Забыть - чтобы вспомнить

Высокие елки шуршат и щетинятся хвоей под порывами ветра. Полная луна красным пятном маячит на темном небе, окруженная будто залитыми кровью тучами. Кровь и гарь… Они везде. Из-за них воздух кажется вязким. Рев пламени, треск очередей и гул вертушек уже не раздражает. Не действует на нервы. Просто шум. Просто фоном. Кто-то орет матом в эфир. Голос знакомый, но я не могу вспомнить лица его обладателя. Стою на руинах какого-то дома. На пепелище. Где я?.. Зачем я здесь? Какой-то поселок? Нервно облизываю губы и, близоруко щурясь, оглядываюсь по сторонам. Нет, это больше не поселок. Все дотла выгорело. Под подошвами ботинок угли еще теплые, еще тлеют, наверное, если разгрести. От тошнотворного запаха крови и дыма першит горло. Ладонь ноет. Морщусь и сильнее сжимаю кулаки. Ничего. Нормально. Все нормально. Будет. Когда-нибудь. Средь пепелища девочка. Хотя не так. Просто тело. Теперь уже просто. Красное платьице в белый горошек, растрепанные косички, веснушчатое личико перепачкано кровью и сажей, обломанные ногти, пучки пальцев стерты до кости и покрыты темной запекшейся коркой, босые ноги все в язвах, и кожа уже давно посинела, губы тоже в запекшейся крови, а во лбу темнеет дымящаяся дыра. Не могу. Трясет. Или стошнит, или в истерику скачусь. Максим, где ты?.. Макс! Отворачиваюсь и упираюсь лбом в полуразрушенную еще теплую стену с торчащей арматурой. Тошно. — Восьмой штабу, прием, — совсем близко знакомый до боли голос. — Двадцать три сорок пять, — не тот, не тот, кого я жду, не тот, кого мысленно зову. — Зачистка окончена, — нет, нет-нет-нет, не ты. — Выживших нет. Группа возвращается на базу в полном составе… — не слышу, я не хочу слышать тебя. Рвано выдыхаю, шагаю вперед и вбок, оказываясь в тени развалин и, прислонившись спиной к стене, медленно соскальзываю вниз — просто в пепел и обломки. Не хочу видеть его. Нет. Не его. Не здесь. Я просто сдохну, если увижу его сейчас. Закрываю лицо руками и глубоко вдыхаю. Запахи крови и кожи смешиваются. Тошнит. Кожа перчаток холодит, по скуле медленно стекает что-то теплое и вязкое. Ладонь уже не ноет. Нормально. — Саня? — в знакомом голосе недоумение пополам с испугом. — Что?.. — ох, какое лицо удивленное, какой взгляд… Никогда он так на меня не смотрел. А мне просто в рожу ему проорать хочется: «Я не Саня!» — Дай мне пять минут, — будто не я говорю, слова срываются с губ сами по себе, как заученная реплика. — Все путем, — ни черта не путем! Я не хочу проживать чужую жизнь! — Сашка, ты же не ранен, они же… — и Олега таким видеть не хочу. — Они же тебя не достали? — не хочу, чтобы на дне его глаз плескалось… это, но полжизни отдал бы, чтобы увидеть подобное в глазах другого человека. — Саня, посмотри на меня, — да не Саня я, не Саня! — Шурка! Это приказ. На меня смотри, — выдыхаю и заставляю себя сфокусировать взгляд на его лице. Тошно. — Нас слушают? — голос чужой, слова чужие… Остановите меня, кто-нибудь. — Нет, — качает головой Олег, обряженный в черную форму спецназа, и выглядит действительно испуганным. А я не его, не его хочу видеть сейчас! — Значит, отъебись, — о, да, хоть одна реплика не противоречит моим желаниям. — Саш, — тяжело вздыхает он, — ты… Пойдем, — произносит с явным усилием, будто заталкивает обратно в глотку уже готовые сорваться с губ слова. — Поднимайся, — и протягивает мне руку. Хватаюсь, отталкиваюсь от земли, он перехватывает ладонь удобнее и тянет на себя. С трудом удерживаю глухой стон, рвущийся наружу. Чертова сила привычки, надо было левую. Прокушенная конечность ноет, кожа огнем горит. — Ты чего? — в глазах напротив слишком отчетливо отражается испуг. — Что с рукой, — даже ужас. Черт. Черт… А ведь я знал. Я знал все это время. Знал, но не понимал. — Ничего, — нет, нет-нет-нет, это ошибка, просто чудовищная, кошмарная ошибка! — Арматура, — все не так! Нет! — Снимешь перчатку? — нет, он не хочет видеть то, что там, под ней. И я не хочу. Не надо. — Нет, — голос как воронье карканье. — И правильно, — тяжело выдыхает Олег, кивая то ли мне, то ли своим мыслям. — И не снимай. Группа возвращается на базу в полном составе. Я смотрю на него, на выжженную деревню, на руины, а перед глазами заснеженный Томск и переулок, залитый кровью. И эти твари кругом, и я перед ними, и… Нет! Это неправда! Неправда! Этого нет! Это сон! Просто сон! Максим! Наверное, ору вслух, потому что на постели подкидывает от собственного вопля. Пытаюсь выровнять дыхание, смахиваю со лба холодный пот и лихорадочно озираюсь, стараясь понять, что происходит, где я вообще. Знакомая комната. Ветер тихо свистит в кронах деревьев, бросая в стекла охапки снега. Сквозь щели в щите видно, что за окном только-только начинает брезжить рассвет. Локи самозабвенно материт кого-то на первом этаже. Почти покой, почти идиллия. Это был просто сон. Просто. Да, пускай пока будет просто. Хотя бы пока. С облегчением выдыхаю, переворачиваюсь и потягиваюсь, раскинувшись на кровати. Раскинувшись?.. Стоп. Словно по тревоге подскакиваю. Все события вчерашнего дня выстраиваются в голове ровной чередой. Оглядываюсь по сторонам и понимаю, что Наумова нигде нет. Прижимаю ладонь к наволочке его подушки, отмечая, что ткань еще хранит тепло. Локи кого-то цветисто песочит на кухне. Та-ак… Надо полагать, Наумов чувствует себя лучше, и если он с ней… Ним?.. Ней? Неважно! Если Макс под присмотром Локи, значит, все в порядке, посему спокойно и не торопясь ползу в душ, прихватив штаны и свитер. Снизу доносится хриплый мат, глухой кашель и высокий визг вперемешку со звоном посуды. Мне надо… Надо. А что надо-то? Поговорить с Максом? Так он не подтвердит и не опровергнет моих предположений. Он не может этого знать. Знать стопроцентно. Он ведь не доктор. Мне надо поговорить с Моро. Надо узнать. А надо ли?.. Хочу ли я это знать? Хочу услышать из уст осведомленного человека? Нет. Я не готов. Пока не готов. Не хочу это услышать… Так. Я хочу вспомнить. Хотя бы попытаться вспомнить. — Добрутр… — широко зевая, изрекает ползущий по коридору и волочащий за собой шмотки, елозящие по полу, сонный Браги, обряженный в затасканную белую майку и полосатые красно-синие боксеры. Видок у парня до неприличия помятый, на шее красуется здоровенное лиловое пятно, а светлые волосы на макушке торчат во все стороны. Выдыхаю с долей облегчения и мотаю головой, стараясь отогнать навязчивые мысли. Да, вспомнить — это хорошо. Но не сейчас. Мне не хочется сейчас думать об этом. — А, привет, — пытаюсь улыбнуться я. — А че там происходит? — киваю вниз, слыша, как со стороны кухни доносится звон бьющегося фарфора и зычный мат на кошмарной смеси русского, польского и венианского. Только бы переключить внимание. Только бы избавиться от отголосков кошмара и мыслей, которые лезут в голову. — Воссоединение старых друзей, — сонно отмахивается Браги, и ерошит волосы еще больше. — А они там не поубивают друг друга? — скептически хмыкаю, слыша, как что-то с грохотом впечатывается, вероятнее всего, в стену. — Забей, — зевает Браги, распахивая дверь ванной. — Для них это — нормальное явление. Лучше в душ пойдем. — Э-э… Вместе? — немного не догоняю я. — А ты стесняешься? — лукаво ухмыляется он, моментально растеряв всю свою теплую сонливость. — Лучше поторопиться, пока они дом не разнесли, — я только тупо хлопаю ресницами, открывая и закрывая рот; понимания остается все меньше. — Да, были прецеденты, — а вот Браги понимает все, наверное, по выражению лица. — Но ты не волнуйся, кровь не пролилась. Да и любят они друг друга, так что не прибьют. Пойдем, — и затаскивает меня в ванную. Честно говоря, я не понимаю, как ему удается спокойно мыться и бриться, не вздрагивая всякий раз, когда внизу что-то грохочет, но, решаю, если знающий человек утверждает, что все нормально, значит, волноваться действительно нечего. Когда мы оба аккуратно заглядываем в кухню, пол которой сплошь усыпан осколками стекла и фарфора, мне сразу делается как-то резко нехорошо. Локи и Макс самозабвенно орут друг на друга, стоя по разные стороны пустого стола. При этом Локи, совершенно не похожий на вчерашнюю милую блондинку, сегодня, определенно, парень, так верещит, что, кажется, оглохнуть можно. И аж подпрыгивает на месте, видимо, из-за того, что, даже если выпрямится, достает Максиму только до солнечного сплетения. Происходящее можно было бы назвать смешным, если бы весь образ хрупкого юноши не излучал такую явную злость, граничащую с бешенством. — А я и спрашиваю, бля, чем ты думал?! — продолжает орать он, грохая ладонями по столу. — Это ж суицид! Явный суицид! Не выгорит! Никак, я тебе говорю! Семьдесят процентов из ста! — А я говорю, не ори, истеричка! — злобно рычит Макс. — Я это не от хорошей жизни делаю! У нас другого выбора нет! — Да вас ищут! — вопит Локи ему в лицо, на секунду призадумавшись. — Проще сказать, кто вас не ищет! И ты… Ты! Бля! Да ты хоть понимаешь, какую хуйню совершаешь?! — он наматывает круг, запустив пальцы в длинные светлые волосы, замирает на прежнем месте и, хлебнув кислорода, не меняя тона, продолжает с того места, на котором прервался. — Ты нихуя не понимаешь! Вот! Я не волшебник, блядь, не святой, и чудеса из нихуя творить не умею! — Локи, я… — пытается, вероятно, успокоить его Наумов, но не тут-то было… — А ты долбоеб! — припечатывает парень и, ухватив стакан с подоконника, со всей дури лупит им о столешницу; стекло крошится в руках. — Ты хочешь полезть в самое пекло, зная, что иридодиагностика, что на каждом вокзале, в каждом торговом центре и порту вас ищут! Бля! Да даже если я сотворю чудо, вероятность, что вы попадетесь еще на блокпосте, слишком высока! — Да ты понимаешь, что нам надо в этот город! — рявкает Максим, грохая ладонями по столу, просто меж осколков. — А ты понимаешь!.. — в тон ему гаркает Локи, и тут Браги, глубоко вдохнув, шагает в кухню. — Доброе утро! — с милой улыбкой бодро провозглашает он, топая к холодильнику; осколки трещат под подошвами его ботинок. — О, простите, я вам помешал, — с напускным смущением констатирует он, вытаскивая молоко и, не закрывая дверцу, отпивает просто из кувшина. — Не стесняйся, милый, ори дальше. — Эмг, — выдыхает Локи. — Привет, — как-то резко остыв, хмыкает Максим. — Перемирье! — все так же бодро заявляет Браги. — Завтрак! Вы присаживайтесь, присаживайтесь, — кивает он, — только срач за собой уберите. — Эм-м… — у Локи такой вид, будто его холодной водой окатили на средине гневной тирады, и он явно не знает, как реагировать. — Вик, иди сюда! — орет Браги, выглядывая из-за дверцы холодильника. — Опасность миновала! Пока что. — Пиздец, вы шумные, — глухо констатирую я, прохожу по кухне и плюхаюсь на стул около подоконника. — Утро доброе, кстати. Наумов только кивает в ответ, чем-то смахивая на Локи в эту минуту, и принимается с хозяином дома прибираться. Завтракаем мы в относительно спокойной обстановке, хотя Макс и Локи так и искрят. Это в воздухе чувствуется. Браги, наколотив какой-то непонятной розовой дряни, ставит перед Максимом уцелевший стакан, нам же, троим, наливает кофе. — Итак, — начинает Локи, отпив со своей чашки, — давайте просто прикинем, крошки. Над отпечатками вашими я поработаю, но особо ничего не обещаю. Штрих-коды нужно перебивать, но, до того, как мы этим займемся, вам нужны паспорта, да и над глазами поколдовать надо, иначе вы попадете на первом же блокпосте, — он закуривает, на миг прикрывает глаза и откидывается на спинку стула. — Это все — время, нервы, и прочее. Ты еще нездоров, — решительно заявляет, видя, что Наумов уже рот раскрывает, дабы возразить, — и не выступай! Я доктор, мне виднее. Но, ладно это. Пока ты не поправишься, я просто не возьмусь за работу. Даже без разговоров. Что же касается прочего, — молчит пару секунд, покусывая нижнюю губу и вертя сигарету в пальцах. — Браги сочинит вам правдоподобную легенду и все достойно оформит, но… Не знаю, — фыркает он. — Все это здорово тащит идиотизмом пополам с суицидом. Мне надо обдумать все, а вы пока отдыхайте. После завтрака я тихо и незаметно уползаю на улицу курить, пока Локи с Максом заняты очередным выяснением отношений, а Браги просматривает какие-то досье, документы, и сверяет данные. Наумов что-то орет о том, что его глаза дороги ему, как память о матери, и он их Локи не отдаст, последний же, в свою очередь, орет, что чем-то надо жертвовать, если мы хотим живыми пройти через ад, и эта парочка даже не замечает моего исчезновения. На улице морозно и ветрено. В одном тонком свитере достаточно прохладно. Настолько, что пальцы у меня сразу начинают дрожать, и прикурить сигарету удается только с третьей попытки. Ветер свистит в ветвях старых скрипучих деревьев. Снег переливается в солнечных лучах алмазной пылью. Какая-то белая пушистая животинка жрет под елкой меньшую серенькую зверушку, перепачкав искристо-белый снежный покров темными багровыми пятнами. Почти спокойно. Почти тишина, если не считать довольного сытого урчания, которое достаточно далеко слышно в морозном воздухе. Новые паспорта? Штрих-коды? Легенда? Но, чтобы все это организовать, нужно оборудование, нужна операционная, нужен доступ к базе данных ЦКБ. ЦКБ! Это же не какая-то там мелкая организация. Нужен неебически классный хакер, нужны хирурги, да что там, хоть доктор, хоть один, профессиональный. А тут два пацана, может, чуть постарше нас с Наумовым, и никакой техники, никаких инструментов. И Локи — ветеринар, если я правильно понимаю. И он еще что-то про глаза говорил? Как? Как, блядь?! Он их кухонным ножом выковыривать собирается? А вот уж хуй навстречу! Я на такие издевательства не подписывался. Живым не дамся! Хотя… Если Макс хотел попасть именно к нему, может, я чего-то не понимаю?.. Чего-то не знаю. Ведь Максим, в отличие от меня, знает, чего хочет, и как этого добиться. Так что стоит, наверное, просто довериться ему и не думать обо всем этом. Не думать… А о чем же тогда думать?.. О том, что я такое — лучше не думать, о ближайшем будущем — не думать, о том, что временами не могу определить, чего больше хочется: башку Наумову открутить, или прижать этого придурка к себе и не отпускать — думать нельзя априори, иначе точно ебанусь. Запретных и не дающих покоя тем все больше. — Вик, — знакомый голос отвлекает меня от размышлений, — ты задался целью схватить пневмонию? — Наумов привычно ехидничает, хрипло дышит и до умопомрачения прекрасно пахнет; неужели нервничает?.. — Оделся б, что ли, — подходит совсем близко, обнимает со спины и укутывает полами своей куртки, — еще путь неблизкий, чего доброго, температура шибанет… — пятнистая ткань, конечно, не сходится, но мне отчего-то становится значительно теплее. — Будешь переть меня на спине через седую пургу, — невесело усмехаюсь и приподнимаю над плечом руку с зажатой меж пальцами сигаретой. Максим то ли хмыкает, то ли фыркает, затягивается и молчит несколько секунд. — Почему ты не оставил меня? — глухо выдыхает над ухом. — Пшел в задницу! — чувствуя, как волны раздражения тут же буквально омывают сознание, злобно шиплю в ответ. — Я не собираюсь отчитываться тебе. Тем более — объяснять простые, понятные даже детям истины! — Вот как… — тянет Макс. — Понятные, значит. А мы ведь с тобой все по-разному понимаем. — Понимай, как хочешь, только отъебись, — о, королевская кобра сдохла бы от зависти… Я сам своего голоса не узнаю, раздраженно выпутываясь из рук Максима и отступая на три шага влево. Бесит. — Лады, — хмыкает Наумов, устраиваясь на перилах и выуживая пачку сигарет из нагрудного кармана куртки. — Тогда я понимаю это так: у тебя было достаточно времени, чтобы подумать, ты все обдумал, и сейчас готов сказать мне, что собираешься делать дальше, после Южно-Сахалинска. — Нет. Я не знаю, — качаю головой, глядя в ясное утреннее небо. — Не могу так сразу сказать. — А кто говорит, что сразу? — Максим изгибает угольно-черную бровь и, пару раз щелкнув зажигалкой, прикуривает, закрываясь от ветра полой куртки. — Времени было достаточно, и, если ты не можешь решить, возможно, я могу это сделать за тебя? — он больше утверждает, чем спрашивает, и от этой интонации делается тошно. — Оставайся с Моро. Ты же его всю жизнь так любил… Оставайся, — может, мне просто кажется, но взгляд его становится нечитаемым. — С ним тебе будет лучше, чем со мной. Он сумеет позаботиться о тебе, пристроит куда-нибудь, и ты снова будешь жить спокойной нормальной жизнью, как жил раньше, — как же он сейчас похож на Олега, не внешне даже — тоном, манерой поведения… Бесит! Как бесит! — А ты? — голос глухой и хриплый — не узнать. — А что — я? — невесело усмехается Максим, пожимая плечами. — Мне в том мире не место. Я там чужой. — А ты хорошо устроился, Макс, — злость и разочарование, мешаясь с обидой, лезут наружу так невовремя, что завыть впору от осознания, но поделать с этим я уже ничего не могу; болезненная усмешка застывает на губах. — Решил избавиться от меня, и считаешь почему-то, что я это позволю. После всего. После того, как я поверил, наконец, что у меня появилась семья, после того, как мы с тобой через полстраны прошли, после того, как ты чуть не сдох у меня на руках, вымотал мне все нервы и выпил всю кровь, — со злостью отшвыриваю сигарету и наматываю круг по веранде. — И думаешь, что так просто можешь сбежать, спихнув меня Моро?.. — глубоко вдыхаю, выдыхаю, прислоняюсь спиной к стене и мысленно уговариваю себя успокоиться. — Что касается моего собственного выбора… — собираюсь с силами, нервно облизываю моментально пересохшие губы и на миг прикрываю глаза; почему-то произнести нечто подобное сейчас кажется в высшей степени сложной задачей. — Я хотел бы остаться с тобой, потому что уже начал забывать, как это — без тебя. И не могу представить, как это будет, — а, нет, нормально, доски под ногами не провалились и шифер с балками не рухнул на голову. — Я готов идти с тобой дальше. Куда — неважно. Но сам-то ты хочешь этого? — по выражению лица Максима не понять, о чем он думает. — Готов терпеть меня? Потому что, если не готов, я не пойду, — Наумов наблюдает за мной с нескрываемым интересом и еле заметной полуулыбкой. — Не хочу быть обузой. Но и у Моро не останусь. — И куда же ты, в таком случае, пойдешь? — Макс отшвыривает сигарету куда-то в снег и плавной походкой подкрадывающегося хищника направляется ко мне, не прекращая улыбаться. — Куда — это неважно, — губы пересыхают, я быстро облизываю их, уже собираясь рефлекторно отступить назад, но вспоминаю, что позади стена — отступать некуда. — Но на мой вопрос ты так и не ответил, — произношу, запрокидывая голову и глядя в холодные ртутные глаза Наумова; знал бы он только, чего стоит мне этот взгляд. — Чего ты хочешь? — то ли храбрость, то ли наглость — не знаю, но что-то не позволяет опустить голову. — Вить, ты прекрасно знаешь, чего я хочу, — Максим так близко, что я чувствую его тепло через несколько слоев ткани, и смотреть в глаза, учитывая выражение лица, делается еще сложнее. — Не знаю, — губы пересыхают, голос едва удается узнать, но отвести взгляд кажется чем-то невозможным; вот уж черта с два, этот бой я выиграю. — К сожалению, мысли читать не обучен, — даже съязвить получается, но слабо. — Скажи. — Вик, — морщится Наумов, словно все зубы разом заныли, и отводит взгляд первым. — Макс, — тяну я, надеясь, что получилось достаточно требовательно. — Я хочу, чтобы ты остался со мной, — тяжело выдыхает Максим и… У него на щеках проступает румянец?! У Наумова? В лесу точно что-то сдохнет… — Несмотря ни на что? — решаю уточнить. Не из вредности. Не чтобы поиздеваться. Нет. Так, на всякий случай. — Вить, ну че ты как баба? — Макс опускает голову, запускает пальцы в коротко стриженые волосы так, будто собирается по привычке отбросить назад длинные пряди, натыкается на пустоту, морщится и скашивает взгляд на меня. — Я за слова свои отвечаю. — И не пожалеешь потом, если вдруг выяснятся какие-нибудь любопытные подробности? — я действительно не издеваюсь и спрашиваю не из праздного любопытства. — Например, какие? — скептически хмыкает Наумов. — Например, что я не человек, — о, как легко это срывается с губ. — Будто я раньше этого не знал… — выдыхает Максим, театрально скашивая обреченный взгляд к небу, виднеющемуся слева. — И не такой, как ты или кто-то из Томска, — продолжаю уже увереннее; если начал что-то — надо доводить до логического завершения. — Что, если выяснится, что я другой? — понятия не имею, что меня больше раздражает: тот факт, что я черт знает что, или непонимание собеседника. — Такой, как те, которые ползают ночами по стенам. Что ты сделаешь тогда, Макс? — Что за хуйню ты несешь? — интересуется Наумов с неподдельным непониманием. — Ты… — он глубоко вдыхает, выдыхает, мотает головой и, нервно облизнув губы, улыбается какой-то странной улыбкой. — Ты не можешь быть одним из них, — произносит тем тоном, которым маленьким детям объясняют прописные истины, ловит мое лицо в ладони и заглядывает в глаза. — Ты живой. Это просто невозможно. Противоестественно. — Да что ты, — не могу не съехидничать — естественная защитная реакция психики. — А то, что у меня иммунитет — это естественно? — морщусь и, рефлекторно мотнув головой, ухожу от прикосновения. — То, что я тогда не сдох, когда меня покусали — это естественно? — Я же уже объяснял, — тяжело вздыхает Наумов. — Для мутантов — естественно. — А для них естественно — разгонять этих полудохлых тварей одним взглядом и рыком? — скептически хмыкаю я. — Потому что, если нет, твоя теория о моей природе неверна, — мне бы сейчас заткнуться, просто заткнуться, не язвить, не дерзить, но куда там… — Вить… — по всему видно, что Наумову не нравится этот разговор, но остановиться я уже не могу. — Хотя, нет, погоди, может, для мутантов свойственно каждую ночь заново и заново проживать отдельные фрагменты жизни человека, который им даже незнаком? — черт, Витя, заткнись, просто заткнись, или хотя бы следи за тоном! — Человека, которого, скорее всего, нет в живых давно, — глубоко вдыхаю, выдыхаю, прикусываю нижнюю губу и пару секунд молчу; вроде начинает отпускать. — Я об этом не говорю обычно, но ты же сам обо всем догадываешься, так ведь? — мне не нужен его ответ, я знаю все и так. — Просто не можешь не догадываться. Ты же замечаешь эти мои периодические приходы, и, конечно, понимаешь, что на раздвоение личности подобное спихнуть не получится. Я просто становлюсь другим человеком, помню то, чего помнить не могу, знаю и умею то, чему меня никогда никто не обучал. И того, другого… — пытаюсь подобрать слово, нервно провожу ладонями по лицу, и, сообразив, что ничего не получится, решаю бросить эту затею. — Его покусали много лет назад, а иммунитет каким-то непостижимым образом вылез у меня. — Вирус меняет структуру ДНК… — глухо произносит Максим, глядя в пространство отсутствующим взглядом. Будто просчитывает что-то. — Ну так что? — с невеселой кривой улыбкой хмыкаю, глядя ему в глаза. — Теперь ты допускаешь вероятность того, что я не человек, и ничем не похож на участников проекта «Марс»? — глубоко вдыхаю и выдыхаю — нужно успокоиться. — Не знаю, как это произошло, не знаю, что тому причиной, но я что-то другое, и, что именно — недурно спросить у Моро. Думаю, он многое может рассказать, — просто успокоиться… Ебать, как это непросто! — И, когда расскажет… — как бы получше сформулировать и сделать дрожь в голосе максимально незаметной?.. — Мне просто интересно, захочешь ли ты видеть меня рядом, если выяснится, что я — одно из тех существ, — ну надо же… А голос-то почти не дрожит. — «Существ», — криво усмехаясь, коверкает голос Максим. — А ты знаешь, что у меня предрасположенность к насилию составляет восемьдесят три процента? — то ли он намеренно копирует мой недавний тон, то ли действительно не замечает этого. — Знаешь, что я приближение людей слышу за несколько километров, различаю по запаху, и вижу в темноте лучше, чем днем? — усмешка у него действительно ненормальная, а взгляд нечеловеческий, но это не пугает. — Знаешь, что вот этими руками могу запросто убить человека, или не совсем человека, если у меня в мозгах что-то переклинит? И дури в такие моменты — хоть отбавляй, и силы берутся из ниоткуда, но, самое страшное, когда пройдет это состояние и в башке прояснится, я ни разу не пожалею о содеянном. Ну так что, Вик? Как оно — постоянно находится рядом с таким существом? — намеренно подчеркивает последнее слово, и с вызовом смотрит на меня. — С хищником, — на дне серых глаз ртуть плещется. — Очень хорошо? — язвительности в голосе столько, что мне с трудом удается не поморщиться. — А может быть, страшно? — Спокойно, — ни на секунду не задумываясь, отвечаю я, — потому что это ты, — и взгляд Наумова меняется, глаза моментально становятся другими — лунными, но не холодными. — Ну вот и мне спокойно, потому что это ты, — хмыкает он. — И мне похуй, как выглядит твоя ДНК, какие тараканы у тебя в башке, и которое из твоих «Я» зовет Олега по ночам. Это все равно ты, и мое отношение к тебе не изменится. Я достаточно полно ответил на вопрос? — усмехается Макс, отступая на полшага назад и склоняя голову набок. — Теперь ты доволен? — Да, наверное, — пожимаю плечами я, осознавая, что чувствую себя очень странно. — Но я тебе не верю. — Это еще почему? — хмурится Максим. — Я тебе когда-то врал? — Нет, просто… — я не знаю, как объяснить. — Просто не верю. Я поверю, когда Моро подтвердит все мои догадки, и твое отношение после этого не изменится. — Дурак ты, Вить, — тяжело выдыхает Наумов, качая головой, и плюхается на перила. — Иди ко мне, — протягивает ладонь и выжидательно смотрит, склонив голову набок. — Ну? — Зачем? — скептически изгибаю бровь я. — Князев, хотя бы раз в жизни не доебывайся и просто иди ко мне, — фыркает Макс и, поймав меня за рукав свитера, тащит к себе на колени. — Э, не, не надо! — возмущенно ору, честно пытаясь выбрыкнуться. — Мы сейчас оба в снег наебнемся! Наумов! — но эта темноволосая зараза заливисто ржет, пытаясь как-то обездвижить, и совершенно не слушает брыкающегося меня. Неделю мы живем у Локи, и за это время, хорошенько присмотревшись, я успеваю понять, что он неплохой… Парень? Девушка?.. Неважно. Просто человек. А также узнаю, что он никакой не ветеринар — дипломированный хирург, которого, правда, давно лишили лицензии. За что — остается тайной, покрытой мраком, как и его настоящее имя, и то, сколько ему лет. Макс говорит, специалист он хороший — и это все, что мне надо знать. Вот только этот хороший специалист неделю не предпринимает попыток нам помочь. Кормит Наумова пилюлями, вкатывает какую-то непонятную ширку трижды в день, измеряет температуру и давление, но больше не делает ничего. Зато Браги все это время чем-то занимается. Чем — не знаю, но его не видно и не слышно. На восьмой день, измерив мне температуру и давление, Локи глубокомысленно изрекает: — Начнем с тебя, — и я с удивлением отмечаю, что Наумов бледнеет после этих слов. — А может, не надо? — негромко предлагает он, и впервые в его голосе слышна подобная нерешительность. — С тебя я начать не могу, — отмахивается доктор несколько раздраженно. — Мне не нравятся результаты анализа твоей крови. Насчет него я тоже пока не уверен на сто процентов, — он тяжело вздыхает и кивает в мою сторону, — но, судя по цвету кожи, могу предположить, что с Виком все нормально. Нужно убедиться, конечно, крошка, но мы начнем с его пальчиков, — глубоко вдыхает, как перед прыжком в воду, ерошит волосы у виска и молча смотрит на меня несколько долгих секунд. — Менять узор папиллярных линий — слишком долгое и трудоемкое занятие, да и аппаратуры у меня нет, — начинает-таки тоном терпеливого детсадовского воспитателя, и мне титанических усилий стоит не поморщиться. — А ваши отпечатки шли дополнением к досье, посему нужно что-то делать. Я не предлагаю вам их полностью свести, но предлагаю немного… — щелкает пальцами, отведя взгляд, и хмурится, будто пытается получше сформулировать мысль. — Выжечь — скажем так. Это самый простой и подходящий метод. Сразу говорю, на восстановление кожи нужно время, так что, Вик, надеюсь, регенерация у тебя хорошая, — вздыхает и молчит несколько секунд, — и с болевым порогом все в порядке, потому что… — устало выдыхает, проводит ладонью по лицу и закуривает. — Черт, да не рассчитывал я, что все так паршиво. У меня нет нужного количества обезболивающего, нет некоторых медикаментов, а еще восемнадцать дней вы ждать не можете, иначе до марта здесь просидите. Нужно приступать сейчас. Потому начнем с пальцев, а там, если все пойдет нормально, займемся твоими глазами, — говорит он, скашивая взгляд на меня. — Я не позволю тебе выковырять ему глаза, — очень тихо и раздельно произносит Наумов, и от тона его мне делается не по себе. — Считай это сентиментальным, Локи, но они дороги мне, как память о нашей первой встрече. — Не надо, крошка, — морщится хирург. — Я что, по-твоему, законченный садист, что ли? Не буду я ничего выковыривать, — раздраженно раздавливает сигарету в пепельнице и мотает головой. — Глаза оставим вам обоим прежние, только слегка подкорректируем. Опять же, процедура не из приятных. Что ты выдержишь — я знаю. Меня волнует, как Витя… — Надо — значит, потерплю, — прерываю его я, поражаясь собственной уверенности. — Ничего. Бывало хуже. — Да-а?.. — недоверчиво косится на меня Локи. — Ладно, я лучше промолчу на сей счет. На счет же штрих-кодов — тут и говорить нечего. Но паспорта… — У тебя нет обезболивающего? — чувствуя, что начинаю потихоньку раздражаться, решаю помочь ему я. — Все херня. Выковыривание прежних без анестезии пережили, значит, и впихивание новых переживем — не вопрос. — Впихивание… — передразнивает Локи. — Право, крошка, ну и лексикончик у тебя! — Не, ну, а че? — решаю подействовать на нервы — не только ему же, в конце концов. — Ты возьмешь скальпель, аккуратненько распотрошишь мне запястье, не обезболивая, и, пока теплая кровь будет заливать стол, пол, твой халат, мои шмотки, что там еще?.. А впрочем, неважно. Короче, пока она будет вытекать, пачкая все вокруг, ты осторожненько впихнешь новую пластину идентификатора — заметь, чужую и, я уверен, вытащенную из запястья хладного трупа! — мне в открытую рану. Че, здорово же! — Князев, — страдальчески зовет непривычно позеленевший Наумов, — прекрати, иначе меня сейчас вывернет. — Какие мы нежные стали… — тяну задумчиво. — А как сам ковырял себе руку — так и не тошнило. — То — я, а это — ты! — рявкает Макс. — Ладно, ладно, — примирительно поднимаю руки я. — Ну, подумаешь, живая у меня фантазия, да и логика вроде изредка подает признаки существования… — Ради всего святого, Князь, заткнись, — морщится Максим. — Иди, вон, лучше с Локи. Пусть займется твоими руками. — А ты со мной пойдешь? — очень стараюсь состроить просящий взгляд я. — М-м, зачем? — судя по взгляду, искренне недоумевает Наумов. — Группа поддержки, — криво усмехаюсь, продолжая смотреть ему в глаза. — С каких это пор я, по-твоему, стал похож на безмозглую блондинистую курицу с сиськами и помпонами?.. — фыркает Макс, состроив какую-то совершенно немыслимую гримасу, призванную, видимо, выразить всю глубину его отвращения. — Без помпонов и сисек ты тоже вполне ничего, — подмигиваю я, и, видя по глазам, что Наумов начинает звереть, поспешно ретируюсь в коридор, шустро юркнув мимо застывшего в дверном проеме Локи. — Стоять, Князев! — Наумов ловит меня за капюшон серой толстовки с чужого плеча, и я от рывка чуть не падаю назад. — Меня подожди, — в его голосе ни капли раздражения — только слабая улыбка. — Ой, только, я прошу вас, крошки, не носитесь по моей лаборатории, — тянет Локи и уходит вперед. — «Лаборатории»? — хмыкаю я, взглянув на Максима через плечо. — Может, у него там и что-то вроде операционной есть? — А то, — усмехается он. — А я думал, он нас перекраивать и штопать в подвале будет… — Именно там, — сияя улыбкой, с долей издевки заверяет Наумов. — Пойдем быстрее. Подвал за шестью замками действительно оказывается каким-то гибридом лаборатории и операционной, и когда, после открытия двери, с характерными щелчками зажигаются все люминесцентные лампы, я несколько секунд стою, пытаясь проморгаться. От яркости и белизны глаза слезятся. В помещении резко пахнет чем-то химическим, похожим на смесь фенола и хлорки. Вдоль стен несколько столов, оборудование, шкафы. Мне уже не нравится это место, и я нервно кошусь на Макса, но понять что-то по выражению его лица не получается. — Вик, — зовет Локи, принимаясь возиться возле стола, расположенного у стены с сенсорной панелью и мерцающими датчиками, — иди-ка сюда. Ну, что делать?.. Выдыхаю и иду. Подтягиваю рукава свитера и вытягиваю перед собой руки, ладонями вверх. Терпеливо жду, пока хирург протрет их спиртом, после возьмет кровь, дождется писка, взглянет на показатели, покроет мои руки какой-то желеобразной лиловой дрянью, сделает еще что-то около стола, и кошусь на Наумова. Тот выглядит спокойным, даже отрешенным каким-то. Вещество на ладонях не жжет и кожу не разъедает, только слегка покалывает, постепенно меняя цвет с лилового на синий. — Локи, а что это за хрень? — интересуюсь, принюхиваясь, и даже подумываю лизнуть субстанцию — так, чисто эксперимента ради. — Какая хрень?.. — хмыкает он, набирая что-то на панели, оглядывается на меня, и на миловидной мордашке проступает неподдельный ужас. — Фу! Не смей тянуть это в рот! — А, ну ладно, — пожимаю плечами я. — Оно просто цветами пахнет, и мне показалось… — Просто не надо, Вить, — тяжко вздыхает Локи. — А ты куда смотрел? — шипит он на Максима, вертящего в руках какую-то ампулу. — Ты где это взял? — приходит в еще больший ужас доктор. — Эт че, правда морфий? — усмехается Макс, подкидывая ампулку на ладони. — А ты говорил, нет. — Это для других целей! — мне кажется, Локи злится. — Положи, где взял! Иди лучше сюда, и держи его, — выдыхает он, и я резко напрягаюсь. — Э, ребята, а зачем меня держать?.. — как-то ситуация нравится мне все меньше и меньше. — Моральная поддержка, — мило улыбается хирург. — Ты слышал меня, Мак?! — гаркает достаточно злобно. — Положил на место ампулу, и резво притащил сюда свою задницу! Ну! Как-то мне не нравится настроение Локи, не нравится это место, и еще меньше нравится то, что руки постепенно начинают чесаться. — Вить, поди сюда, — зовет доктор, и я иду, наблюдая, как верхняя центральная часть панели уплывает куда-то вверх, оставляя светящуюся пластину, чем-то напоминающую сканер в госучреждениях. — Ты знаешь, что делать, да, — о, конечно, я знаю, вот только чувствую какой-то подвох, вытягивая руки вперед и прижимая к сканеру. — У тебя точно все отрегулировано? — невесть как оказавшийся за спиной Максим скептически хмыкает. — Чтобы не так, как с Сетом. — О, Мак, заткнись, ты пугаешь ребенка! — шипит Локи. — Кто ребенок?! — возмущаюсь я в тот же момент. — Захлопнись, Князь, — одновременно со мной, рекомендует Наумов. — Поехали! — решает, видимо, унять нас обоих Локи, скользит пальцами по панели слева, и пластина под моими ладонями меняет окраску. Через секунду на экране слева появляются отпечатки, а справа можно лицезреть досье с фотографией патлатого взъерошенного меня и алым штампом: «Розыск». — Бля… — глубокомысленно изрекает Максим за спиной, несильно сжимая мои плечи. — Оперативно же они. — Мы оперативнее, — спешит заверить доктор. — Вить, сейчас будет немного неприятно. — Ну… — пожимаю плечами я и… Сука! Ощущения просто сказочные. Будто руки в кипящую лаву опускаешь. Дыхание сбивается моментально, на миг перед глазами все темнеет, и я запоздало думаю, что ни черта Локи не отрегулировал, вообще, у него аппаратура неисправная, и это негуманно, и издевательство, и… Бля! — Так, спокойно, спокойно, уже все, — не знаю, насколько выпадаю из реальности, но более-менее очухиваюсь, сидя на столе и наблюдая, как Локи обрабатывает мои руки. Смотреть на пальцы и ладони просто противно. На сплошную открытую рану смахивает. И пахнет паленым. Мерзко. Аж тошнота к горлу подкатывает. — Вик, — присаживается на корточки Наумов, несколько раз взмахнув ладонью у меня перед глазами. — Ты меня видишь? Нормально все? — Пиздец, — глухо изрекаю я. — Пиздец будет, крошка, если ЦКБ до вас доберется-таки, а сейчас еще не пиздец, — уверенно заявляет Локи.