Забыть - чтобы вспомнить

Максим заявляется в половине четвертого, принося с собой запах жара, адреналина, крови и секса — чужой, посторонний запах. Бросает что-то на тумбочку, чем и будит меня, утаскивает одно из одеял, и уползает спать на диван в соседнюю комнату. Я хочу встать и спросить, где он был, очень хочу, но что-то меня останавливает. Ведь, по сути, получается, мы с Наумовым абсолютно чужие люди. Ну, если предположить, что Олег мне вовсе не отец, то, значит, и Макс не брат. Назвать нас друзьями — это погрешить против истины. Любовниками?.. Как-то не очень похоже. Мы… Мы просто чужие. И Максим не обязан отчитываться передо мной, где был, с кем, зачем и почему. По какому праву я буду задавать ему подобные вопросы?.. И я не задаю. Но уснуть не могу часа два. Ворочаюсь, бездумно пялюсь в потолок, тереблю край простыни, и проваливаюсь в неспокойную дрему только под утро. Наумов будит меня фразой: — Подъем. Через час здесь будут дети, — и я подскакиваю на кровати, чувствуя, с какой дурной скоростью колотится сердце. — А?.. — только и могу выдохнуть, не совсем понимая, что происходит. — Вот это тебе, — не потрудившись дождаться, пока я раздуплюсь, заявляет Максим, защелкивая на моих запястьях пару темных браслетов, которые тут же сжимаются по размеру, но дискомфорта не вызывают. — Снимать не смей. Захочешь идти с детьми на улицу — иди, но оружие лучше прихватить с собой, так, на всякий случай. Туман пообещал сходить за продуктами для твоего детсада. Он зайдет к девяти, но, если хочешь, можешь прихватить детвору, и шуруйте на рынок вместе, только, смотри, никого не потеряй, — я хочу спросить, как же это сделать, но Наумов не позволяет. — Ты хотел учебники? Вот тебе планшет, посмотришь, может, найдешь что ценное, — говорит он, бросая оный на простыню подле меня. — Вон журналы и пара книг о счастливом материнстве, — кивает на стопку какой-то макулатуры возле кровати, а я, полусонный еще, мысленно задаюсь вопросом, когда же она там появилась. — Это все, что мне удалось раздобыть в такой дыре. Хотел кроссовки? Посмотри, там, в пакете со спортивным костюмом. Пойдете на улицу — будьте осторожны. Меня к ужину не жди. Счастливо, — он все это произносит на одном дыхании, и, только когда разворачивается, направляясь к двери, я понимаю, что что-то не так. У Макса разбитые казанки и ссадина на скуле, и с бровью, кажется, что-то не так. Но он уходит, прежде чем я соображаю, что нам стоит поговорить, что нужно спросить. Абсолютно безрадостно выползаю из постели и плетусь в душ, после иду варить отвратительный на вкус, впрочем, как и на вид, кофе, параллельно просматривая материалы, что мне притащил Наумов. Умом понимаю, что так не делается и читать все это надо вдумчиво, но на вдумчивость времени нет, зато я успеваю составить хоть приблизительный план на день, полагая, что так и с малыми проще будет, да и сам факт наличия программы должен меня успокоить. Туман появляется на пороге квартиры как раз в тот момент, когда я пытаюсь стащить Бейли с карниза, а прочая мелюзга устраивает вокруг меня что-то вроде ритуальных плясок, вереща, смеясь и выписывая немыслимые геометрические фигуры по комнате. — Доброе утро, что ли, — тактично покашляв и сообразив, что эффекта это не производит, негромко произносит волчонок. — Я вижу, у вас тут весело… — Отлично, что ты пришел! — тут же оживляюсь я. — Иди сюда. Ты будешь тянуть ее за хвост, я — за ногу. — Есть способ полегче, — скорчив непонятную гримасу, отзывается Туман и вынимает из внутреннего кармана куртки небольшой шуршащий пакет с логотипом магазина. — Внимание! Вкусняшка! — орет он, теребя пакет в руках, так что тот шелестит на всю комнату, и детвора тут же унимается, слезает со всех труднодоступных мест и окружает волчонка, чуть ли не роняя его на пол. — Спокойно! Не толпитесь. Сапфир передавал вам привет, — вздыхает он, раздавая малышам конфеты. — Ну вот, видишь, все просто. — Судя по цвету, — задумчиво тяну я, глядя на ярко-алую карамельку, а после переводя взгляд на малышей, — детям нельзя такого. — Брось, что им будет, — отмахивается Туман. — Зато они смирно посидят, может быть, пока мы метнемся на рынок и обратно. Очень быстро. — Я хотел взять их с собой, — сообщаю на выдохе, морально готовясь к тому, что сейчас поднимется вой, но волчонок просто меняется в лице. — Как? — так же тихо вопрошает он. — Там и самим-то не пройти. Мы точно потеряем кого-то, — задумывается ненадолго, после, ткнув куда-то вверх указательным пальцем, радостно изрекает: — О! — и срывается с места. — Ты куда? — успеваю крикнуть я. — Нам нужна веревка! — как ни в чем не бывало, отвечает он, убегая куда-то на этаж. Мне делается дурно. Снова. Возвращается Туман спустя минут десять, довольный, как слон, с мотком ярко-желтой бельевой веревки. — Во! — с улыбкой заявляет, взмахнув ею над головой. — Нет, — безапелляционно заявляю я. — Нет, Туман. Так не пойдет. — У тебя есть идеи получше, как заставить их держаться вместе? — скептически изгибает бровь он. — Сейчас попробуем, — выдыхаю я, и зову негромко: — Дети, — но толку от этого мало, они снова бесятся и не слышат меня. — Дети! — предпринимаю очередную попытку я, но реакции — ноль. — Эй! — но и это не срабатывает, и тогда происходит что-то странное: быстрее, чем успеваю подумать, я складываю пальцы, даже не понимая, что собираюсь сделать. Свист получается такой, что малышня стихает, дружно зажимая уши. — Дети, — вот теперь они меня слушают, что не может не радовать. — Одеваемся и строимся попарно. Мы идем на улицу. — А попарно — это как? — вопрошает Рин. — Попарно — это по два, — на выдохе отвечаю я, все еще пораженный, что сработало. — Сейчас вы все оденетесь, каждый найдет себе пару, и мы дружно пойдем на улицу. Малыши начинают одеваться, но это опять превращается в беготню, вопли, метания и какое-то хаотичное движение молекул. Мы с Туманом помогаем ребятам одеться, и волчонок бросает негромко: — Ты сосчитай их, прежде чем квартиру покинуть. — Да как, если они мечутся? — тяжело вздыхаю я и поднимаюсь на ноги, застегнув на Элли куртку. — Дети! Дети! — ноль реакции, зато на свист они реагируют моментально. — Дети, если все одеты, строимся парами. М-да… Хаотичное метание: часть вторая. Один из близнецов лупит Лину куклой по голове. Томми пытается залезть Бейли под юбку. Кай норовит откусить Рину ухо. Дети орут и носятся по комнате. — Отделение, равняйсь! — рявкаю я, прежде чем успеваю подумать; эффект не совсем тот, который ожидался, но они стихают. — Дети, играем в солдат! Строимся в одну линию! — ну, по крайней мере, они пытаются… — Смирно! — более жуткого зрелища и более неорганизованной толпы я еще не видел. — На первый-второй рассчитайсь! — Томми поднимает руку. — А это как? — Уф-ф… — выдыхаю я. — Смотри: ты первый, Бейли вторая, Лина первая, Рин второй — так понятно? — Что ты делаешь? — очень тихо вопрошает Туман, склоняясь к моему уху. — Не знаю, — пожимаю плечами я, слушая их расчет. — Строю. Здесь где-то можно приобрести свисток? — По-моему, ты ебанулся, — заключает волчонок, раздосадовано качая головой, но я внимания на это не обращаю. — Молодцы, дети, — с улыбкой заявляю я. — Теперь вторые — три шага вперед. Строимся в колонну по два! Спустя пятнадцать минут объяснений, уговоров и просьб — мы наконец-то построены. Парами, слава богу. И сосчитаны, что не может не радовать. — Чудесно, — выдыхаю я. — Теперь, дети, мы все солдаты, а солдаты слушают своего командира. Беремся за руки — и шагом марш за мной на улицу. — Что ты делаешь с детьми?.. — тяжко вздыхает Туман, качая головой. — Это называется «Дисциплина», — пожимаю плечами, заталкивая планшет во внутренний карман и накидывая куртку. — Пусть привыкают, — креплю ножны к поясу и довольно окидываю взглядом свое отражение в мутном зеркале. — Этот зверинец ждут большие перемены. Рынок гудит как улей. Здесь, как всегда, слишком шумно, людно и грязно. Но, к величайшему удивлению, дети ведут себя очень дисциплинировано: не орут, не носятся и не выбиваются из строя — и у меня где-то на задворках сознания мелькает мысль, что надо разучить с ними какой-нибудь марш. Туман только качает головой, дымит сигаретой рядом, и все косится на малышей, но молчит. Младенцы у меня на руках мирно спят, пока мы бродим по лавкам и магазинчикам, волчонок рассказывает о том, как в этом импровизированном детсаде все устроено, как родители платят жалование и как скидываются на все необходимое для детворы. А еще он, абсолютно случайно, конечно же, упоминает вскользь, что Максим оставил ему деньги и на мои личные нужды, мол, сам я все равно в город не выберусь. Меня бесит не столь этот факт, сколь то, что Наумов вчера поперся к ним посреди ночи. Но я молчу. Стоически терплю и молчу, обещая себе, что все выскажу Максу, как только он домой придет. Продукты я выбираю, руководствуясь только интуицией и советами Тумана, который все оплачивает и таскает пакеты, ибо руки у меня заняты. Гуляя по этому рынку, я чувствую себя так, будто провалился в прошлое где-то на тысячу лет. Здесь в ходу монеты. Золото, серебро, а еще — бартер… И это так странно. Дико, даже сказал бы. Но, в целом, оказывается, здесь не так все жутко, как мне казалось. Дородная черноволосая женщина с пушистыми круглыми ушками и длинным хвостом, торгующая фруктами, угощает весь мой зверинец, включая нас с Туманом, яблоками, потому что, цитирую: «Какие хорошенькие мальчики!». Мне этого не понять, но чего отказываться, если сами предлагают?.. После мы около получаса ищем фонтанчик, дабы помыть фрукты. Хозяин кондитерской лавки облизывает меня взглядом, но мне не жалко — пусть смотрит, лишь бы не лапал. За «Спасибо» да милую улыбку, насыпает детворе пакет драже, но основательно напрягается, завидев оскал Тумана. Вообще, народ здесь мирный, дружелюбный, и, я сказал бы, даже милый. По-своему. С продавщицей рыбы я знакомлюсь, и мы даже беседуем несколько минут, пока дети, учуяв запах выпечки, не начинают тянуться к булочной. Напоследок покупаем малышам по плюшке, я успеваю познакомиться с пекарем и его женой, и мы с детьми стройной колонной шагаем в парк около дома. Туман пыхтит, нагруженный пакетами, но не возмущается. Парк очаровывает меня сразу же. Нет, он и из окна выглядел очень красиво, но, стоит оказаться на его территории, возникает чувство, будто попадаешь в сказочный лес. Мощеные дорожки, усыпанные листвой, иней на хвое, туман в ложбинках, вековые деревья и скачущие по веткам пушистые белые зверьки, чем-то смахивающие на белок. И тишина, такая, что слышен шум ветра и порхание птиц. Я балдею от всего этого, глядя по сторонам, пока мы топаем к детской площадке, а Туман удивляется такой реакции, не понимая, как это возможно, чтобы в городе, населенном людьми, не было подобного места. Рассказывает, что местные жители сами ухаживают за парком и берегут такое место, ибо деревья — это кислород. Детская площадка обнаруживается в центре парка, под раскидистыми дубами, неподалеку от озера. Мы с Туманом проводим перекличку, дабы убедиться, что все дети на месте, а после, отпустив их гулять в радиусе видимости и слышимости, сами устраиваемся на скамейке под деревом. Мелкота носится по беговым дорожкам, качается на качелях и каруселях, играет в прятки, кажется, и копает в песочнице. Кто-то суется к озеру, но, получив замечание, детишки больше не лезут в воду. Только носятся по мостику над озерцом. Гуляем мы недолго, но успеваем покормить местных птиц, на что у нас уходит целый батон. Бейли ухитряется поймать одного из пушистых зверьков, но удается уговорить ее отпустить животинку и, когда младенцы, проснувшись, начинают хныкать, я снова строю своих воспитанников, после чего мы стройной колонной топаем домой. Туман, дотащив нам пакеты, уносится восвояси, а я принимаюсь готовить детям обед, ознакомившись с несколькими рецептами из статьи о вкусной и здоровой пище, совершенно не будучи уверенным, что стряпня получится съедобной, и параллельно посвящаю собравшихся малышей в планы на день. Обедают дети охотно и с удовольствием, что, как минимум, здорово удивляет меня. И, что самое странное, они не бесятся. Вообще. Кушают, слушают очередную мою сказку, а после, где упали, там и спят. Меня посещает, как кажется, неплохая идея и, учитывая то, что сегодня не чувствую себя столь измотанным, я, прибравшись, принимаюсь за ее воплощение. Развожу краски, нахожу карандаши и, отправившись в зал, принимаюсь расписывать стены алфавитом, рисуя иллюстрации к словам, начинающимся с определенных букв. Получается у меня страшновато и коряво, зато ярко. Не знаю, как Макс отреагирует, но я доволен, да и проснувшимся детям идея, похоже, нравится. Мы оставляем наскальную роспись незаконченной, решив доделать все на следующий день и, собравшись, отправляемся снова гулять в парк. И малыши слушаются, что просто поразительно. Сей факт вызывает у меня восторг, а также небывалый доселе прилив сил и энтузиазма. Пока старшие дети играют на площадке, я, устроившись в беседке с малышами, изучаю литературу на тему, подумываю, что нам стоит освоить не только алфавит, но начать учиться считать по-человечески, а еще надо выяснить что-то о развивающих играх. Ерунда. Стоит чуть разобраться во всех премудростях — и я справлюсь. Не так все сложно и страшно, как казалось в первый день. После того, как родители забирают своих чад, я еще какое-то время сижу на кухне, мысленно сравнивая два последних дня, а после принимаюсь за готовку, параллельно составляя примерную программу занятий на месяц, заглядывая в статью о питании и слушая рекомендации насчет дошкольной подготовки. Максим не появляется в семь, и в восемь, и в девять. Нет, меня совершенно не волнует сей факт. У меня подготовка программы и постижение новых горизонтов. Я спокоен. Спокоен, когда кошусь на часы в половине двенадцатого, ловлю себя на мысли, что, кажется, хочется жрать. Но упрямо ужинать не сажусь. Вместо этого оставляю составление программы и иду в душ. Я все еще спокоен. Спокоен я и в полвторого, когда заканчиваю просматривать задачи для дошколят, закрываю статью о полезных свойствах овощей и решаю, что постижение мастерства вязания пинеток лучше оставить на потом. Я абсолютно спокоен. Мне просто хочется спокойно, совершенно беззлобно засветить Наумову в табло. С проходняка. А так — я спокоен. В полчетвертого, когда я уже засыпаю, сидя за столом в тускло освещенной кухне, наконец-то щелкает замком входная дверь. Не собираясь орать, скандалить и доказывать что-то, выхожу в коридор, стремясь просто посмотреть Максиму в глаза, да так и замираю, когда он, расшнуровав ботинки, выпрямляется, так что мы оказываемся практически лицом к лицу. Сказать, что я немного шокирован — это ничего не сказать. Я в ахуе. Мне даже дыхание перехватывает, и все, что остается, это беззвучно открывать да закрывать рот, жестами пытаясь изобразить вопрос, вертящийся в голове. У Наумова разбита рожа. Не просто разбита — видно, что лупили со знанием дела, толком и удовольствием, не жалея сил и времени. Казанки на обеих руках — одна сплошная кровавая рана. Дышит он через раз, и при каждом вдохе на лице отражается плохо скрываемая мука. — Макс, где у тебя болит? — охуело выдыхаю я, и понимаю, что даже материть его сейчас не могу — совесть не позволит. — Кто ж тебя так отделал?.. — Нигде не болит, — морщится он, скидывая спецовку; запах крови, мешающийся с чем-то чужим, специфическим и неприятным, становится только резче. — Подвязывай причитать, я просто отдыхал. — По-моему, у тебя сломаны ребра, — глядя на него, не могу не поделиться соображениями я. — Надо перетянуть. — Не надо, — отмахивается он, протискиваясь мимо меня и направляясь в ванную. — Само заживет. Это не твоя забота. — Наумов, не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю! — ору вслед, и, не понимая, что делаю, в два прыжка оказавшись рядом, разворачиваю его за плечо, с глухим стуком прикладывая лопатками об стену. Макс, поморщившись, шипит сквозь зубы, смотрит на меня тем почти забытым взглядом, в котором жалость мешается с презрением, и я понимаю, что погорячился, когда под ребра слева мне упирается что-то холодное и твердое, а характерный гул свидетельствует о проверке заряда батареи. — Слушай меня очень внимательно, Князь, — от подобного обращения и тона хочется поморщиться, но я даже дернуться не рискую, разумно рассудив, что появление новых отверстий в моем теле может оказаться губительным для здоровья. — Ты сейчас убираешь руки, разворачиваешься на сто восемьдесят градусов и бодрым шагом пиздуешь спать. Я понятно излагаю? — он не говорит — шипит так, что ядовитая змея сдохла бы от зависти. — Да, — с трудом сглотнув, киваю я. От Максима пахнет адреналином, кровью и жаром. — Марш! — рычит Наумов, по-звериному морща нос и скаля зубы, и быстрее, чем успеваю сообразить, я оказываюсь в комнате за плотно закрытой дверью. Судя по звукам, он не ужинает. Принимает душ, затем идет в зал, откуда доносится его звучное: «Блядь» — после щелчка выключателя. Затем возится, расстилает постель, шуршит чем-то и, выключив свет, похоже, проваливается в неспокойную дрему. Стонет, ворочается за стеной, но я почему-то не рискую пойти и проверить, что там с ним. Просто… Не чувствую, что должен — да, наверное, именно так. Как бы ни старался, уснуть не получается и в пять, забив на это дело, я переодеваюсь, обуваю кроссовки и отправляюсь в парк, на всякий случай, прихватив с собой тут же начавшую мерцать пару подаренных ножей. Пробежка немного помогает, я даже вспоминаю базовые курсы подготовки и отдельные приемы, понятия не имея, откуда их знаю, и подумываю, что надо бы предложить Туману вместе бегать по утрам. Не знаю, согласится ли он на пробежки, и что из этого получится, но, думаю, партнер для спарринга из волчонка — что надо. И об этом тоже недурно поговорить. Когда возвращаюсь в квартиру, Макса уже нет, только еще теплая чашка из-под кофе свидетельствует о том, что ушел он совсем недавно. Я стараюсь дышать глубоко и равномерно, стараюсь убедить себя, что совершенно не злюсь, стараюсь поверить: Макс ведь не виноват, что такой мудак — но ни черта не получается. Разбить ему рожу хочется до зуда в кулаках. Я терплю. Я спокоен. Днем мы с детишками разучиваем азбуку, разукрашивая комнату. Малюем радугу на стеклах, китайских драконов на потолке, и фиолетово-розовый замок во всю стену, при этом параллельно учимся считать. Получается у нас не очень, но получается же! Мы все в краске, на обоях разноцветные отпечатки ладошек, у Лины покрашены обе косички, Томми рисует Рину на щеках огромных пестрых бабочек, а Элли, шлепнувшись на пол в перепачканном комбинезоне, изображает, надо полагать, рождественского ангела, но все мы довольны, всем весело. С каждым днем я все более свободно и спокойно чувствую себя, находясь рядом с этой пестрой ушастой оравой. Кажется, даже каким-то образом настраиваюсь на их волну, хотя еще и недели не проходит. Допекая печенье и подогревая молоко, между делом рассказывая Томми те стихи, которые много лет назад рассказывал Этьен, я понимаю, что мне нравится. Нравится эта работа, нравится наблюдать, как малыши меняются каждый день, и осознавать, что это происходит не без моего участия, нравится слышать их смех. Нравится, что Эл начала спокойно отпускать Рори по утрам, Томми уже не кусается при первой же удобной возможности, а Рин не грызет подоконники. Черт, а ведь, в самом деле, Наумов был прав: дети — это здорово. Мне начинает нравиться этот город, нравятся сами жители, нравится атмосфера, царящая здесь, нравится отношение, нравятся мои воспитанники, нравятся утренние тренировки с Туманом, да и вообще, кажется, я начинаю привыкать. Но кое-что не дает покоя. Максим практически не появляется дома. Сразу мне как-то все равно, после это начинает немного огорчать, затем слегка раздражает, потом злит, и вот теперь, как итог, просто несказанно бесит. Когда Сапфир с Туманом приходят в пятницу поужинать со мной, у нас заходит речь о том, почему Наумова здесь нет, и котенок, наливая себе какой-то мутно-зеленой бурды из притащенной бутылки, произносит: — Скажи, человек, как тебе удалось превратить свободного, сильного, красивого волка в жалкую, побитую, во всех смыслах, собачонку? — правду говоря, от его слов я даже забываю, что собирался сказать что-то о вреде спиртного. Процесс осмысления и переосмысления услышанного запускается в голове, проходя с невероятной скоростью, но не принося ожидаемых результатов. — Что? — только и могу выдавить из себя. Нет, я не издеваюсь, просто в одном предложении слишком много информации для меня. — Ничего, — отвечает Туман за него, наливая мне той же подозрительной дряни. — У него в теплицах был тяжелый день, вот он и ищет, до кого бы доебаться. Не обращай внимания. — Нет-нет, — хмурюсь я, автоматически беру стакан в руки, отпиваю из него, но вкуса не чувствую, и жидкость горло не обжигает. — Что ты там сказал про волка? — А ты что, не знал? — вроде бы удивляется котенок, и, шевельнув пушистым ухом, принимается выводить на стекле кончиком когтистого пальца одному ему понятный узор. — Он не человек. По-моему, об этом все знают. — Нет, я знал, просто… — глубоко вдыхаю, выдыхаю и отодвигаю тарелку подальше; есть совсем не хочется. — Просто я думал, что… — нужные слова подбираться никак не хотят. — Что это что-то другое. — Например? — фыркает Сапфир, косясь на Тумана. — Хаски? Мак не настолько добродушный. Кроме того, у него никогда не было хозяина, и он в нем не нуждается, — заминается на миг, морщится и, дотянувшись до пачки сигарет, валяющейся на краю стола, закуривает. — Не нуждался. Я так думал. А теперь… — выдыхает дым и молчит несколько секунд, кажущихся мне вечностью. — Тебе не кажется, что происходит что-то страшное? — Я… — вдыхаю и выдыхаю, мысленно уговаривая себя успокоиться, но не срабатывает. — Ты не считаешь, что тебе не стоит курить? — Угомонись, мамуля, — ехидно усмехаясь, фыркает он, выдыхая дым. — И не принимай меня за одного из своих воспитанников. Внешность, знаешь ли, бывает обманчивой. Мы с тобой одногодки. И вообще, не о том ты сейчас волнуешься, человек. Мак ведет себя как брошенная, никому ненужная собачонка. Не знаю, как тебя, а меня пугает это. Мне страшно наблюдать, как сильная, стойкая личность ломается. Это всегда страшно. Нет, с ним и прежде бывали похожие странности, когда он приезжал сюда с командой Лютера. Да, он ходил в клетку выпустить пар, но выглядело это по-другому. Тогда он… — заминается, будто пытается подобрать слова, отпивает из стакана и пару секунд смотрит в потолок, — чувствовал, что ли, противника. Понимал, с кем дерется. А сейчас… — качает головой и снова ненадолго умолкает. — У меня такое ощущение, что он делает это специально, целенаправленно. Надеется, что встретит того, кто прибьет его там. И такое не происходит, не могло произойти просто так. Тому должны быть причины. Вот я и спрашиваю: человек, что ты сделал с ним? — Да я ничего… — ошарашено выдыхаю, собираясь продолжить мысль, но Фир прерывает меня: — Брехня! — и, вскочив, лупит по столу кулачком с такой силой, что вся посуда подскакивает, а Туман только успевает подхватить свою тарелку и стакан. — Ты сделал что-то! Что-то сказал ему! — наматывает круг по кухне и со злостью раздавливает сигарету в мойке. — Так не бывает, что был-был он нормальным — и тут — херак! — отказали тормоза! Он не чувствует себя нужным, — выдыхает уже более спокойно, прислоняясь к подоконнику. — Но он — не я. Если бы я почувствовал себя ненужным, то просто развернулся бы и ушел. У нас все по-другому. А он… — тяжело вздыхает и раздосадовано качает головой. — Он постоянный. Такова его природа, понимаешь?.. И, если он выбрал пару, то это на всю жизнь. — Какую пару? — непонимающе вопрошаю, с трудом выдыхая. — Фир, ты сбрендил?.. Ни о какой паре никогда не было и речи. Мы просто… — надо бы подобрать слово, но при всей обширности словарного запаса… Да что там, я не могу произнести это. — Просто. Мы не вместе. — Да-а?.. — задумчиво тянет котенок. — Такого дурака еще поискать, и то вряд ли найдешь… — забирается на подоконник, взмахнув хвостом, и устраивается удобнее. — Туман, подай мне стакан, — волчонок послушно подчиняется, пригнув уши, и спрашивает жалобно: — Можно, я пойду? — Сидеть! — рявкает на него Сапфир. — Давайте-ка разберемся. — А мне обязательно присутствовать, — ворчит Туман, — пока вы, де… — Что-о?! — шипит Фир, морща нос. — Ничего-ничего, солнышко, — начинает тараторить волчонок, примирительно поднимая руки. — Я молчу. Я прозрачный. Ем и никого не трогаю. — Не обращай внимания, — морщится Сапфир, обращаясь ко мне и покосившись на него. — Вик, давай начнем с того, что ты идиот. — Какое хорошее начало! — с нервным смешком фыркаю я, чуть не подавившись выпивкой, и понимаю, что кухня начинает медленно вращаться. — Не перебивай, когда тебе пытаются мозги вправить! — шикает Фир. — Сам посуди: насколько я знаю, он вытащил тебя еще из той задницы, протащил за собой через полстраны, а это очень непросто, если учесть обстоятельства, оберегал, привел сюда, устроил, и заботится, как умеет — и после этого ты смеешь утверждать, что вы не вместе?! По-твоему, он что, сонеты тебе читать должен и лепестками роз осыпать? Спустись на землю, человек! Это же цирк просто какой-то! Театр абсурда, блядь! — глубоко вдыхает, выдыхает и залпом допивает содержимое своего стакана. — Не понимаю, что тебе надо. Вот честно — не понимаю. Если бы мог, я бы забрал его себе. Не, ну правда, зачем он тебе, при таком-то отношении?.. — честно признаться, я не знаю, смешно мне, грустно или больно от его слов; знаю только одно: они полностью идут вразрез с моим пониманием. — Но есть проблема: Мак верный. — Да он трахается направо и налево! — срывается с губ быстрее, чем я успеваю тормознуть себя. — И вообще, прекрати говорить о нем так, будто он — щенок! — Во-первых, не ори на меня, Виктор, — очень тихо, но от этого не менее зло произносит он с ударением в моем имени на последний слог. — Во-вторых, с чего ты это взял? Присутствовал, что ли? И, в-третьих, он и есть щенок, как бы ни было прискорбно это признавать. Сейчас — просто маленький брошенный щенок, который сам внятно не может объяснить, что ему надо. А ты человек, Вик. Кто-то из вас должен быть умнее. Он не умеет просить о внимании, считает это зазорным и против своей природы. А я не считаю, — пожимает плечами котенок. — И потому прошу за него. Раньше он таким не был, ты его приручил, пусть это и не особо заметно, и потому имей совесть — возьми на себя ответственность. Он этого потребовать не может, не умеет просто, потому требую я. И хочу, чтобы ты кое-что понял: Маку не нужен хозяин, его не нужно опекать. Ему нужен равный — тот, кому можно доверять. И, если ты не такой, то стань таким, пока еще есть время и возможность. Я не хочу наблюдать, как он чахнет и медленно зарывает себя заживо. Если с ним что-то произойдет, Вик… — недобро усмехается он, сверкнув синими глазами. — Ничего личного, но я тебя сам закопаю. Не со зла — нет — из чувства справедливости. Не, ну Мак дурак, конечно… — задумчиво изрекает Сапфир, закуривая. — Нельзя привязываться к людям. Они не умеют любить, как умеем мы. И ценить не умеют. И даже не понимают, что тот, кого приручили, просто сдохнет без них. Не от тоски, конечно. Это слишком возвышенно и абсурдно. Но выход всегда найдется, если хорошо поискать… — выписывает в воздухе хвостом какую-то загадочную фигуру и молчит недолго, глядя в пространство мутным взглядом, теряющим точку фокусировки. — Знаешь, что я тебе скажу, человек? — невесело усмехаясь, хмыкает он, склоняя голову набок. — Это не мы зверье и бездушные твари. Это вы. — Фир, ты пьян, — тяжело вздыхает Туман. — Пойдем домой. — Ша, — отмахивается котенок. — Я трезвый. Хочешь, по карнизу пройду? — Нет, — считаю долгом вмешаться я. — Мы верим. Лучше скажи, что мне делать? Максим… Он же не захочет говорить на эту тему. Вообще не захочет говорить, наверное. Я не знаю. — Все очень просто, — пожимает плечами Сапфир. — Сделай так, чтобы он почувствовал себя нужным — и больше ничего не надо. Мы чувствуем острее, чем вы, люди. По-другому. И говорить что-то бесполезно. Слова — это просто звук. Они ничего не значат. Действия… — пьяно усмехается он. — Действиями можно сказать гораздо больше. — Ладно, Фир, хватит, — негромко произносит Туман, выбираясь из-за стола. — Пойдем домой, а? Ты устал, спать хочешь, наверное… — Не хочу я спать! — отмахивается тот, и волчонок успевает подхватить его за миг до близкого знакомства с полом. — Я правду говорить хочу! — Ш-ш, — выдыхает Туман, прижимая Сапфира к себе. — Тихо. Будет тебе. Пойдем домой, уже поздно, — приговаривает, поглаживая его по голове, и Фир выдыхает ровнее, прикрывая глаза. — Прости, — шепчет волчонок, повернувшись ко мне, и умиленно улыбается, скосив взгляд на шевельнувшиеся кошачьи ушки. — На него иногда находит, знаешь… — и перехватывает котенка удобнее. — И извини… — вроде бы смущается, отводя взгляд. — В общем, извини, что так вышло, и что с посудой не помогу, и за это — тоже, — приподнимает он в руках Фира. — Перестань, — улыбаюсь уголками губ я. — Все нормально. С вами, по крайней мере, лучше, чем одному. Да и Сапфир… — ненадолго задумываюсь и вздыхаю. — Тебе повезло с ним. Правда. Он удивительный. Мало кому удается заставить меня так задуматься. Я провожаю ребят, убираю со стола и, твердо решив дождаться Наумова, чтобы раз и навсегда все прояснить, потихоньку допиваю притащенный пацанами, надо полагать, ликер, выключив свет и сидя в полной тишине посреди кухни, окутанной теменью.