Забыть - чтобы вспомнить

Дни в Томске летят невероятно быстро. Я, занятый работой с пестрой, шумной, вечно галдящей и забавной малышней, даже не придаю этому сразу особого значения, пока не понимаю однажды, что что-то неуловимо и постепенно меняется. Вот так просто, сидя на лавочке в парке, приглядывая за малышами и наблюдая, как пушистые хлопья снега, медленно кружат, устилая парковые дорожки, осознаю, что что-то изменилось. Я чувствую эти перемены, отмечаю для себя на каком-то подсознательном уровне, но сразу даже не берусь определить, в чем они заключаются, в чем проявляются. Впервые за очень долгое время мне спокойно. Действительно спокойно и уютно не в какой-то конкретный отдельно взятый момент. Мне просто уютно и спокойно, как не было очень-очень давно. Не могу точно определить, что тому причиной, и сразу подумываю об отношении детей, которые теперь ходят за мной гуськом, привыкнув и привязавшись, слушаются и ведут себя в принципе очень даже неплохо, но понимаю, что причина не в них. Не только в них. Дети — это лишь одна из составляющих. После переключаюсь на Сапфира и Тумана, с которыми успел здорово подружиться за последнее время. Образ шумного, несколько даже наглого котенка, с которым не всегда приятно поговорить, несмотря на то, что в итоге, оказывается, слова его не были лишены здравого смысла, сразу же возникает перед мысленным взором. Да и спокойный, уверенный в себе щенок, с коим мы тренируемся теперь каждое утро, тоже, словно живой, возникает рядом. Ребята… Они кажутся шумными, невероятно яркими и, в каком-то смысле, даже забавными, но я понимаю, что причина не только в них. Наумов… Ну что можно сказать о Максиме?.. Нет, наши отношения в какой-то степени изменились за последнее время. Наверное, изменился Наумов сам. Стал более открытым, что ли, начал доверять мне. Пусть немного, но… Скорее даже не так. Доверия не прибавилось, оно осталось на прежней отметке, но Макс, кажется, чувствует теперь себя несколько увереннее, спокойнее, будто обрел наконец-то какую-то константу. Нет, он не отказался от этих своих дурацких вылазок, и не брезгует иной раз бездумным мордобоем. Просто так, чтобы согнать злость. Иногда может до четырех часов ночи не появляться дома, при том условии, что утром ему на работу. Временами не приходит домой — приползает. И на нем живого места нет, зато кажется при этом он неестественно спокойным. Иногда уходит по вечерам, и возвращается ближе к ночи. Провонялый спиртным, дымом, женскими духами, и черт знает, чем еще. Он играет. В карты. И теперь я это знаю, благодаря Сапфиру, который, в очередной раз психанув, все мне выложил. Наумов возвращается весьма недовольным, когда проигрывает, но это бывает редко. В основном, удача на его стороне, хотя вылазки, дабы поиграть, он совершает нечасто. Даже делается интересно, что же такого в этой игре, и где-то в средине декабря меня решают научить. Не Максим — Туман с Сапфиром. Не столько игре, сколько всем тонкостям и премудростям, но это оказывается совершенно ненужным. Стоит взять карты в руки — и я вспоминаю. Знаю все эти приемы, хотя и понятия не имею, откуда, умею играть, и все, что требуется — это только вспомнить. Но мы с ребятами негласно решаем, что Наумову знать об этом совершенно необязательно, хотя я сам не понимаю, почему. Нельзя сказать, что Макс сильно меняется за это короткое время. Нет. Он не меняется кардинально, и я не то, чтобы не доверяю ему… Просто не считаю нужным обсуждать свои сны, внезапно проявляющиеся умения или знания, приходящие из ниоткуда, словно всплывающие в памяти. Не считаю нужным говорить с ним о Моро или об отце, и, уж тем более, о Саше. Саша… От этого имени меня в дрожь бросает. Этим именем меня называют в разрушенных городах и тропических лесах, по которым брожу каждую ночь. Это имя не дает мне покоя — Саша, Есаул, Шурка… Иногда кажется, у меня раздвоение личности. На самом деле это страшно. Страшно, когда во снах на меня смотрит с какой-то странной, абсолютно несвойственной ему нежностью… Олег? Максим? В такие моменты я затрудняюсь определить, кем сам являюсь, и, уж конечно, не различаю их, но точно знаю только одно: ни Олег, ни Максим никогда не будет так смотреть на меня. Кажется, крыша потихоньку едет на почве этого всего, и отъезд ее сопровождается тихим шуршанием шифера. И я не могу, черт возьми, не могу говорить об этом с Наумовым! Потому что не сумею объяснить. Потому что он не поймет. Не захочет понять. Хотя старается. Во всяком случае, пытается, наверное. Мы оба пытаемся, но получается у нас весьма хреново. Грыземся, как кошка с собакой. По сравнению с нами, девочки, обитающие за стенкой, вообще бесшумные ангелочки. Иной раз мы орем друг на друга так, что, кажется, дрожат стены и оконные стекла в ветхих рамах. Все начинается обычно вроде бы мирно, затем пара язвительных реплик Наумова, пара колкостей да ехидных замечаний с моей стороны — и мы уже горлопаним так, что слышат нас все соседи. Наумов лупит кулаком в стену и облаживает меня матом. Я мечтаю с меткостью снайпера пульнуть ему в голову какой-нибудь подвернувшейся под руку книгой по педагогике, коих у нас в доме теперь великое множество. Склонен считать, книгами швырять удобнее, чем планшетом, и получилось бы у меня очень неплохо. Максима спасла бы, наверное, природная скорость реакции, но не рискую проверять. Полагаю, запусти я книгой ему в голову — и лишился бы последнего самоуважения. Вместо этого я крою матом — четко, громко, с толком, расстановкой, а главное — знанием значения используемых слов. Так, как учил Сапфир. И это действует. Я получаю в свой адрес ответную порцию матерщины, Макс психует, хлопает дверью и уходит. Играть, или драться, или разгружать что-то — все равно, лишь бы энергию выплеснуть — и возвращается только поздно ночью. Мы заканчиваем-таки прерванный разговор, в процессе выслушав друг от друга несколько десятков комплиментов в свой адрес, и, как результат, миримся. Что, правду говоря, больше похоже на войну, чем на примирение. Язык не поворачивается назвать это любовью. Наша постель больше смахивает на поле боя. У Наумова в итоге пятна засосов темнеют по всему телу, у меня загривок искусан, но оба мы спокойны и вместе засыпаем на одной кровати. Я подозреваю, что в наших постоянных ссорах немалая доля моей вины. Понимаю, что поступаю глупо, нелогично и в корне неправильно, но лучше буду орать, чтобы выплеснуть эмоции, чтобы знал, где накосячил, чем молча двину ему в пятак. Просто не могу спокойно смотреть на то, как Максим гробит себя каждой ночной вылазкой, пусть даже количество этих его прогулок и сократилось. Ну не могу я безропотно, терпеливо сносить чужой идиотизм, не умею просто, не готовила меня жизнь к такому. Хотя нет, готовила. Но не очень успешно. И все же, думаю, в этих постоянных разборках виноваты мы оба. Макс тоже не умеет молчать, и это… Нет, не это бесит меня, а то, что он не умеет прислушиваться, когда дело касается именно его самого. Вернее, не хочет. Он не привык, что рядом находится кто-то, кому есть до него дело, не привык с кем-либо обсуждать какие-то свои решения, поступки и последствия этих самых поступков. Он привык отвечать за себя, и все никак не может перестроиться. Не может понять, что кому-то не все равно. Но пытается. Макс честно пытается, и это не может не радовать меня. В большинстве случаев, он приходит домой. Не всегда к ужину, но, по крайней мере, старается появиться не заполночь. И я ценю это. По-своему ценю, и стараюсь создать такую атмосферу, чтобы Наумов понимал: его ждут, на него не наплевать, он не сам по себе. Доходит до него эта простая истина, к сожалению, крайне медленно, но доходит, что, само по себе, внушает надежду. Вообще, Максим странный, по-своему очень странный. Мне даже иногда кажется, мы подходим друг другу. Но странности Наумова не похожи на мои. Иногда, появляясь дома, он мне каким-то неживым кажется, будто не здесь вообще, где-то в своих мыслях. Шастает по квартире, просматривает карты, сидя на подоконнике, курит, бездумно пялясь в стену или потолок… Часами так сидеть может, а ближе к ночи приползает в спальню, забирается в постель, устраиваясь поверх моих бедер, и нагло, абсолютно бесстыже требует выебать себя. И, в такие моменты, он другой: живой, настоящий, отзывчивый — невероятный. А временами все наоборот, и я плавлюсь в его жаре, дурея от близости, на какое-то время полностью теряю себя, и после с неохотой нахожу снова. И в такие моменты Макс тоже настоящий, тоже живой, но другой. Я затрудняюсь определить, которая из его сторон основная. Иногда кажется, их слишком много, и основной просто нет. Мне не удается понять его, не удается разгадать, и оттого становится с каждым днем все интереснее наблюдать за Наумовым. Иной раз он приходит с работы — и это как другой человек перед тобой. Совершенно. Порой может помочь мне приготовить ужин, поиграть с детьми, за которыми еще не явились родители, или прибраться в квартире. И начинает говорить в процессе: о разных мелочах, о пацанах с работы, о малышах, носящихся по дому — и мне кажется в такие моменты, что мы действительно чем-то похожи на семью, а не просто так херней страдаем. А порой приползает еле живой, и не только после своих ночных вылазок, бывает, сразу после работы. Плюхается на диван рядом со мной, читающим какую-то очередную полезную литературу или составляющим программу, устраивает голову на коленях и долго так лежит, молча, просто глядя в одну точку. Тогда я убираю книгу, поглаживаю его по голове, медленно перебирая длинные темные пряди, и, стараясь, чтобы прозвучало уверенно, говорю: — Все будет хорошо. — Спасибо. Я знаю, — глухо отзывается он, и мы снова молчим. Я не могу пока разглядеть всех граней, не могу понять его полностью, и, кажется, не смогу понять никогда, но, мне думается, он не изменился с тех пор, как мы впервые увидели друг друга на заднем сидении отцовского автомобиля. Просто теперь Макс начинает понемногу показывать себя с разных сторон. Понимание, такое простое, ясное, как никогда, приходит в тот самый момент, когда приглушенный писк, сообщающий, что скоро кормить младенцев, разносится в морозном воздухе над аллеей. Я встаю с лавочки, свиснув, хлопаю в ладоши, созывая всю пеструю ораву своих воспитанников, и, глядя на детвору, сбегающуюся ко мне, понимаю: не в детях дело, не в Сапфире, Тумане или Наумове — дело во мне. Я сам изменился. Вот, какие перемены чувствуются, вот, в чем дело. Изменился я сам, как внешне, так и внутренне. Это не сейчас произошло. Это происходило постепенно, и началось еще тем злополучным осенним вечером в Свердловске, когда я, не понимая, что происходит, шагнул за Максимом во мрак перевернутого вверх дном, пустующего дома. Что-то во мне сломалось в тот момент, и срасталось по сей день, да, как видно, срослось не совсем так. Не знаю, что именно изменилось, пока не могу понять. Но сейчас, мысленно оглядываясь на себя прежнего, я чувствую, как хочется криво усмехнуться, и осознаю, сколь мало общего у нас с ним осталось. У меня и… У Вити?.. Вика?.. Не знаю теперь, как его назвать. Того, кто был до путешествия, до Томска, до встречи с Максимом. Но точно знаю, что мне нравятся эти перемены. Я доволен тем, что есть на данный момент, и рад, что продолжаю меняться. Лучше так, чем как было. Теперь темнеет уже рано. Вечереет, снег кружится над городом, окутывая его искристо-белой дымкой, народ торопится по домам, суетится в предпраздничной суматохе. В воздухе пахнет морозной свежестью, хвоей и домашней выпечкой. Мелюзга ровным строем топает за мной домой. Я, запрокинув голову, на мгновение замираю, подставляя лицо порывистому морозному ветру и колкому снегу, отстраненно думая, что это Рождество будет совсем непохожим на предыдущие. Не теплее, не лучше — оно просто будет другим, и это хорошо. Когда возвращаемся домой, развожу краски и усаживаю малышей рисовать открытки, а сам, пользуясь тем, что дети при деле и не шалят, принимаюсь за приготовление ужина. Наумов задерживается сегодня, как и некоторые из родителей моих воспитанников. Большинство малышни разбирают по домам, а оставшихся я усаживаю ужинать. Бейли стрижет воздух пушистыми ушами, грызет еще теплое печенье и негромко переговаривается с Томми на местном наречии. Рин лениво попивает молоко, тоскливо глядя в окно — на искристые снежинки, кружащиеся во мраке. Я составляю программу на следующую неделю, вполглаза наблюдая за детворой. — Командир, — зовет Рин, теребя подол моего свитера. — Эй, командир! — Что? — убираю планшет на край стола и, выдохнув, касаюсь ладонью мягких алых кудряшек меж его кошачьих ушей. — А пойдем гулять, — предлагает он, глядя на меня снизу вверх. — Пойдем-пойдем! — Бейли и Томми начинают верещать в два голоса. — Но поздно уже, там холодно, — киваю я в сторону окна, — да и родители ваши скоро придут вас забрать. — Но они же еще не пришли, — лукаво улыбается Рин. — Ладно, — тяжело выдыхаю, покосившись на часы. — Только недолго. — Ура!!! — с радостным воплем в три голоса дети уносятся одеваться, а я еще какое-то время сижу, слушая свист ветра за окном. Как-то неспокойно, что-то давит, как в тот последний вечер в Свердловске. Что-то… Приближается. Решительно встаю из-за стола, мотаю головой, стараясь отогнать навязчивые ассоциации, и тоже иду одеваться. Мы со смеющейся детворой вываливаемся на оживленные, мерцающие предпраздничной иллюминацией улицы. Подхватив Томми на руки, свободной рукой ловлю за хвост Рина. Пацаненок, в свою очередь, переплетает с Бейли пальцы замком, и так мы идем по гудящим улицам вечернего города, направляясь к елке на площади. Я выдыхаю спокойнее, понимая, что никто из малышей не отстанет и не потеряется, но чувствую себя как-то странно. Где-то не здесь. — Вик, тебе плохо? — обеспокоенно интересуется Томми, играя с прядкой моих волос, выбившейся из-под капюшона. — А?.. — не сразу соображаю я. — Нет, все в порядке. — Ты грустный, — тянет мальчишка. — Что тебя расстроило? Скоро Рождество, улыбнись. — Да, скоро, — отзываюсь с вымученной улыбкой. — Все хорошо. — А ты уже выбрал, выбрал?! — Бейли высвобождает руку из хватки Рина, и начинает сновать вокруг меня. — Ты выбрал ему подарок? — Так, прекрати беситься, — очень стараясь, чтобы прозвучало сурово, требую я. — Ты же потеряешься. Перестань скакать. — Здесь не так много людей, — морщит нос девчурка. — Здесь людей вообще почти нет, — фыркает Рин. — Ой ли, — отмахивается она, — подумаешь… — и, показав Рину язык, вновь переключается на меня: — А ты не ответил. Ну, про подарок. Маку. — Да не знаю я, — на выдохе отзываюсь, пожимая плечами. — И вообще, зачем это?.. — Ну как же, — до смешного нравоучительно начинает Томми, ткнув указательным пальцем куда-то в небо. — На Рождество принято дарить подарки тем, кого ты любишь. — Люблю?.. — ошарашено выдыхаю я; в воздух поднимаются облачка пара. — Да нет, все не так. — Но ты же живешь с ним, — тянет Бейли. — Значит, любишь. — Вот если мой папа нас не любит, то он и не живет с нами, — пожимает плечами Томми. — Как у вас все просто, — вздыхаю я. — А все вообще просто, — лукаво улыбается Рин. — Просто надо выбрать Маку подарок. Вот. — Надо купить ему какую-то игрушку! — радостно заключает девчушка и, ухватив меня за руку, тащит в сторону какого-то магазина. — Игрушку? — задумчиво тянет Рин, прикусив коготок на указательном пальце. — Но лавка тети Ли уже закрыта, наверное. — Господи, — мне почему-то делается очень легко и даже смешно от сложившейся ситуации. — Откуда столько рвения? У него таких игрушек в избытке. Давайте я лучше куплю вам конфет. — Конфеты! — детвора переключается моментально, меняя направление. — Конфеты, конфеты, — Бейли скачет вокруг меня. — Купи мне бабочку на палочке! Хочу! Хочу! Смеюсь, наблюдая все это, и перехватив девчонку за руку, веду своих сорванцов в кондитерскую лавку. Малышня носится по небольшому магазинчику, пока я беседую с продавцом, но стоит только пошуршать пакетом с конфетами, как дети сбегаются на звук. Поблагодарив дядюшку Арти — невысокого темноволосого парня, который, может, лет на пять старше меня — мы с детворой уходим смотреть на елку. Малыши носятся вокруг меня, смеются, а я ловлю себя на мысли, что все слишком хорошо. В последнее время — слишком. Дурное предчувствие сворачивается под ребрами холодной липкой змеей. — Смотри-смотри, елка! — верещит Бейли, стараясь прошмыгнуть ближе; народу здесь много, и получается у нее паршиво. — Пойдем посмотрим! Пойдем ближе! — От меня — ни на шаг, — сурово заявляю я, поймав ее за пушистое ухо. — И не шуми. — Ай-ай! — пищит она. — Молчу-молчу! К елке мы все-таки пробираемся через шумную пеструю толпу, и сразу до меня не доходит, но после соображаю: дерево настоящее. Оно пахнет хвоей, мерцает огнями и пестрит разнообразными игрушками. Варварство, конечно, но красиво. Очень красиво. У нас в городе такое не практиковали. — Давай погуляем здесь еще, — ноет Томми. — Еще, еще! — Завтра приведем сюда наших? — интересуется Бейли, нарезая круги, а Рин стоит молча, и я не сразу замечаю, что он напрягся. Котенок подбирается весь, топорщит уши и настороженно принюхивается, начиная озираться и присматриваться к галдящей толпе. — Что?.. — непонимающе хмурюсь я, и тут в один миг все с гулом гаснет: вывески, окна, мерцающие огни на елке — площадь погружается в кромешную темноту и тишину. Где-то надрывно плачет маленький ребенок. Шуршит обертка от чего-то, и снег скрипит под чужим весом. — О-оу… — глубокомысленно изрекает Рин, вцепившись в мою руку мертвой хваткой. — Нехорошо, командир, — и тут поднимается такой шум, что можно оглохнуть. Вой сирены над городом отдается тупой болью в затылке. Все начинают орать и метаться, и я, подхватив малышей, тащу в ближайший проулок, с трудом понимая, что происходит. — Домой надо, домой! — нервно тараторит Бейли. — Плохо, все очень плохо, Вик! — Что за черт?.. — под нос бубню я, поспешно утаскивая детей на безопасное расстояние от бестолково мечущихся граждан. — Перебои с энергией, — спокойно, будто это — привычное явление, объясняет Томми, обхватив меня за шею. — Прожекторы не работают. Им нужно время на переподключение. Плохо. Стена их не удержит. Они лазят по стенам. Они чувствуют запах. Слышишь? — тычет пальцем куда-то во мрак, и я прислушиваюсь, настораживаясь. Шум кошмарный, грохот, свист, вопли на разных языках — в этой какофонии не удается разобрать слов. Но, помимо них, есть что-то другое, что-то знакомое, до боли знакомое. Глухой скрежет. И запах. Пахнет адреналином — но это ясно. Есть что-то еще, чем-то тащит. Мерзким таким, сладковатым, знакомым. И я не сразу понимаю: мертвечина — именно этот запах витает в морозном воздухе и, так непривычно выделяясь на фоне общей смеси, давит на обоняние. Ох, ты ж бля… По затылку с дурной силой лупит осознанием: надо рвать когти! Но как?.. Паника — самое паскудное, что только может быть. На площади собралось немало народа, и теперь все присутствующие дезориентировано мечутся, стараясь скоропостижно убраться куда подальше. А как же мне с детьми?.. Черт! — Так, ну-ка… — глубоко вдохнув, начинаю я, присматриваясь; глаза привыкают к мраку быстро, — сюда, — удобнее перехватив малышей, заявляю, завидев обшарпанную дверь, ведущую в подвал. В подвале какая-то мастерская, звенит металл, в горне горит огонь, переговариваются рабочие. Я, не особо ориентируясь, куда прусь, вихрем пролетаю по тускло освещенному помещению, лихорадочно соображая. Если это кузня, здесь не может быть один выход. Где-то есть еще, и, скорее всего, он выводит в соседний переулок. Так и оказывается, когда мы выскакиваем наружу. На улице уже в разы тише, и адреналином не так тащит, зато запах мертвечины усилился, а еще в морозной свежести разливается другой — солоноватый, тяжелый — запах свежей, еще теплой крови. Паскудно. Очень-очень паскудно. Я в темноте плохо ориентируюсь, да и город знаю недостаточно хорошо, а еще дети. Если бы не они, мне бы удалось уйти, возможно, но… Ладно, к черту! Надо просто поторопиться, поторопиться, пока еще есть смысл. — Вик, мне страшно, — тянет Бейли, прижимаясь ко мне теснее. — Спокойно, — отзываюсь, шумно втягивая носом воздух. — Все будет хорошо, — пахнет смертью, совсем близко пахнет. — Скоро вернемся домой, — практически над нами раздается мерзкий металлический скрежет, что-то осыпается на асфальт около угла дома, и мне на голову падает первая теплая капля. Твою ж мать… Смотреть вверх страшно настолько, что ужас липким холодом растекается по спине. Нам пиздец. Точно пиздец. Глубоко вдыхаю, выдыхаю, и все-таки заставляю себя запрокинуть голову, подсознательно уже зная, что увижу там, вверху, на ржавой пожарной лестнице меж этажами. Оно висит вниз головой, неведомо, как зацепившись за прутья. Облезлое, жуткое, с посиневшей кожей, проплешинами на голове, трупными пятнами, в вылинявших лохмотьях… Не понять, какого пола эта тварь. Но она висит, издает какой-то приглушенный рык и, склонив голову набок, кажется, с интересом наблюдает за нами выцветшими глазами. Теплая кровь из приоткрытой пасти, срываясь тягучими вязкими каплями, приземляется в пушистый снег, окрашивая его багрянцем. Импульсом лупит, как молнией. — Бежим! — рявкаю я и, удобнее перехватив детей, срываюсь с места. Бейли перепугано скулит, цепляясь за мое плечо, снег скрипит, проседает под ногами так, что местами я проваливаюсь по колено. Не шибко побегаешь так, да еще и с грузом. Дыхание сбивается практически сразу же, все улочки и переулки сливаются для меня в одно какое-то черно-белое пятно с багровыми вкраплениями. Я понятия не имею, куда мчусь, в какие проходные дворы ныряю и через какие подворотни прометаюсь, рискуя встрять мордой в снег, да еще и детей утащить за собой. Скрежет когтей, мешаясь с утробным рычанием, становится все громче. Запах крови и смерти — все резче. И, стоит мне только мельком взглянуть вверх, как замечаю их. Эти твари повсюду, их силуэты, как злокачественные опухоли, бугрятся на стенах домов, темными тенями виднеются на крышах на фоне сизого от снегопада неба. Нас сожрут. Точно сожрут. Если я чувствую адреналин, то чувствуют и они. Конечно, чувствуют, как же иначе?.. Мерзкими юркими тенями скользят по стенам, скрежеща когтями и спускаясь все ниже, шумно принюхиваются, рычат и скачут. Скачут по крышам. Перехватываю детей удобнее и, поскользнувшись, чуть не падаю, на немалой скорости влетая в очередной проходной двор, мчусь через арку, лихо сигаю через кусты. Не понимаю, откуда только силы берутся. Легкие болят, ноги ноют, сердце в горле колотится, но отдыхать некогда. Они близко. Слишком близко. По одному сползают на снег, скрипящий под их весом, и следуют за нами. Не знаю, на каком расстоянии. Нет времени присматриваться. Тяжело дыша, мчусь через один двор, сворачивая в другой, а на периферии сознания вертится слабая мысль, что местность вроде бы уже более-менее знакомой становится, выскакиваю со двора и, промчавшись по узкой улочке, сворачиваю в переулок, надеясь срезать, и только тормознуть успеваю, дабы не вписаться в стену многоэтажки. Стена впереди, стена справа и слева, сбоку ржавые мусорные баки — и ничего больше. А позади эти, и их тени уже виднеются на снегу меж домов. Некуда деваться. Некуда бежать. И ни одного окна достаточно низко, ни одной двери, хоть какой бы. Пиздец. Зловонием омывает. Окутывает. Со всех сторон тащит мертвечиной и теплой кровью. А они подползают все ближе, шатаясь, урча, булькая… Их силуэты уже хорошо видны меж домами. Пока этих тварей только пятеро, но есть другие, они поблизости. Тоже чуют запах, тоже подбираются, со скрежетом ползут по стенам. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и на миг прикрываю глаза. Весь шум на секунду тонет в глухом беззвучии. Ни скрипов, ни шороха, ни рычания, ни детского плача — лишь стук сердца и гул крови в ушах. Распахиваю глаза и, крайне медленно наклоняясь, опускаю малышей на снег меж стенами да мусорными баками. — Слушайте меня внимательно, — присев на корточки, говорю зареванным детям настолько спокойно, что сам этому поражаюсь. — Закройте глазки и сидите тихонько. Я скажу, когда можно открывать. Все будет хорошо, — на последнем слове я уже не узнаю собственного голоса. Выпрямляюсь, круто разворачиваюсь на пятках, заслоняя малышей собой, и не понимаю, когда успел вытащить оружие из ножен. Вязь вспыхивает лазурным светом за миг до того, как первая тварь с глухим рыком срывается с места и летит на меня. Сознание вырубает. Я не знаю, что делаю, и как это происходит. Движения привычные, знакомые, отточенные до автоматизма. В голове нет ни единой мысли — легкость, пустота, которой так не хватало. Густая темная кровь льется на снег у ног, собираясь вязкими лужами. Эти твари скачут, ощерившись, летят откуда-то сверху, со всех сторон, рычат глухо, болезненно воют, шипят, шумно глотая воздух не в силах вдохнуть… А я тащусь. Балдею, чувствуя, как в ладонях нагревается любимое оружие, и, словно музыку, слушаю эти потрясающие звуки. Симфония смерти — скрежет когтей, плеск, хриплые надсадные вдохи со свистящим отзвуком в попытках глотнуть хоть немного кислорода, бульканье густой крови и глухие звуки, с которыми трупы падают к ногам. Лезвия в мертвую плоть входят почти легко, я не думаю, куда должен прийтись очередной удар, как перерезать сухожилия или вскрыть гортань — я знаю это. И это знание пугает, просто ужасает какую-то часть меня, но она сейчас слишком слабая, почти задушенная той, другой, которая от души веселится, получив такую долгожданную свободу в этом темном переулке, кишащем нежитью. Энергия через край бьет, я не чувствую усталости или боли, в голове звенящая пустота, и кажется, что так можно продержаться невероятно долго. Кажется как раз до того момента, когда зловонная тварь с утробным рыком прыгает с ближайшего балкона и, повалив на пропитанный кровью снег, припечатывает меня своим весом. Мы оказываемся лицом к лицу. Я и она — почти похожая на человека, только давно мертвая, уже начавшая разлагаться облезлая шатенка с редкой шевелюрой, в которой запуталась листва и хвоя. Эта дрянь нависает надо мной, упираясь в снег посиневшими руками, скалится и рычит глухо. Склоняет голову набок, будто с интересом разглядывает меня, пока ее собратья подбираются ближе, и вроде ухмыляется даже довольно. От сладковатого запаха разлагающейся плоти делается тошно. Морщусь и пытаюсь дотянуться до ножей. Но они слишком далеко улетели. Не достать. А тварь скалится, вертит головой, будто разглядывает меня. Прищуриваюсь, чувствуя, как улыбка сама собой появляется на губах, и в точности копирую движения нависшего надо мной существа, а после происходит что-то странное. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, я резко выпрямляюсь, толкаю ее ладонями в плечи и отшвыриваю от себя с такой силой, что эта дрянь улетает вперед и впечатывается спиной в стену. С шуршанием на снег оседает кирпичная крошка, но я отмечаю это только каким-то краем сознания. Отталкиваюсь от земли, подпрыгиваю и, крутанувшись, оказываюсь напротив четырех темных силуэтов зомбарей, ползущих в проулок. Происходит что-то необъяснимое, будто тело действует независимо от сигналов мозга. Я упираюсь ладонями в снег, чувствуя, как руки холодом обжигает, ухмыляюсь криво, склоняю голову набок, глядя сначала на тех, что слева, после — на тех, что справа, и не понимаю, как это срывается с моих губ. Глухой рык, мешающийся со странным шипением, плывет в морозном воздухе над темным переулком, и я не понимаю, как, почему, но эти твари начинают пятиться, отступать и, поскуливая, скрываются за стенами или, скача по балконам, уходят на крыши. Откатывает внезапно, такой же волной, как и накатило. Мне делается дурно, тошно. Голова кружится, перед глазами плывет, и я плюхаюсь задницей просто в залитый кровью снег, запуская перепачканные пальцы в волосы на висках. В голове только одна более-менее оформившаяся мысль: «Что я такое?». Но не сейчас. Только не сейчас. Сейчас на это времени просто нет. Надо не думать. Пока не думать. И я честно стараюсь, когда нахожу в снегу свои ножи и подхватываю перепуганных малышей, когда мчусь по темным улицам, по колено утопая в снегу, стараюсь не думать. Не знаю, как возле дома оказываюсь, не соображаю, что делаю, и хоть сколько-то прихожу в себя, когда мне прилетает звонкая пощечина от взъерошенного, бледного и весьма потрепанного Наумова, встретившего нас на краю парка. Макс что-то говорит, забирая Томми, виснущего у меня на плече, я не знаю. Не соображаю, где нахожусь. Жуткие картинки накатывают волнами. Вспышками в памяти мелькают взрывы и огонь, руины, пустые города, трупы на фонарных столбах… Я не знаю, что со мной творится. Не понимаю, как оказываюсь в квартире, когда детей забирают, что вообще происходит. Все смешивается в голове. Меня колотит, трясет как в лихорадке, зуб на зуб не попадает, пока сижу в ванне, подтянув к подбородку колени и обхватив руками замерзшие ноги. Бездумно наблюдаю, как вода, мешаясь с темной кровью, обагряет эмаль и тонкими струйками уходит в водосток. Пахнет свежестью, металлом, смертью, мылом, шампунем, нашей квартирой, но сильнее всего — Максимом. Наумов шипит сквозь зубы сдавленные ругательства, зажимая в уголке губ потухшую сигарету, и с остервенением вспенивает шампунь на моих волосах. Происходящее доходит далеко не сразу. Окровавленное шмотье комом свалено на полу, ножи там же валяются, рядом с оружием Макса. — Поднимись, — требует Наумов, намыливая мочалку; я подчиняюсь на автопилоте. — Ты чем думал вообще, блядь?! — Макс скользит по телу мыльными ладонями; я болезненно морщусь и прикрываю глаза, затрудняясь определить, когда свет появился, просто не могу вспомнить. — Ты хоть понимаешь, что сдохнуть там мог? — продолжает шипеть Максим, разворачивая меня лицом к себе. — Я же просил, я говорил тебе, чтобы ты не шатался по городу один! Какого хуя ты никогда, никогда, бля, меня не слушаешь?! — тупо смотрю, как он беснуется, как гнев искажает красивые черты, и не могу заставить себя сказать хоть слово. — Вечно тебе надо делать все наперекор, ты ж у нас самый умный, блядь, самый знающий! — Наумов продолжает митинговать, окатывая меня теплой водой и смывая пену. — А если бы детей сожрали? — затыкает водосток и выкручивает краны; струя воды лупит в эмаль. — А если бы тебя сожрали?! Ты хоть понимаешь, что твои кишки уже как час могли бы украшать шпиль какого-нибудь дома? Что тебя могли бы уже десять раз обглодать в каком-то проулке? Ты это понимаешь?! — не могу просто так смотреть, как Макс бесится, спокойно слушать, как он заходится, не получается. — Вот нахуя тогда, объясни мне… — не знаю, как силы нахожу, чтобы протянуть руку и мокрой ладонью коснуться его скулы, стирая кровь с косой царапины. — Не ори, — прерываю его; голос на воронье карканье смахивает. — Живой же. Чего теперь верещать?.. — Я тебя убью когда-нибудь, — выдыхает Наумов, резко подается вперед, сгребает меня мокрого в объятия и ржет куда-то в шею. — Сам грохну, Князь, — хмыкаю и, слабо улыбаясь, машинально поглаживаю его по голове. — Если раньше не ебанусь. Ты ж меня доведешь когда-то… — Наверное, прости, — с трудом произношу, прикрыв глаза и чувствуя, как чужое тепло, разливаясь по телу, начинает постепенно успокаивать меня. — А, безнадежно, — отмахивается Максим и, тяжело выдохнув, уходит куда-то, а я, прислонившись спиной к стене, медленно соскальзываю в воду. В голове только одна мысль вертится. — На вот, — заявляет Наумов, вернувшись, и протягивает мне стакан с какой-то мутной жидкостью. — Залпом, Вить. — Макс, что я такое? — невесело усмехаюсь, склонив голову набок и, выдохнув, глотаю это пойло. Жидкость горчит на языке, обжигает горло и горячей лужей падает в желудок. — Ты придурок, — пожимает плечами Максим, стягивает свитер и, прикурив сигарету, продолжает раздеваться. — Просто мелкий безмозглый придурок. А еще у тебя шок. Подвинься, — требует, кивнув, и забирается в воду позади меня. Сразу становится тесно и неудобно, но почему-то крайне спокойно. — Мы одногодки, — хмыкаю глухо и, перехватив за запястье, тяну к губам его руку с зажатой меж пальцами сигаретой. — А еще я не человек, — копируя тон, усмехаюсь, затягиваюсь и выдыхаю, откидываясь лопатками ему на грудь. — Здорово, да? — По-моему, ты там где-то нехило башкой приложился, — глубокомысленно изрекает Макс. — Ты меня слушал вообще? — хмыкаю я. — Угу, — глухо отзывается он, утыкаясь носом в волосы у меня на макушке. — Это просто шок. Тебе надо отдохнуть. Только молча качаю головой, прикрываю глаза да криво усмехаюсь, размышляя о том, что иммунитет ко всякой заразе просто так не возникает, и стараюсь прикинуть, лучше станет или хуже, если попытаться прояснить некоторые моменты. Нужно ли мне это знание, и что после, получив все ответы, я с ними буду делать. Углубляюсь в свои невеселые мысли настолько, что более-менее очухиваюсь, только когда выбравшийся из ванны Наумов разворачивает передо мной бело-зеленую махровую простыню, и требует вполголоса: — Вставай. Даже возмутиться не пытаюсь, когда он укутывает меня, подхватывает на руки и тащит в комнату. Надо бы наорать, но нет ни сил ни желания. Максим, кажется, глухо матерится на каком-то незнакомом языке, пристроив меня на краю кровати, и принимается искать аптечку. Я молчу. Я не здесь. Даже боли не чувствую, тупо глядя на ободранные руки и струйку крови, стекающую от колена. В голове пиздец какой-то. Наумов присаживается просто на пол, устраивается удобнее и принимается шуршать чем-то. Я смотрю в потолок, не моргая. — Придурок, — шепчет Макс, заливая рану антисептиком. Пена шипит. Я не чувствую боли. — Максим, — негромко зову, коснувшись его волос на макушке; Наумов ощупывает ногу, надо полагать, на предмет переломов. — Посмотри на меня. — Тебе дышать не больно? — осведомляется он, запрокинув голову. — Не тошнит, картинка перед глазами не расплывается? — Все нормально, — стараюсь улыбнуться я, но чувствую, что получается паршиво; Максим хмурится. — Жить буду. — Несомненно, — хмыкает он, тут же меняясь в лице. — Тебя беспокоит что-то? — тон кажется значительно мягче, чем обычно. — Как посмотреть, — пожимаю плечами, отстраненно наблюдая, как он принимается обрабатывать ссадины на моих руках. — Макс, нам же хорошо здесь, правда? Вместе. — К чему ты клонишь? — скептически изгибает бровь Наумов. — Вить, ты точно головой нигде не ударялся?.. — Давай останемся здесь, — ну вот и выпалил, и потолок не рухнул, и пол не провалился… — Насовсем. — У тебя шок, — качая головой, грустно усмехается Максим. — Отдохни. Это пройдет скоро.