Забыть - чтобы вспомнить

Тени от пушистых хлопьев снега, кружащихся в свете фонаря, медленно плывут по полу спальни. Ветер тихо свистит в проводах линии электропередач, мешаясь с отзвуками девичьего пения и отголосками смеха. В доме шумно, несмотря на поздний час. Девочки за стеной в компании празднуют Рождество. Разомлевший, теплый, немного взъерошенный, помятый, но оттого не менее привлекательный Наумов нагишом курит у открытого окна, бездумно глядя в чернеющую даль. Я валяюсь поперек кровати, сгребши под бок простыню, оба одеяла и подушку, и наблюдаю за Максимом. Стараюсь понять, что не так. Он какой-то странный сегодня весь день. Слишком молчаливый, даже если учесть, что от природы не особо словоохотлив. Сейчас будто прикидывает что-то в уме, просчитывает. Словно и не здесь вовсе. — Что ты собираешься делать дальше? — чуть хрипловатый голос мягко плывет над темной спальней, и я вздрагиваю. Не от звука — от неожиданности. Наумов не поворачивается даже. — В смысле? — рывком поднимаюсь с постели и, утащив за собой одеяло, направляюсь к нему. — Что именно ты имеешь в виду? — намеренно понижаю голос, шагнув совсем близко, почти шепчу Максиму на ухо, обнимая со спины и укутывая нас обоих в одеяло. — Бля, Вик, — Наумов раздраженно ведет плечами, стряхивая мои руки и, наверное, морщится, — отъебись. Благотворительная акция «Не дай ближнему своему загнуться от спермотоксикоза» благополучно проведена, так что теперь потрудись переключиться, если уж я пытаюсь с тобой серьезно говорить, — яда в голосе столько, что захлебнуться можно. — А?.. — нет, я не издеваюсь, действительно не догоняю. — Я задал тебе вопрос, — мне кажется, он начинает злиться потихоньку. — Я действительно не понял, о чем ты, — пожимаю плечами и повторно укутываю его в одеяло, притягивая ближе. — Ебать, как мне с тобой повезло… — тяжко вздыхает Наумов, возводя взгляд к ночному небу. — Я хочу знать, что ты намерен делать дальше, — вздыхает еще раз, молчит несколько секунд и приподнимает над плечом зажатую меж пальцев сигарету. — Ну, когда мы доберемся до Южно-Сахалинска. Что ты собираешься делать потом? Останешься с Моро, пойдешь со мной?.. Это так, просто… В голову почему-то стукнуло. — Не знаю, — тихо хмыкаю и затягиваюсь. — Я не думал об этом, у нас ведь еще есть время. — А ты подумай, Вить, — отзывается Максим, высвобождаясь из моих объятий, и мне что-то не нравится в его тоне. Что-то настораживает. Но я пока не могу понять, что. Причина моего беспокойства становится ясна, когда вечером следующего дня, проводив детей, я принимаюсь за приготовление ужина и слышу, как раньше положенного времени щелкает замком входная дверь. Когда Наумов втаскивает в квартиру два рюкзака, а Туман с Сапфиром нерешительно мнутся в дверном проеме, я уже знаю, чего ждать. Знаю, что будет дальше. И, расширившимися глазами глядя на Максима, стряхивающего снег с длинных темных волос, могу произнести только одно: — Нет, — голос глухой — не узнать; пальцы дрожат настолько, что приходится спрятать руки в карманы. — Нет, Макс. — Ты сам все понял, — он не спрашивает — заключает, сворачивая волосы в тугой узел и криво, невесело усмехаясь. — В таком случае, собирайся. Поезд в пять утра. Нам нужно успеть. — Нет, — качаю головой и присаживаюсь на тумбочку. — Макс, я… — представить ближайшее будущее не получается даже при всем желании. — Я не могу так. — Можешь, — безапелляционно заявляет Максим, разуваясь. — Я не могу сейчас уйти, — все только прояснилось, только выровнялось хоть отчасти, только устаканилось — и вдребезги. — Я не могу сейчас бросить детей. Как они без меня?.. — Они прекрасно жили без тебя, и без тебя же будут жить в разы лучше, — пожимает плечами Макс. — Есть че пожрать? — Но мы учимся сейчас читать, я обещал близнецам, что мы вместе сделаем скворечник, а Бейли хотела… — Князев, ты охуел? — очень спокойно, вкрадчиво, с нотками какого-то даже неверия и непонимания интересуется Максим. — Ты сюда че, блядь, детей воспитывать приехал? — Туман с Сапфиром переглядываются и явно чувствуют себя неуютно. — Изначально было ясно, что мы тут ненадолго. Это был перевалочный пункт на пути из точки «А» в точку «В». Тебе кто-то обещал, что мы тут надолго? — кажется, Наумов начинает раздражаться, поскольку глаза его тут же холоднеют, а зрачки сужаются. — Может, навсегда? Я не говорил такого! Ты в курсе, в какой мы жопе? Ты изначально был в курсе, и не надо делать тут оскорбленное ебало! Ты знал, что мы не останемся! Просто не можем остаться! Но за каким-то хуем настроился, привык… — он морщится с явным отвращением. — Привязался, — в этом слове столько яда пополам с какой-то щемящей, совершенно непостижимой болью, что я чувствую, как слева под ребрами что-то сжимается. — Не в нашем положении привыкать, — тон по свойствам жидкий азот напоминает. — И вообще, на будущее: если хочешь быть довольным жизнью — никогда и ни к кому не привязывайся. Ничто не бывает навсегда. Мы должны уехать, добраться до Южно-Сахалинска и отыскать наших. В этом городе я искал одного знакомого, который мог бы нам помочь без особых трудностей попасть к Этьену. Человека этого я не нашел, но выяснил, где искать, и потому нам больше нет смысла задерживаться здесь. Поезда не так часто бывают, потому собирайся, мы уезжаем. Я все сказал, — выдыхает уже совершенно спокойно, ровно, и, прошагав на кухню мимо меня, заглядывает в кипящую кастрюлю. — Привет, человек, — негромко произносит Сапфир, стягивая обувь. — Кофейку нальешь. Дубак там кошмарный. На вот, — кидает мне какой-то сверток, и я, ничего не соображая, ловлю его чисто автоматически. — Зимний камуфляж принес, с расчетом на особенности местной фауны. Прикинь, должно подойти, — глубоко вдыхаю, выдыхаю, сую сверток в руки Туману и, круто развернувшись, решительно шагаю на кухню, где Макс гремит посудой. — Наумов, — голос звенит в воздухе нотками неподдельной, какой-то совершенно несвойственной мне, холодной злости, — я не могу так уехать. Мне нужно попрощаться с детьми. — Зачем? — искренне удивляется Максим, затолкав за щеку печенюшку. — Ты их все равно больше не увидишь. Забудь. Лучше на стол собирай. Мы целехонький день, как собаки, на цырлах. Жрать хочется, так что сообрази чего-нибудь, раз уж я забочусь о том, чтобы в процессе путешествия у нас все относительно нормально сложилось, — то ли от тона, то ли от наглости, то ли от поведения — не знаю, от чего, но у меня появляется стойкое желание делать наперекор, спорить, орать, выводить его. И я понимаю: сейчас, как никогда, он похож на Олега — до тошноты, до удушья. Рожей, тоном, отношением. И хочется двинуть. Просто молча. Со всей дури. В кровь разбивая красиво очерченные, обветренные немного губы. — Ты заботишься? — о, язвительности в голосе столько, что удавиться впору, и я чувствую, как губы сами собой растягиваются в мерзкой кривой усмешке. — Ты заботишься, — смешок срывается быстрее, чем успеваю себя тормознуть, поймать на выдохе. — А почему же ты не озаботился тем, чтобы сообщить мне раньше, что мы уезжаем? Почему я узнаю об этом только сейчас? — А зачем говорить тебе раньше? — он в точности копирует мою интонацию, возвращая выплюнутую долю ехидства. — Трех часов вполне хватит на сборы, еще даже поспать успеешь перед отъездом. Зачем говорить раньше срока? Чтобы ты мог подольше мозги мне компостировать? Нет уж, спасибо, — со смешком произносит, качает головой и закуривает, прислонившись к подоконнику. — А что, если бы я отказался? — чувствуя, как постепенно начинаю закипать, заводясь еще больше и находя все новые и новые черты сходства с Олегом, очень спокойно вопрошаю, глядя Наумову просто в глаза. — Что, если бы решил остаться здесь? Вот так, сам, без тебя? Ты потому не сказал раньше? Чтобы я не имел возможности все обдумать? — Князь, ты сдохнешь без меня, — с усмешкой отвечает он, окидывая меня взглядом, от которого тошно делается. — Завязывай мозги ебать, собирай на стол и присаживайся. Короткий инструктаж перед сборами. — Наумов, — на выдохе зову, качая головой и чувствуя, как губы сами собой растягиваются в усмешке, — ну ты и уебок! — Разумеется, — кивает он. — На стол собери. Жрать охота, — и у меня появляется острое желание сунуть его мордой в кастрюлю, прямо в горячее содержимое. Злость кипит, просто клокочет внутри едва сдерживаемым потоком и вот-вот начнет бить ключом. Разводным. По голове. Терплю, стараясь дышать глубоко и равномерно. Я спокоен. Я терпелив. Я вынослив. Я гуманист. Я совсем даже не хочу разбить об голову Наумова табуретку. Ну нисколько. Вообще. Чистой воды пиздеж. Хочу. И не одну. А потом еще сверху добавить, по ребрам, под дых, в челюсть, подсечкой на пол и одним точным пинком до дальнего угла. И я даже определить затрудняюсь, что бесит меня сейчас больше, это сложно разбить на составляющие, но можно выразить одним предложением: «Он как Олег». Во всем. Чуть моложе, чуть более вспыльчивый, но оттого не менее пиздопротивный. А еще дурной. И эту дурь хочется выбить из него. Всю. За раз. Но, вместо того, чтобы воплотить свои желания в действительность, я глубоко вдыхаю, выдыхаю, одариваю Наумова ядовитой злой улыбкой и принимаюсь собирать на стол. Молча. Спокойно. Все движения скупые и отточенные, как во время тренировок с Туманом — ничего лишнего. С каким бы удовольствием я сейчас потренировался, оттачивая удары на чем-то теплом, мягком и живом… Сука. Вик, угомонись. Накрываю на четверых, мы устраиваемся за столом, и Макс, развернув голограмму и увеличив масштабы, начинает рассказывать: — У меня все рассчитано до минут. Поезд, не останавливаясь, конечно, проходит через вокзал под мостом в пять ноль восемь. Двенадцать вагонов, четыре грузовые, песок, по идее, должен быть в последних двух, — Максим говорит спокойно, уверенно, с отвратительными, с детства до тошноты знакомыми мне интонациями. — Ничего сложного, нужно просто удачно прыгнуть, удачно приземлиться, перебраться в закрытый грузовой вагон и тихо, не отсвечивая, сидеть там до поры, — я не его сейчас вижу перед собой, и это пугает, угнетает, а еще — бесит. — Нам нужно добраться до Биробиджана, не попадаясь на глаза легавым и не привлекая к себе особого внимания, потому сойти с поезда необходимо не доезжая до города, — я не слушаю, о чем он говорит, не смотрю на карту, вслушиваюсь только в интонации. — Дальше пехом по пересеченной местности, если нигде не будем тормозить, то не околеем, нас не сожрут ни живые ни неживые твари, и мы успеем добраться к Локи живыми. Дальше все от нее и ее умений зависит, а там, если она все так же хорошая, как прежде, надолго мы не задержимся и уже через неделю сможем спокойно, открыто отправляться в Южно-Сахалинск, как честные, порядочные люди, — Наумов снова холодный, далекий, собранный и сосредоточенный. Другой. Чужой. А я помню взгляд этих потемневших серых глаз сквозь дымчатую поволоку ничем не прикрытой похоти, чистого концентрированного желания. Помню жар сильного тренированного тела, выгибающегося подо мной, гладкость кожи, податливость мышц и переливы голоса, пьянящие низкими бархатными стонами. И это пугает. Пугает такой разительный контраст. Пугает разница между вчерашним ночным, и тем, который буквально двадцать минут назад приказным тоном требовал собираться. Будто это два разных Максима, совершенно непохожих, чужих и даже не подозревающих о существовании друг друга. Сапфир что-то спрашивает, кивая в мою сторону, но я не слушаю, и Наумов тут же уверенно, без запинки отвечает ему, точно зная, о чем говорит. Он все продумал, все просчитал на десять ходов вперед. Он знает, к чему стремится и как того добиться. И этого уверенного, хладнокровного, решительного Макса хочется смущать. Хочется наблюдать, как еле заметный румянец проступает на смуглой коже. Хочется видеть искорки бесовского огня в холодных ртутных глазах. Черт… Да Наумова просто хочется! Всего. Полностью. Хочется ввергать в оторопь, сбивать с толку, чтобы видеть не ехидную кривую ухмылку, не насмешку, не высокомерие. Хочется сбить спесь, вышибить дурь, вытрахать из него этот дурацкий, приказной, безапелляционный тон! Хочется опрокинуть Максима просто на ветхий скрипучий стол и впиться поцелуем в ровную линию сжатых обветренных губ. Хочется развернуть резко, грубо впечатать в столешницу, опрокидывая кверху задницей, содрать к чертям камуфляж, развести ноги, смять пальцами ягодицы и просто так оттрахать. Грубо, жестко выебать, чтобы забыл, как строить из себя черт-те что, как играть, как командовать. Чтобы все забыл и был собой. Бля, Вик, куда тебя несет?.. Глубоко вдыхаю, выдыхаю, отпиваю со своего стакана и изо всех сил стараюсь сосредоточиться на разговоре, но куда там… Вслушиваться не получается, как, впрочем, и вдумываться. Я улавливаю суть какими-то урывками, и могу смотреть только на Наумова, терзаясь вопросом: выебать или въебать — чего больше хочется?.. Злость продолжает потихоньку кипеть где-то внутри, и если ее не направить в какое-нибудь другое русло, беде, определенно, быть. Если бы Сапфира с Туманом сейчас здесь не было, не знаю, чем бы все это могло закончиться и, признаться честно, знать не хочу. Более-менее успокоиться получается только за чаем, после третей сигареты, когда доходит, что Фир готов снова перебраться в этот дом и заботиться о детях, проживая теперь уже отдельно от сестры. Если котенку оставить литературу и программу, он справится, да и дети, скорее всего, воспримут подобные перемены с радостью. Но я… У меня не получается так быстро перестроиться, не получается сразу смириться с мыслью, что завтра придется покинуть город, оставив все позади как раз тогда, когда жизнь только начала понемногу налаживаться. Не получается спокойно думать о том, что Наумов никогда, ни при каких обстоятельствах не научится воспринимать меня как равного, не станет интересоваться мнением. Он просто… Просто сын своего отца. И это бесит. Но, опять же, мое мнение никого не интересует. Когда ребята уходят ночевать к Ли, я принимаюсь молча убирать со стола. Спокойно, ровно и отстраненно. Стараясь не думать, не анализировать. Максим только хмыкает, ни слова мне не говоря, и уходит в ванную. Я протираю все горизонтальные поверхности полотенцем, до неприличия ровно выставляю вымытую посуду и иду собираться. Мне особо нечего брать с собой, только рюкзак со всем необходимым собрать, вытащить принесенную ребятами афганку, посмотреть, что там с оружием, и оставить все так, чтобы, при необходимости, можно было полностью одеться в рекордно короткие сроки. Думать не хочется, но и не думать не получается, даже если всеми силами пытаюсь отвлечься. Снова путешествие, снова дорога, и никто не знает, что нас ждет в конце этой дороги. Я тоже не знаю. Еще ничего не решил для себя. Не знаю, останусь ли с Этьеном, уйду ли с Максимом, и стоит ли рыпаться куда-то вообще — я не знаю ничего. Думал, еще есть время, думал, решать необязательно, а времени, как оказывается, не так много. Дверь ванной с хлопком закрывается, когда я подхватываю чистую рубашку. Выдыхаю, на миг прикрываю глаза и, круто развернувшись, направляюсь из комнаты, сталкиваясь с Наумовым в дверном проеме. Последние мысли выносит из головы невероятно быстро. Меня словно ледяной водой окатывает, стоит на него только посмотреть. Даже сказать ничего внятно не могу несколько долгих секунд. Просто открываю и закрываю рот, глотая прохладный воздух, как выброшенная на берег рыба, а после все-таки произношу: — Что ты сделал с собой? — и тянусь кончиками пальцев к влажным прядкам коротко стриженых темных волос. — Что ты с собой сотворил? — голос на воронье карканье смахивает; губы мгновенно пересыхают. — Зачем?.. — Что такое? — наигранно удивляется Макс. — Что, не нравлюсь? — усмехается самодовольно, скользнув пятерней по коротко обкромсанным волосам, и с вызовом смотрит на меня. — Я думал, тебе понравится, — пожимает плечами он. — Похож теперь на него? Как две капли воды, правда? — Неправда, — глухо и заторможено отвечаю я, стараясь бочком протиснуться мимо. — У него глаза другие, — качаю головой и отвожу взгляд; тошно. — Зачем ты это сделал? — Нас ищут, помнишь? — ведет плечом Наумов, и создается впечатление, что для него это просто игра на моих нервах. — И, если ты за последнее время здорово изменился, то я остался прежним. Это просто как вариант легкой маскировки. На всякий случай. Да и так лучше. Совсем как Олег, — ехидства в голосе столько, что горло спазмом сдавливает. — Я на диване сплю, — оповещаю, все-таки протискиваясь мимо за миг до того, как Макс впечатывает ладонь в дверной косяк. — И не прикасайся ко мне. — Вить, — бросает он вслед с нотками чего-то странного, не поддающегося классификации. — Я терпеливый, и спокойно переношу очень многое, — раздельно произношу, остановившись на полушаге, — но это уже форменное издевательство. То, что ты сейчас сделал… — шумно выдыхаю, мотнув головой. — Вот это на самом деле мерзко. Максим приползает ко мне в постель через полчаса после того, как я выключаю свет. Тихо забирается под одеяло позади, устраивается кое-как на узком диване и обнимает меня поперек груди, притягивая ближе, буквально впечатывая в себя. Я не пытаюсь двигаться, вырываться, материться… Но желание пнуть просто несоизмеримо. — Ты злишься? — выдыхает Наумов мне куда-то в макушку. — Добром прошу: отъебись, — никогда еще мой тон не был таким холодным. — Бесишь. — Вить… — примирительно начинает Макс, но слушать его бред у меня нет ни малейшего желания. — Всю жизнь, — глухо произношу я; ни единой эмоции, даже намека — абсолютно безжизненный голос. — Почти всю сознательную жизнь я его терпеть не мог. Чего ты добиваешься? Такого же отношения и к себе? — о, вот теперь язвительность начинает прорезаться. — Что же, поздравляю, своего ты добился. Цель достигнута. Теперь вы раздражаете меня почти одинаково. Оба. Спокойной ночи. — Вить… — Съебись в туман, — болезненно морщусь, будто все зубы разом заныли. — Три часа осталось. Дай поспать спокойно. — Вить… — эти жалобные интонации в голосе порядком бесят и Наумову совершенно не идут. — Чего надо? — раздражение так и прет. — Рожай живее. Я спать хочу. Ну?! — Нет, — Макс вроде качает головой, судя по ощущениям. — Уже ничего. Неважно. Я полежу тут, ладно? Ничего не отвечаю, только съеживаюсь сильнее, сворачиваюсь, насколько место позволяет, прикрываю глаза и, уже проваливаясь в тяжелый неспокойный сон, успеваю подумать, что Наумов, должно быть, хотел сказать что-то важное, что-то… Не знаю. Редко за ним можно заметить такую странную нерешительность, так что повод быть должен, но я абсолютно не испытываю желания искать этот самый повод. Максим позади горячий, как печка, и ничуть не сонный, но, вопреки всему, это странным образом успокаивает. Первые мысли о том, что что-то не так, начинают закрадываться еще когда мы пробираемся к старому вокзалу по сонному городу, окутанному снежной дымкой и предрассветной тишиной. С Наумовым что-то не так, и именно эта мысль не дает мне покоя. Макс, вопреки обыкновению, не летит на несколько шагов впереди меня, а еле плетется позади, по колено утопая в снегу, и мне кажется даже, что слегка пошатывается. Я начинаю подумывать, что Максим выдохся слишком быстро, что, может, недосып так сказывается, хотя раньше подобного не случалось. Но спросить… Нет, не хочу с ним говорить. Вообще не хочу. Следующая мысль касаемо состояния Макса посещает меня, когда мы забираемся на старый хлипкий мост, кажется, немного раскачивающийся под порывами ветра. Меж настилом виднеются колеи и пятна темной земли, и, понимая, что начинает кружиться голова, я перевожу взгляд на Наумова, лишь бы не смотреть вниз, да так и замираю. К месту просто припечатывает. Даже в предрассветных сумерках Максим кажется непривычно бледным, и на фоне бело-серого камуфляжа это особенно заметно. — Наумов, ты хорошо себя чувствуешь? — осторожно интересуюсь я, глядя, как он с трудом поднимается по скользким ступенькам, цепляясь за обледеневшие перила. — Лучше всех, — язвительно отзывается Макс, выравнивается, глубоко вдыхая, и, сорвавшись на кашель, прижимается к перилам. — Все в порядке. — Ты неважно выглядишь, — качаю головой я. — Сказал же уже, порядок, — шипит он вполне привычно и весьма раздраженно. — Ждем поезд, и не капай мне на мозги. Подставляю лицо морозному ветру, вдыхаю поглубже и начинаю медленно растирать переносицу кончиками замерзших пальцев. Наумов не виноват в том, что он такой мудак злоебучий. Ну, правда же, не виноват. А я не виноват, что мне хочется его отпиздить. Нас просто обоих недолюбили в детстве, вот оно и вылезает теперь. От понимания этой простой истины меньше въебать не хочется. В морозном воздухе далеко слышен стук колес, а спустя какое-то время удается разглядеть и очертания поезда в снежной дымке, но я не особо всматриваюсь. Сейчас больше занимает Максим, за которым наблюдаю боковым зрением. Мне кажется, когда перебирается через перила, что у него на щеках проступил густой румянец, беспокойство липкой холодной змеей скручивается под ребрами, но я молчу, и решаю списать на мороз изменения в цвете лица Наумова. Глядя, как вагоны мелькают внизу, вслушиваясь в грохот поезда и кожей чувствуя потоки холодного воздуха, я отчетливо понимаю, что не смогу. Не смогу прыгнуть вниз. Духу не хватит. Но, когда уже собираюсь сообщить об этом, Макс, видимо, поняв все по выражению лица, гаркает: — Сейчас! — и сообразить я ничего не успеваю, только подумывать начинаю, приземлившись в замерзший песок, что потроха себе поотбивал, во всяком случае, по ощущениям очень смахивает на то. Максим не позволяет выровнять дыхание, перехватывает за запястье и, закинув рюкзак на плечо, упрямо тянет вперед по осыпающемуся снегу, перемешанному с песком. Привокзальные строения мелькают в замети. Поезд грохочет железными колесами, сквозь снежную дымку унося нас вдаль от города. Меня все еще колотит нервной дрожью, и немного очухаться получается только в паршивом грузовом вагоне, продуваемом всеми ветрами. Правое колено ноет тупой болью, ладони горят, а от дубака в вагоне зуб на зуб не попадает. Мы устраиваемся в дальнем углу, меж какими-то тюками и пирамидой грубо сколоченных деревянных ящиков. С тоской глядя сквозь полумрак, как в воздухе образовываются облачка пара от неровного дыхания, я присаживаюсь, бросив рюкзак рядом и упершись лопатками в ящики. Макс падает просто на промерзший пол, сворачивается подобием клубка и нагло, совершенно не церемонясь, утыкается виском в камуфляжную ткань на моем бедре. — Я посплю немного, — хрипит он, подрагивая; зубы чечетку отстукивают. — Ты тоже отдохни, пока время есть — Макс, — тихо зову я, ошарашено осознавая: он заболел, Наумов, который никогда не болеет, легко переносит все, что только можно, пашет сутками и не чувствует усталости, заболел. — Максим, тебе плохо? — Мне хорошо, отъебись, — цокает зубами он, но, вопреки словам, прижимается только теснее. — У меня аптечка в рюкзаке, — предпринимаю попытку, обнимая его за плечи. Наумова трясет, и я чувствую, как внутри все холодеет от осознания, от одной мысли, что… А что?.. Я привык полагаться на Макса, привык, что он всегда найдет решение, привык, что можно не заморачиваться, а сейчас… Сейчас, что, перестраиваться придется? Тихий ужас постепенно подбирается все ближе и, не дождавшись ответа, я снова подаю голос: — Макс, может, все-таки аптечку поискать? — Вить, может, все-таки заткнешься? — хрипло ехидничает он в ответ, не шевелясь и не глядя на меня, а я сквозь слои ткани чувствую его жар, и от этого делается страшно. Стук колес мешается со свистом северного ветра и тяжелым, неровным дыханием Наумова, засыпающего, пристроив голову у меня на бедре. Я вслушиваюсь в смесь звуков, бездумно глядя в темноту, и понимаю, что не могу даже примерно представить ближайшее будущее.