и будто слова подбирает. — Не хочу испачкать тебя. — Наумов, — сощурив глаза, тяну я, — что ты несешь? — и, подавшись вперед, предусмотрительно обнимаю его за шею. — Вить, пусти, — Макс изо всех сил пытается выпутаться из моих объятий, но вот тут он не угадал, хватка у меня тоже сильная. — Ну, пусти. Ну, я в душ, — силится выкрутиться, но куда там… — Ну, я быстро. Ну чего ты, Вик?.. — выдыхает и замирает устало, прекращая дергаться. — Давай договоримся так, — с улыбкой начинает он, и чудится мне во всем этом что-то неладное, — ты сейчас пойдешь в спальню и ляжешь в постель, а я приму душ и приду к тебе, честное слово, только отпусти, — да… Никогда не думал, что он будет говорить со мной тем тоном, которым я сам общаюсь с пятилетними детьми. — Макс, я трезвый, — очень серьезно сообщаю ему, надеясь на понимание. — Конечно, — весьма покладисто соглашается он. — Ты до спальни сам доберешься? — Ты издеваешься? — решаю уточнить, ибо мало ли… — Нет, — пожимает плечами Наумов. — Всего лишь собираюсь помыться. — Хочешь, докажу? — осведомляюсь и, не дожидаясь ответа, решительно отодвигаю его вбок, спрыгивая со стола. — Смотри, — и направляюсь в сторону спальни по темному коридору, стараясь идти максимально ровно. — Я верю, — кажется, Максим изо всех сил старается не ржать где-то за спиной. — Осторожно, косяк! — Я вижу, — отмахиваюсь, пошатнувшись, и впотьмах направляюсь к кровати. — Я знаю, — хмыкает Макс, неотрывно следуя за мной, — просто решил напомнить. Осторожно, это стена. — Я не настолько пьян, как ты думаешь, — считаю долгом поставить его в известность, и плюхаюсь на край кровати. — Конечно, — какой-то больно сговорчивый он сегодня… Снимает с меня расстегнутую рубашку, стягивает штаны вместе с плавками и, вытащив из-под моей тушки одеяло, надавливает на плечи, вынуждая меня лечь, а после укутывает в это одеяло чуть ли не до подбородка. — Я в душ, — говорит напоследок и, чмокнув в лоб, право, как покойника, направляется прочь из комнаты. — По квартире не шатайся. И… Че, бля?! Нет, в первые несколько секунд я действительно не могу понять, что это было. А после осмысления и переосмысления появляется абсолютная уверенность: если Наумов думает, что я вырублюсь до его возвращения — он глубоко заблуждается. Я ж с него живого не слезу, пока мы не помиримся. Во всех смыслах. Я ж упрямый, а когда пьяный, оказывается, еще более упрямый, чем трезвый, хотя сейчас, кажется, не такой уж и пьяный… Мысли путаются, потолок вращается, Наумова хочется до звона в яйцах. Соседки за стенкой энергично трахаются. Скрипит чужая кровать. Этажом выше какая-то женщина поносит, надо полагать, супруга, последними словами. У нас в душе шелестит вода. Максим глухо матерится сквозь зубы. Мне кажется, полвечности проходит, прежде чем хлопает дверь ванной и слышится приглушенное «Бля» из коридора. Максим возвращается очень тихо и крайне медленно, не потому, что в темноте не видит — он видит отлично, и теперь я в этом не сомневаюсь. Просто изо всех сил старается не шуметь, дабы не разбудить, как полагает, вероятно, наконец-то угомонившегося и уснувшего меня. А вот хуй тебе на всю морду, чтоб голова не качалась. Я не сплю, Максимка. Лежу смирно, насколько это вообще возможно, очень стараюсь дышать ровно и пытаюсь изображать спящего, силясь не заржать, из-под полуопущенных век наблюдая за передвижениями Наумова в потемках. Он очень тихо прикрывает за собой дверь, и подкрадывается… Подкрадывается, блядь, ко мне. Я лежу, я спокоен, я совсем не хочу ржать. Ну вообще. Макс, скинув полотенце, аккуратно присаживается на край кровати и прислушивается, кажется, присматривается. Даже тыкает пальцем в плечо пару раз, очевидно, дабы проверить, сплю ли я. И не подозревает ведь, чего мне стоит не заржать. Выдыхает с облегчением и спокойно забирается под одеяло. Нашел, бля, когда благородство изображать, считая, будто я нажрался, и сам не понимаю, что делаю. А я все понимаю! И сейчас докажу. Стремительно крутанувшись, откидываю в сторону одеяло и в считанные секунды оказываюсь поверх бедер немного прихуевшего от такой прыти Наумова. — Ты ж спал, — хмыкает он, блеснув лунными глазами, и ухмыляется, наверное, зараза. Решаю проверить это и склоняюсь ниже, буквально ложась сверху, с наслаждением впитывая жар его кожи, вдыхая свежий запах с легкими металлическими нотками крови. Ерзаю, стараясь устроиться удобнее, прижаться теснее, и с удовольствием целую, кожей чувствуя ухмылку, ощущая знакомый солоноватый привкус и стараясь вложить в этот поцелуй все. Все чувства, все эмоции. Чтобы дошло, чтобы не повторяться. Терзаю губы, прихватываю зубами нежную кожу и зализываю ранки, оглаживая, проникаю в рот и буквально трахаю языком. Максим отвечает с готовностью, но инициативу перехватить не пытается, позволяя мне вести. Чертит линии по плечам, с нажимом оглаживает лопатки, ладонями соскальзывает к пояснице и принимается подушечками пальцев вырисовывать какие-то ему одному ведомые узоры. А я тону, плавлюсь в жаре чужого тела, полностью растворяясь в ощущениях, и уже не понимаю, где его руки, потому что жарко делается везде и сразу. Возбуждение стекает к паху горячими пульсирующими волнами. Губы пылают, голова кружится, от нехватки кислорода ноют легкие, а на внутренней стороне прикрытых век расцветает пестрая метель. Макс ладонями оглаживает бедра, сминает под пальцами ягодицы, и я стону в поцелуй, не узнавая собственного голоса. Отстраняюсь немного, рвано выдыхаю и ловлю губами такое же прерывистое дыхание. Глаза Наумова мерцают в темноте, и взгляд кажется мне пьяным-пьяным, совершенно затуманенным. Как луна в дымке осенней ночью. — Что это ты делаешь? — Максим, наверное, хочет спросить с долей ехидцы, но получается хрипло и сорвано. От тембра голоса пробирает до едва сдерживаемой дрожи. — Прощения просить собираюсь, — криво усмехаюсь я, машинально облизнув припухшие губы, и устраиваюсь удобнее, упираясь ладонями в подушку. Склоняюсь, прихватывая зубами мочку уха, прикусываю несильно, на миг втягиваю в рот и, скользнув кончиком языка, выпускаю. Макс отвечает коротким сдавленным выдохом и почти до боли сминает мои бедра под пальцами. Завтра, наверное, проступят синяки. Но так даже лучше, правильнее. Как метка, как напоминание. И я хочу. Соскальзываю ниже, прикусывая кожу на шее, зацеловывая, покрывая полуукусами все, до чего получается дотянуться, прослеживая подушечками пальцев линии старых шрамов и обводя по контуру новые гематомы да ссадины. Повторяю путь пальцев языком, губами, и дурею от ощущений, от осознания, что дорвался, что мой, ну наконец-то, блядь, мой, и никуда уже не денется! Максим лежит смирно, не брыкается, не язвит, и только дышит шумно, запустив пальцы в мои волосы на затылке. И я тащусь, пьянею от него настоящего. Когда так, когда все тщательно выставленные барьеры и упорно возводимые крепостные стены с грохотом рушатся, и он остается передо мной таким — без масок, без притворства, без вечной иронии, без колких насмешек — просто собой. Спускаюсь ниже по прессу, зацеловывая, оглаживая многочисленные ушибы и синяки, и балдею от коротких глухих выдохов, которыми Макс отвечает на каждое прикосновение. Стоит почти до боли, и хочется прижаться, потереться, ощутить прикосновение чужих пальцев, губ, хоть чего-нибудь, но я соскальзываю ниже и устраиваюсь меж услужливо разведанных колен Наумова. Улыбаюсь лукаво, зная, что уж он-то видит мое выражение лица отлично, коротко, быстро облизываю припухшие губы, и склоняюсь ниже. Упираюсь ладонью в смятые простыни, выдыхаю на головку и, коротко лизнув, придерживая у основания, медленно забираю член в рот, слыша сдавленное «Вик!». Не пытаюсь брать глубоко, просто стараюсь вспомнить, как делал это сам Макс. Вспоминается паскудно, если не сказать, что не вспоминается вообще, потому решаю ориентироваться на реакцию. Обхватываю головку, посасываю, скольжу губами по стволу, черчу линии кончиком языка и легонько сжимаю в горсти мошонку, прислушиваясь, пытаясь понять, что Максиму нравится. Опыта у меня ноль, но энтузиазм, которого хоть отбавляй, это, судя по всему, вполне компенсирует. Наумов дугой выгибается на кровати, мнет под пальцами шуршащие простыни, и стонет. Так потрясающе, сногсшибательно стонет, что меня ведет от этих обалденных звуков. От отзывчивости, от открытости, от осознания, что такой сильный, взбалмошный и своенравный Макс сейчас полностью в моей власти — бери и делай с ним все, что хочешь. В последний раз скользнув губами по головке, с влажным звуком выпускаю член изо рта и выпрямляюсь, пока действительно не передумал и не поддался импульсу. Слышу в ответ тихий вздох разочарования и неразборчивое недовольное мычание, но особого внимания на это не обращаю. Устраиваюсь удобнее, вытягиваясь во весь рост, накрывая Максима собой. Скользнув стояком по животу, грудью прижимаюсь к груди, кожа к коже, и, извернувшись, выдыхаю в самое ухо: — Наумов, выеби меня, или я сам тебя выебу, — звучит хрипло и сорвано, голос совсем чужим кажется, незнакомым. — О как! — смеется Макс, тоже хрипло и низко, совсем не так, наверное, как хотелось. — Ну-ну… — и боже, блядь, как же бесит! Я не понимаю, как он может в такой момент… Как, бля?! С изрядной долей раздражения впиваюсь в его шею — зубами, губами — и, слыша в ответ полузадушенный почти болезненный стон, упираюсь в простыню коленями, шире разводя ноги и прогибаясь в пояснице. Выпрямляюсь, выпуская изо рта припухшую, покрасневшую, наверное, кожу, и, широким мазком языка быстро облизываю пальцы. Я своего добьюсь, так или иначе. Ухмылка получается, скорее всего, злой и кривой, когда завожу руку за спину и, скользнув себе меж ягодиц, скашиваю на Наумова взгляд. — Ты че удумал? — все напускное ехидство как в форточку сдувает, тон Максима непривычно серьезный. — А на что это похоже? — не могу не съязвить я и, протолкнув палец внутрь, давлюсь вдохом. Приятного мало, по правде сказать. А после второго, так вообще, приходится губу прикусить. — Так, а ну прекрати, мазохист несчастный! — довольно зло изрекает Наумов, и это никак не сочетается с его шумным тяжелым дыханием. — Ишь, чего выдумал! Девственник с блядскими замашками… — шипит недовольно и, перехватив меня за запястье, так лихо опрокидывает на простыни, что даже определить затрудняюсь, в какой именно момент оказываюсь на лопатках, надежно вдавленный в матрац. — Разбуянился, посмотрите на него, — тяжело выдыхает, и, перехватив мои руки, ощутимо сжимает, вдавливая в подушку. — Упрямый, дурноватый… — бухтит вполголоса и, оттолкнувшись, рывком поднимается с постели. — Эй! — недовольно бросаю я; сразу делается холодно и пусто. — И даже не думай дергаться там! — раздраженно отзывается Максим, шурша чем-то в темноте. — Выискался, блядь, демон-искуситель… — плюхается снова на постель, бросая что-то на простыню слева. — Ни ума, ни фантазии, ни логики, — припечатывает, невесть на кого злясь больше, и я чуть ли не впервые в жизни чувствую себя таким идиотом. — Придурок, — выдыхает как-то неестественно тепло, с совершенно несвойственной нежностью, и, сцапав подушку, устраивается меж моих разведенных коленей. — Я… — честно собираюсь возразить, но меня грубо прерывают: — И не выступай мне тут! — Макс подхватывает под колени, рывком приподнимает и подпихивает подушку мне под поясницу. — Умный — дальше некуда, а элементарных вещей не понимаешь, — соскальзывает ниже, придерживает за бедра, и, прежде чем успеваю сообразить, что он собрался сделать, влажным росчерком языка чертит линию от копчика до яиц. Широко лижет, дразнит легкими прикосновениями, кружит и ввинчивается внутрь. Меня буквально подкидывает, дугой выгибает на кровати, а перед глазами рассыпаются яркие искры. И моментально делается мало: жара чужих рук, влажных дразнящих прикосновений, давления — и хочется еще, больше, глубже, сильнее. Так, чтобы сразу, чтобы почувствовать всего, чтобы до предела и дальше. Хриплые выдохи слетают с губ, мешаясь с редкими глухими стонами, и я прикусываю костяшки пальцев, изо всех сил стараясь не сорваться на позорный скулеж, сдавленные просьбы и сбивчивые мольбы, пока Наумов неторопливо трахает меня языком, постепенно растягивая и вытворяя что-то такое, отчего хочется выть, нетерпеливо ерзая на смятых простынях. Максим отстраняется, и я разочарованно выдыхаю, уже собираюсь возразить, но тут же оказываюсь на животе, неприятно проехавшись стояком по простыне. Наумов рывком вынуждает меня встать на колени, ладонью надавливает на поясницу, заставляя прогнуться, и далеко не нежно утыкает рожей в подушку в тот самый момент, когда я уже готов возмутиться всерьез, потому что неудобно, и смущающе, и поза дурацкая, и вообще — слишком. Но только родившаяся, было, тирада тонет в шумном выдохе, потому что Макс возвращается к прерванному занятию. Кружит, вылизывает, жарко оглаживает и толкается внутрь языком. Я просто плыву, растворяюсь в ощущениях, почти не слыша собственных выдохов и тихого поскрипывания кровати, не различаю мешающихся звуков. Не понимаю, что происходит, когда Наумов отстраняется, и язык сменяется влажными скользкими пальцами. Лишь постанываю глухо, уткнувшись в подушку и покусывая губы. Максим поглаживает меж лопаток, говорит что-то, но слов я не разбираю — только интонацию, только тембр голоса. Полностью ухожу в ощущения, и, спустя какое-то время, уже не замечаю никакого дискомфорта. Уже не знаю, сколькими пальцами трахает меня Наумов, но делается жарко и много, и думать не получается — только чувствовать: прикосновения губ к пояснице, жар дыхания на коже, неторопливые движения и дразнящие прикосновения внутри. А когда Макс обхватывает мой член скользкими от смазки пальцами, на пробу делая первое движение, я осознаю, что надолго меня так не хватит. Просто снесет, размажет оргазмом, вышвырнув из реальности. — Хватит, — выдыхаю я, не узнавая собственного голоса. — Хватит, — воздуха не хватает, звуки оформляются в слово с трудом. — Довольно, — сминаю подушку, утыкаясь в нее взмокшим лбом. — Трахни меня уже, хорош развлекаться. — Уверен? — голос Наумова низкий, бархатный, и звучит с еле уловимой хрипотцой. — Да, — с трудом отзываюсь, и, через миг чувствуя, как он трется влажной скользкой головкой меж ягодиц, не могу не податься навстречу прикосновению, но меня тормозят, сминают пальцами бедра, в ответ с губ слетает недовольный выдох, тут же переходящий в болезненный полустон. Жарко и много, и непривычно, и распирает, и почти больно, так что я могу только глухо мычать в подушку да мять под пальцами ткань наволочки, пока он проникает внутрь. Максим не двигается, войдя до предела, просто замирает, ждет, тычется носом во взмокшее плечо, шепчет что-то такое странное, успокаивающее, что никак, ну просто никак не может быть адресовано мне, да и слова я с трудом разбираю. Жмурюсь, стиснув зубы, силюсь отдышаться и честно пытаюсь расслабиться. Время, кажется, замедляет течение, и секунды тянутся невыносимо долго, пока я привыкаю, прислушиваюсь к ощущениям, и с удивлением понимаю, что не больно. Непривычно, странно, но ничего. Выдыхаю ровнее, облизываю припухшие искусанные губы и веду бедрами на пробу, позволяя Максиму понять, что можно, и он начинает двигаться. Сразу совсем медленно, будто несмело даже, неуверенно скользит внутри, несильно сжимает в горсти мошонку и еле ощутимо поглаживает мой член у основания подушечками пальцев. Ощущения сглаживаются, я привыкаю постепенно к плавным движениям и размеренным толчкам. Я сам не понимаю, когда начинаю подаваться, на полпути встречая каждое движение. Наумов тоже вроде чувствует себя чуть увереннее, меняет темп, выходит полностью, пронимает под другим углом, и меня накрывает. Вспышка острого, жгучего удовольствия отзывается дрожью, волной прокатывающейся по всему телу. Стон срывается с губ сам собой — высокий, почти чужой, почти неузнаваемый. Я сильнее прогибаюсь в пояснице, сминая под пальцами трещащую наволочку, подаюсь навстречу движениям и, выдыхаю сквозь стиснутые зубы: — Еще… Максима дважды просить не приходится. Он срывается на такой безумный, бешенный темп, что меня выносит почти сразу же. Последние слабые отголоски мыслей разлетаются с оглушительным стрекотом, и остаются только ощущения, только жар, прикосновение губ и зубов, смыкающихся на загривке, чужое прерывистое дыхание, мешающееся с моими непривычно высокими стонами, скрип кровати да влажные шлепки кожи о кожу. И когда я уже почти на грани, почти, еще немного — и слечу, Максим останавливается. Выскальзывает из меня, и, опрокидывая на лопатки, выдыхает хриплым полушепотом: — Давай так. Слова едва удается различить, все тело жаром пульсирует, и я даже ответить ничего не могу. Только облизываю пересохшие искусанные губы, прикрываю глаза и шире развожу ноги, сгибая в коленях. А когда Макс, скользнув внутрь, сразу срывается на какой-то совершенно немыслимый темп, и вовсе могу только выгибаться на кровати, запрокинув голову, с трудом глотать воздух и беззвучно орать. Хватает всего нескольких толчков, нескольких уверенных движений сомкнутых пальцев и ощущения зубов, сжавшихся на моем плече — и горячей волной потрясающего по своей силе, оглушительного оргазма меня вышвыривает на какое-то время из действительности в пустоту. Я не слышу собственного крика, в голове не остается ни единой связной мысли, а перед глазами пестрыми вспышками расцветает темнота. Когда ощущение окружающей реальности постепенно возвращается, по телу разливается приятная усталость пополам с отголосками дрожи, а мысли заново начинают зарождаться в голове, комнату уже заливает тусклый электрический свет, Максим курит, сидя на краю кровати и сжимая сигарету чуть подрагивающими пальцами. Поглядывает на меня с еле заметной полуулыбкой, и я не могу понять, что плещется на дне серых глаз. Не могу, потому что у самого до сих пор перед глазами туман. Хочется спросить, очень хочется, но совершенно нет сил подбирать слова. Нет сил отбрыкиваться, когда Наумов, подхватив на руки, тащит меня в ванную. Даже возмутиться — и то нет сил. Вырубает меня практически сразу же, стоит только коснуться затылком взбитой подушки и ощутить руку Макса у себя на пояснице. Максим говорит что-то, шепчет просто в ухо, обжигая дыханием, но слов не разбираю, только кожей чувствую улыбку, уже проваливаясь в сон. Наутро я с трудом слезаю с постели. Ощущения просто, блядь, сказочные. Притом везде. Башка, поясница, низ живота, задница — ноет все. Проще сказать, что у меня не болит. От одного взгляда на непомерно довольного Наумова, по правде говоря, очень смахивающего внешне на жертву группового изнасилования, но оттого не менее счастливого, тянет блевать. Честно. После одного только взгляда в зеркало, оказывается, что я немногим лучше, и блевать тянет еще больше. Но, по крайней мере, мы помирились вроде. Да и Максим, честно говоря, больше походит теперь на послушного, счастливого щенка, чем на обозленного дикого волка, готового безжалостно рвать зубами глотки и с удовольствием купаться в фонтанах крови любого, кто неосмотрительно приблизится хоть на пару метров. Таким спокойным он не был еще никогда, и мне самому безмерно нравится это его состояние, потому никаких сожалений по поводу случившегося нет и в помине. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что делал, и теперь даже подумываю, что надо будет как-нибудь повторить.