Забыть - чтобы вспомнить

Спустя несколько часов, когда жгучая боль просто перетекает в ноющую, а я смиренно принимаю тот факт, что руками сделать хоть что-то не смогу еще несколько дней, из своей каморки выползает Браги и, пока Макс с Локи заняты очередным спором, незаметно утаскивает меня в ванную на втором этаже. — Для нового досье мне нужна твоя фотка, — объясняет он, усаживая меня на тумбочку у стены, а я недоверчиво кошусь на машинку, ножницы, расчески и какую-то странную емкость с красноватой субстанцией около зеркала. — Отпечатки и прочее постепенно подгоним, а пока не вижу смысла время терять, — бодренько заявляет, улыбаясь во все тридцать два, и накидывает мне на плечи полотенце. — Ты же хочешь измениться? — интересуется с улыбкой, и берет ножницы с расческой. — Перемены — это всегда здорово. Расслабься и наслаждайся. Решаю подчиниться, поскольку ничего другого не остается, прикрываю глаза и полностью концентрируюсь на ощущениях. Странно, но действия Браги расслабляют и успокаивают, мне кажется, я даже близок к тому, чтобы уснуть. И все хорошо вроде, но только до тех пор, пока он не начинает наносить на волосы что-то мокрое и холодное. Это основательно напрягает, но возражать, как понимаю, уже слишком поздно. — Можешь смотреть! — торжественно провозглашает Браги, закончив сушить волосы, и мне приходится с тихим ужасом, растекающимся по венам, повернуться к зеркалу. — Правда мило? — не унимается этот доморощенный парикмахер, а я… Существо, глядящее из-за стекла, это не я. У него аккуратная стрижка, профессиональная укладка и ярко-рыжие, почти красные волосы, выстриженные от левого виска к затылку причудливым узором. — Это что? — только и могу выдавить из себя. — Твой новый образ, — пожимает плечами Браги. — Тебе так лучше. И, если на то пошло, это необходимая мера. — Бля… — тяжело выдыхаю я, борясь с желанием почесать в затылке. — В красный революционный цвет… А Наумова в какой? В зеленый? — В синий, — довольно улыбается Браги. — Чуть-чуть. — Он живым не дастся, — считаю долгом сообщить я. — Кто его спрашивать будет? — фыркает он, утаскивая меня фотографироваться. Сделав фото и не позволяя опомниться, Браги волочет меня, размышляющего над тем, почему на документах я всегда так жутко получаюсь, в кухню, где все еще спорят Локи с Наумовым. — Минуточку вашего бесценного внимания, дамы и господа! — торжественно орет, влетая в помещение и тормознув меня на пороге. — Меня посетило неуемное желание явить миру — Вик, иди сюда! — это! — и он за плечо втаскивает меня в кухню. — Кха, — крякает Локи, прикусывая губу. Наумов давится дымом. Мне хочется провалиться сквозь землю. — Э… — изрекает Макс, запуская пальцы в волосы и косясь на меня. — Как бы помягче выразиться?.. — похоже, он очень старается не заржать. — В общем… Бля. — Просто молчи, Наумов, — тяжело выдыхаю я, ногой отодвигая стул и плюхаясь. — Просто молчи. — Ты следующий! — радостно сообщает Браги. — Звучит как угроза, — хмыкает Макс, зажимая меж пальцами сигарету и протягивая мне. — Ты похож на… На… — Просто заткнись, — морщусь я, затягиваясь. — Когда-нибудь оно смоется, отрастет и обстрижется. Это не навсегда. И я сам знаю, что похож на дебила. Не надо сообщать мне об этом поминутно. — Та не, — криво ухмыляется Наумов, коснувшись прядей моей челки кончиками пальцев, — оно… Не знаю, как назвать. Ниче, короче. Кем он будет по новым документам? — интересуется, переводя взгляд на Браги. — Танцором экзотических танцев?.. — Щас въебу, — очень злобно предупреждаю я. — Геологом! — непомерно восторженно сообщает Браги. — Береги руки! — шикает на меня Локи. — Я с ноги, — спешу заверить хирурга. — Это пиздец, — заключает Макс, перекрывая наши голоса. — Ну… — тянет Локи. — Зато ярко. Хочешь что-то спрятать — оставь его на виду. Не хочешь привлекать внимание — убеди всех, что не пытаешься скрываться. На фоне прочей молодежи в Южно-Сахалинске, он не будет особо выделяться. — Лет-то нашему рудоискателю сколько будет? — тяжко вздыхает Максим. — Двадцать три, — отзывается Браги. — Не, не пойдет, — качает головой Наумов. — Восемнадцать — потолок. — А может, он в детстве болел, — пожимает плечами Локи. — М-да… — тянет Макс, окидывая меня взглядом. — Оно заметно. Но, если будет молчать, может, и выгорит еще, — бесит, как же бесит эта темноволосая саркастичная дрянь! — Он, пока хайло не разевает, вообще издали даже умным кажется, даже адекватным… — издевается, тварь, наигранно задумываясь. С трудом сдерживаю раздражение, рискующее вырваться наружу утробным рыком, и понимаю, что картинка перед глазами начинает покрываться расплывающимися багровыми кляксами. — Наумов, не искушай… — почти рычу, сжимая кулаки. Боль немного отрезвляет. Совсем чуть-чуть. — А если на него еще намордник надеть… — ну все, пиздец! — Бля! — я даже не понимаю, как это происходит и когда, но Наумов улетает в угол вместе со стулом, совершив внушительный кульбит. — Витя! — шипит Локи. — Я же сказал, береги руки! — и его вопль возвращает меня в реальность, вплоть до того, что красная пелена исчезает. — Сильно болит? — качаю головой и разглядываю свою окровавленную правую ладонь так, будто вижу ее впервые. Макс глухо стонет в углу, мотает головой, поднимается на ноги и с хрустом вправляет челюсть. — Спасибо, Локи, я в порядке, — криво усмехается он разбитыми губами. — Будто я о тебе волновался! — фыркает хирург. — Заслужил — получил. Тебе не впервой. Зато у этого придурка руки теперь на неделю дольше заживать будут. Черт! Оба бескрышные! Вы стоите друг друга! — гаркает взбешенно, круто разворачивается и стремительно покидает кухню. — Че он разозлился-то?.. — искренне недоумевает Наумов. — Просто у тебя талант такой — злить всех, находящихся в радиусе тридцати метров, — пожимаю плечами я, плюхаясь на свой стул. — Обработать надо, — тяжко вздыхает Браги. — Не шевели конечностями! — заявляет приказным тоном и резво уносится вслед за Локи. — Покажи лапы, — требует Максим, возвращаясь на место со своим стулом. — Отъебись, — раздраженно отмахиваюсь я. — Ну дай посмотреть, — только он может состроить такую моську, — тебе жалко, что ли? — и по тону же слышно — не злится совсем, вот ни грамма. Чудо-придурок, второго похожего во всей вселенной не сыскать. — На, и отвяжись, — злобно шиплю, отворачиваясь, но руку все-таки протягиваю раскрытой ладонью вверх. — Вот нахуя ты это сделал?.. — раздосадовано выдыхает Макс, смыкая кольцо теплых пальцев вокруг моего запястья и склоняясь так, что я кожей чувствую его дыхание, хотя… Не кожей — открытой раной. — А еще и обижаешься. Ну башкой же надо думать, — я слишком поздно понимаю, что он удумал и, прежде чем успеваю возразить, ошеломленно застываю вполоборота, потому что Наумов, будто так и надо, преспокойно слизывает мою кровь. — Ты что? — только и выдыхаю. Слов почему-то не хватает. Странное ощущение. Мне почти не больно. Только происходящее порядком смущает. — Цыц, — негромко изрекает Максим, скосив на меня взгляд, — так быстрее заживет. Должно. — Наумов, вот что ты за существо такое?.. — выдыхаю, не узнавая собственного голоса, и заворожено наблюдаю за его действиями. — М-м?.. — не отрываясь от своего занятия, тянет он, скашивая взгляд, и… Черт. — Я тебе рожу разбиваю, а ты… — тяжело вздыхаю, качая головой. — С приветом ты, Максим. — Дурак ты, Вить, — беззлобно отзывается, слизывая кровь с верхней губы. — У меня принципы, — и возвращается к прерванному занятию. — Локи психует, как… — достаточно высоко сообщает Браги, но глотает окончание предложения, так и замирая на пороге с аптечкой. — Похоже, вы и без меня неплохо справляетесь. — А то, — усмехается Макс. — Чем бы обработать, чтоб зараза не попала?.. — утирает губы тыльной стороной ладони и выпрямляется на стуле. — Дай-ка сюда свой чемодан. Ребята наносят мне на руки какое-то странное шипящее вещество. Оно не жжется, только пузырится слегка первые несколько минут, а после застывает, и вообще чем-то начинает смахивать на медицинский клей. Пальцы сгибать достаточно проблематично, чем, похоже, Браги с Максом очень довольны. Нет, я пытаюсь пару раз сжать руки в кулаки, но получаю затрещину от Наумова, и решаю бросить эту глупую затею. Неудобно, конечно, до жути. Ни чашку удержать, ни ботинки зашнуровать. Хорошо, хоть зиппер еще расстегнуть да застегнуть могу с горем пополам. Пальцев не чувствую в принципе. Но есть в этом и некоторые плюсы — к вечеру руки постепенно немеют, и боль почти не беспокоит. Наумов изучает карты за кухонным столом, одной рукой вертя голограмму, другой — поднося к моим губам сигарету. Курим одну на двоих. Почти смешно. Браги просматривает какие-то данные, копирует что-то и, кажется, вообще мысленно находится не здесь, только на автопилоте хрустит печеньем, которое с недовольным видом уже около часа выпекает Локи, упорно продолжающий злиться и обижаться. Все-таки он хорошенький, наверное. Почти мой тип. Я тяжело вздыхаю и возвращаюсь к своему кофе-через-трубочку. Нет, это унизительно все же. В половине первого я ловлю себя на том, что начинаю засыпать за столом, и медленно заваливаюсь в сторону Максима. Их с Локи бубнеж здорово успокаивает, что правда, я две трети из сказанного не понимаю, но выношу для себя из разговора, что обсуждают они какие-то торговые пути, живность и оружие. — Топай спать, — Наумов ерошит мне волосы на макушке, когда я в очередной раз шлепаюсь виском к нему на плечо. — У тебя был тяжелый день. Шуруй. — Не, — сонно отмахиваюсь, начиная возиться, дабы устроиться удобнее. — Я еще послушаю вас. — А толку? — фыркает Макс. — Все равно ни черта не понимаешь. — Вы так рычите друг на друга, — выдыхаю с легкой полуулыбкой, найдя, наконец, удобную позу. — Почти как настоящая семья. Уютно и успокаивает. — Что с головой у этого ребенка?.. — недоуменно тянет Локи. — Но-но, — как-то непривычно, даже несколько угрожающе тянет Максим. — С головой у него все в порядке. Он спит уже просто. — Ты сам себе противоречишь, — с трудом произношу, теряя окончания слов. — Днем одно говоришь… — постепенно отрубаюсь, и будто с другим миром разговариваю, стоя у скрипучей калитки, ведущей в старый фруктовый сад. Здорово так. Спокойно. Весенний ветерок ерошит волосы. — Так то ж я, — шепчет Наумов над ухом. — Мне можно, — крайне медленно доходит, что волосы не ветерок ерошит. — Локи, мы спать идем, — чуть громче произносит Макс, и я понимаю, что что-то не так. Сон отливной волной стекает. — На пол поставь, — заторможено протестую, пытаясь выбрыкнуться из рук Наумова, но хватка, к сожалению, у него крепкая. — Я сам могу. — Вить, — негромко зовет он, останавливаясь на ступеньках, и улыбается какой-то странной, совершенно несвойственной ему улыбкой, я даже не знаю, как ее назвать, — заткнись и спи, — «Ласковой» — именно так, как бы ненормально это ни звучало. — Ты такой симпатичный, когда не орешь, — один только тембр его голоса действует на меня до странного успокаивающе. — А не орешь ты только когда спишь, — Макс привычно теплый и неестественно умиленный, спокойный даже какой-то, — так что спи. — Ошибаешься, — тяну, чувствуя, как снова постепенно проваливаюсь в дрему. — Во сне я ору чаще. Тепло и уютно. Весенний ветерок скользит по коже. Напитанная влагой трава подо мной мягкая и хрустящая. Сладко пахнет какими-то цветами. Глаза открывать совсем не хочется. Так редко случаются столь спокойные и светлые сны, чтобы без крови, гари и смертей. — Вот так и лежи, — бормочет кто-то над ухом, голос смутно знаком, и я, улыбаясь сквозь сон, на автопилоте тянусь вверх, стремясь обнять за шею обладателя этого голоса. — Такой сонный, теплый… — что он несет?.. — Ты же сам не представляешь, насколько милый, — мне делается смешно и щекотно одновременно; звякает пряжка ремня, шуршит ткань рубашки. — Витя… — теплыми ладонями скользят по бокам, подушечками пальцев очерчивают ребра, влажно, тепло касаются ямочки меж ключиц. — Родной, — волны жара разливаются по телу, отдаваясь сладким томлением, — иди сюда, — меня рывком приподнимают, стаскивая свитер; не сопротивляюсь и какой-то частью сознания понимаю, что глаза открывать не хочется, пусть и стоило бы. — Вот так, — становится прохладнее, где-то поблизости шуршит отброшенная и приземлившаяся ткань, Наумов шепчет еще что-то, чуть слышно, едва различимо, и эти слова кажутся настолько странными, неправильными, смущающими, что я просто отказываюсь их воспринимать. Дурацкий сон. Какой дурацкий… Максим не может говорить такое. Мне — не может. — Наумов, — усилием воли все-таки заставляю себя открыть глаза, чуть сильнее сжимаю пальцы и слышу в ответ недовольный стон, — перестань, — запоздало обнаруживаю, что сминаю в горсти пряди темных волос, но не чувствую этого. — Что ты делаешь? — бормочу сонно, пытаясь оценить ситуацию: я на лопатках, Наумов нависает надо мной, мои щиколотки сомкнуты на его пояснице — гребаные рефлексы. — Раздеваю тебя, — пожимает плечами Макс, мурлыча в самое ухо, — а на что похоже?.. — На издевательство, — отзываюсь глухо. Тело никак не хочет принимать подобающую позу. Наумов слишком теплый и слишком близко. Я кожей чувствую его дыхание и чересчур хорошо помню прикосновения. — Ты спал — спи дальше, — морщится Максим, мгновенно теряя все очарование расслабленного хищника и становясь привычно колючим. — Не, — отмахиваюсь и пытаюсь вывернуться из-под Наумова. — В душ надо. От меня медикаментами тащит. — Вместе пойдем, — утверждает с лукавой ухмылкой, выпрямившись, перехватывает меня чуть выше запястья и рывком вынуждает сесть на постели. — Там… В тумбочке штаны и джемпер, — тяну, широко зевнув, и по привычке собираюсь растереть лицо ладонями, но Макс тормозит меня, перехватывая за запястья. — Прекрати, а то свяжу, — очень серьезно изрекает он, тяжело вздыхает и уходит искать шмотки, а я, чувствуя себя полупьяным, ползу в ванную, отмечая, что брюки жмут немилосердно. Скинуть расстегнутую рубашку не составляет труда, а вот расстегнуть молнию кажется непосильно сложной задачей. Наумов заходит в ванную, как раз когда я, кряхтя и матерясь, стараюсь подцепить собачку непослушными пальцами. — Горе ты мое, — тяжело вздыхает он, отбрасывает скомканное шмотье, притащенное из комнаты, ловит меня за плечо, легко разворачивает и толчком впечатывает лопатками в захлопнувшуюся дверь; пластик неприятно холодит кожу. — Иди сюда, — выдыхает, глядя в глаза, делает шаг, подбираясь ближе, еще ближе, и я, завороженный этим серебристо-лунным взглядом, не понимаю, когда Максим умудряется оказаться вплотную прижатым ко мне. — Ну надо же, — хмыкает, вызывающе улыбаясь, втискивает колено меж моих ног и накрывает стояк теплой ладонью поверх ткани брюк. — А я ведь ничего такого не делал даже, — тянет лукаво, скашивая взгляд вниз. — Дай-ка помогу тебе, — тепло выдыхает в шею, расстегивая молнию, и я все-таки не выдерживаю. Запускаю пальцы в темные волосы на затылке, сжимаю в горсти короткие прядки, несильно оттягиваю назад, вынуждая Наумова немного отстраниться, и, обхватив за шею, впиваюсь поцелуем в чуть припухшие губы. Наумов отвечает с привычной, такой естественной для нас обжигающей страстью и готовностью, что я просто плыву, теряясь в вихре знакомых ощущений, и почти сразу же уступаю инициативу. Только затянувшаяся ранка на его губе начинает кровоточить. Во рту сразу же появляется солоноватый металлический привкус. Макс смеется в поцелуй, прихватывая зубами мою нижнюю губу. Нежную кожу обжигает еле ощутимой болью, и я отстраненно думаю, что наша кровь смешивается в эту самую секунду. Губы начинают гореть, от нехватки кислорода ноют легкие, на внутренней стороне прикрытых век цветная пурга, и мне приходится немного отстраниться, чтобы глотнуть воздуха. Шурша, оседает на пол ткань брюк. До затуманенного мозга крайне медленно доходит простая истина: довольно лыбящийся, полностью одетый Наумов сминает мои ягодицы, запустив ладони под ткань плавок, смотрит на меня дымчатым, немного пьяным взглядом — и от этого смущение волной накатывает. Непорядок. Максима надо срочно раздеть, но руки… Черт. Вот западло. — Чего краснеем, как в школе? — тяжело дыша, интересуется Макс, все же непомерно лукаво ухмыляясь, оглаживает ладонями бока, бедра, и последний элемент моей одежды приземляется у ног, благополучно скинутый. — Разденься, — то ли прошу, то ли требую, и уже тянусь к резинке свитера Наумова, но Максим меня останавливает. — Руки держи при себе, — перехватывает чуть ниже локтей, поочередно касаясь запястий губами, отпускает меня и отступает на полшага назад. — Я сам, — говорит тихо, начиная постепенно скидывать все. С шорохом шмотки медленно оседают на пол, образуя жуткий бардак, а я жадным взглядом скольжу по смуглой коже, расчерченной линиями шрамов, по рваным светлым полоскам от когтей на боку, по тонким росчеркам, оставшимся от острого клинка, и неровным пятнам давно заживших укусов. Наумова хочется касаться, дразнить, чувствуя под пальцами неровность кожи, покрытой рубцами, ощущая сердцебиение под ладонями… И я не успеваю себя тормознуть — тянусь к нему, обнимая правой рукой за шею, черчу на левом плече линии кончиками пальцев, обвожу по контуру шрам, но сам не ощущаю тепла его кожи. — Я же сказал тебе, руки не распускать, — качает головой Макс и, выдохнув, так стремительно подхватывает меня под бедра, что звучное «Бля!» никак не удается удержать. Рефлекторно обхватываю Максима ногами, смыкая щиколотки на пояснице, обнимаю за шею и целую, прижимаясь как можно теснее, вплотную — кожа к коже — чтобы хоть так почувствовать привычный, знакомый жар, чтобы хоть как-то ощутить его всего. Воздуха не хватает, возбуждение горячими импульсами отзывается во всем теле, волной стекая к паху. Стоит почти до боли, и до умопомрачения хочется прижаться теснее, ощутить прикосновение пальцев, губ — чего угодно. В голове практически фантастическая пустота. Думать я уже не могу — только чувствовать. И трения кожи о кожу так издевательски мало, и чужие ладони на бедрах обжигают, и хочется еще ближе, теснее. Хочется уже хоть чего-нибудь. Голова кружится. Перед глазами тьма расцветает пестрыми люминесцентными вспышками. Максим разрывает поцелуй, выдохом обжигает губы, и смотрит, смотрит так… Бля, я тону в этой темной серебристой дымке. Мне до чертиков нравится такой его взгляд — мутный, полупьяный. Обалденный. Весь Наумов обалденный. Полностью. Без остатка. Не вдохнуть нормально, дыхание сбито, сердце бьется где-то в горле. И, пока я силюсь очухаться, пытаясь хоть немного отрезветь, потому что нельзя, блядь, нельзя так дуреть от одного только взгляда, от нескольких прикосновений, Макс перехватывает меня удобнее и тащит в душевую кабинку. Эмаль обжигает холодом босые ступни. От пара и влажности воздуха не продохнуть. Жарко. Как же чертовски жарко, и слишком много всего, и струи воды, льющейся сверху, кажутся слишком горячими. Но Наумов, прижимающийся сзади и впечатывающий меня грудью в матовую стенку кабинки, все равно горячее. Обжигает прикосновениями, опаляет дыханием, прижимается теснее, трется стояком меж ягодиц, надежно удерживая за запястья мои руки, прижимая к полупрозрачному пластику и доводя до одурения невозможностью пошевелиться, коснуться, сделать хоть что-то. Я с ума схожу, плавясь в чужом жаре. От этих ебливых движений возбуждение волнами накрывает, аж яйца поджимаются, и сейчас я готов позволить Наумову сделать все, даже больше, но он ничего такого не делает. Жмется, отирается, покрывает россыпью хаотичных полуукусов плечи, лопатки да услужливо подставленную шею, и, отпустив-таки мои запястья, скользит по телу мыльными ладонями. Пересчитывает ребра подушечками пальцев, оглаживает бока, соскальзывает на бедра, и ничего, черт, ничего не делает больше. А у меня все перед глазами плывет, и дыхание сбивается, и голос дрожит, когда, упираясь ладонями в покрытый конденсатом пластик, оглядываюсь через плечо, шумно выдыхая, и зову: — Максим, — голос хриплый до неузнаваемости. Наумов только мычит неразборчиво что-то в ответ, и прикусывает мне кожу на лопатке. Волна дрожи прокатывается по телу. Давлюсь выдохом и облизываю губы, без того мокрые от воды. От близости крышу сносит. Сгрести воедино расползающиеся мысли, дабы оформить в хоть сколько-то связную речь, кажется непосильно сложной задачей. Но собраться надо, надо, потому что, в противном случае, кто знает, сколько Макс еще будет так издеваться. Иду на крайние меры. — Эй, — звучит совсем не так, как хотелось бы; струи воды, льющейся сверху, мешают нормально дышать. — Ты трахать меня сегодня собираешься? — знал бы он только, чего мне стоит всю язвительность собрать в кучу… — Планируешь так до утра забавляться, или как? — и, да, черт, да! Это производит должный эффект! Наумов стремительно разворачивает меня за плечи, впечатывает лопатками в прохладную стену, лукаво, похабно, абсолютно по-блядски усмехаясь, выдыхает в губы: — Или как, — и плюхается коленями на прохладную эмаль просто у моих ног. Издевательски медленно облизывает покрасневшие припухшие губы, склонив голову набок и скашивая взгляд на меня, жарко выдыхает на кожу чуть правее пупка и несильно прикусывает ее. Я стараюсь выровнять сбитое дыхание и чувствую, как Макс улыбается, но опомниться не успеваю, когда он, хозяйским движением за бедра притянув меня ближе, придерживает член у основания и, коротко лизнув головку, сразу забирает в рот, обхватывая губами. Глухо стону сквозь стиснутые зубы, прикрываю глаза и запрокидываю голову, пряча лицо в сгибе локтя. У меня не так много выдержки, чтобы спокойно смотреть, как растягиваются яркие, припухшие губы Наумова, чтобы наблюдать, как ритмично двигается темноволосая голова, пока ее обладатель губами и языком вытворяет что-то непостижимое, и не запустить пальцы во влажные прядки, притягивая Максима еще ближе, вынуждая взять глубже. Кусаю губы, стараясь заглушить хриплые полустоны, рвущиеся наружу, и дурею от жаркой тесноты его рта, от упругости горячих губ и влажных коротких росчерков языка. Максим свободной рукой сминает правую ягодицу, притягивая меня ближе. Глубоко забирает член в рот, обхватывает плотным кольцом губ, очерчивает головку, оглаживает языком, несильно сжимая в горсти мошонку, подушечками пальцев поглаживает меж ягодиц, и я растекаюсь по стенке, шумно глотая воздух. Перед глазами пуржит. Еще совсем чуть-чуть, еще немного, всего несколько движений, но Наумов выпускает член изо рта, выпрямляется, облизывая губы, делает шаг вперед, прижимаясь еще теснее, и, обхватив широкой ладонью, парой уверенных движений доводит до разрядки нас обоих. На несколько секунд меня просто выносит из реальности, оглушая оргазмом. Все-таки вцепляюсь руками Максиму в плечи, распахивая рот в беззвучном крике, и не слышу ничего. Вообще. Совершенно. Ни шума воды, ни тяжелого сорванного дыхания Наумова. Все тонет в абсолютном беззвучии, а тьма расцветает яркими всполохами. Способность соображать возвращается медленно и крайне неохотно. Обнаруживаю себя на полу душевой кабинки, прислонившимся к плечу почему-то непомерно довольного Макса. Вода по-прежнему хуячит. У меня дрожат руки и колени. По телу еще растекается приятная истома, но вместе с ней чувствуется и усталость, скопившаяся за день. Косясь на Максима, подумываю, что чуть позже, как заживут руки, я отомщу ему сполна, и совсем не сопротивляюсь, ни когда Наумов вытаскивает меня из-под душа, ни когда с горем пополам помогает напялить длиннющую растянутую футболку, доставшуюся от Локи по наследству. Полная прострация. Макс знает, что сейчас может таскать меня, как куклу, и я не стану бухтеть, посему, благополучно пользуясь ситуацией, волочит до спальни. Я не возражаю, хотя его непомерно довольная моська немного тревожит меня. Утром просыпаюсь в абсолютно пустой постели под звучную матерщину Наумова, доносящуюся откуда-то снизу. Как выясняется, не только Локи успел поработать над его руками, но и Браги поупражнялся. И теперь Макс, злой, как сто чертей, выражает свое недовольство горе-парикмахеру, сияя ярко-синими прядками в коротко стриженой шевелюре, а хирург заливисто ржет, наблюдая, как от ярости Максим покрывается красными пятнами. Но Локи тоже можно понять. Контраст изумительный… Признаться честно, все не так плохо, как Наумову кажется. Даже более того — почти мило. Непривычно, конечно, но симпатично. Мне нравятся выстриженные виски и чуть завившиеся более длинные прядки на макушке. Ему идет. Мои пальцы уже не кровоточат вроде, ладони не так ноют, и вечером я сполна мщу Максиму за вчерашнее безобразие. Немного не так, как хотелось бы, из-за некоторого дискомфорта, но, судя по неприлично довольной роже Макса, его все вполне устраивает. Руки заживают постепенно, кожу стягивает, она шелушится, и ее все время хочется обдирать. У Максима процесс регенерации проходит гораздо быстрее, но Наумов все равно морщится, и рычит, и раздражается, надо полагать, от осознания некоторой своей беспомощности. Забавный… Браги потихоньку заканчивает работу над паспортами, а Локи ежедневно берет кровь и подумывает, что пора подправлять нам глаза. Чем больше он об этом думает, тем неуютнее я себя чувствую почему-то. Макс всю неделю ходит задумчивый, погруженный в себя и непривычно рассеянный. Не знаю, что тому причиной, но, полагаю, вероятнее всего, предстоящий путь через седую пургу да пустующие города, а там, если повезет, прибытие в Южно-Сахалинск, прохождение блокпостов, Моро. Самому неприятно размышлять об этом, а если учесть, что Наумов мне не верит… Все еще не верит. Никому не верит на все сто процентов, даже самому себе. Неудивительно, что шастает такой задумчивый и несколько нервный. Он не уверен, что я не передумаю. Если передумаю, ему, наверняка, придется менять планы, а он этого не любит. Только вот я не передумаю — это уже точно. Жаль, не знаю, как в его темноволосую башку вдолбить сию немудреную истину. Конечно, после такой маменьки, как Лада, он заработал патологическое недоверие ко всем людям. Что тут обо всех говорить, если не можешь доверять самому родному, казалось бы, человеку?.. Но я-то не такой, как она! И не знаю, просто не знаю, как это донести до Максима. А мне хочется. На самом деле хочется. Невероятно сильно. Днем Локи сообщает, что завтра нам предстоит решить вопрос с глазами, а после заняться паспортами, поскольку время поджимает. Макс, до этого призраком бродящий по дому, только изрекает что-то нечленораздельное и уползает курить на веранду. Я чувствую, как что-то холодное, смутно напоминающее липкий страх, скользкой змеей сворачивается где-то под ребрами, но молчу. Надо — значит, надо. Ночью, даже не потрудившись завернуться в простыню, Наумов долго стоит у окна, глядя на кружащиеся снежинки сквозь щель меж щитами. Проснувшись от того, что в постели непривычно просторно и прохладно, я переворачиваюсь на живот, сгребаю под себя еле теплую, знакомо пахнущую подушку, и какое-то время наблюдаю за Максом, ни слова не произнося. Почему-то вспоминается рождественская ночь в Томске. — Максим, — решаюсь-таки окликнуть я, но никакой реакции в ответ не получаю. — О чем ты думаешь? — О тринадцатом октября прошлого года, — отзывается Наумов, не поворачиваясь ко мне. — И о том, что наша жизнь могла быть проще. — А что было тринадцатого октября? — хмурюсь, изо всех сил напрягая мозговые извилины, но вспомнить не получается. — Ничего, — качает головой Макс, и в голосе слышна невеселая усмешка. — Это не столь важно. — Да?.. — тяну, выползая из постели и утаскивая за собой одеяло. — А чего ж ты не спишь тогда? — в три широких шага оказываюсь рядом, утыкаюсь носом в плечо и пытаюсь укутать нас обоих в ткань, еще хранящую тепло, но поза весьма неудобная; Наумов фыркает, сжимает в кулаке что-то, блеснувшее в неровном свете, и опускает руку. — Что ты прячешь там? — хмыкаю я, умудрившись-таки завернуть нас обоих в одеяло. — Да так, — качает головой он, — ничего. — Дай посмотрю, — не унимаюсь и тянусь разжать пальцы. — Что у тебя там такое? Опять какую-то дрянь стащил из лаборатории Локи? — Витя, — смеется Максим, выворачиваясь из моего подобия объятий так, что мы оказываемся лицом к лицу, — хорош уже. Там нет ничего интересного, — он пытается увернуться, но я ухитряюсь опять вцепиться в руку. — Макс, — требовательно зову, глядя на него снизу вверх, и он сдается, разжимая пальцы. — Я же сказал, ничего интересного, — ведет плечом, как-то странно, непонятно улыбаясь, пока я пребываю в состоянии легкого охуения. На ладони два одинаковых ровных серебряных кольца. — Черт, — только и могу выдавить из себя я. Это все, на что меня хватает. — Только не ржи, — выдыхает Наумов, отводя взгляд. — И давно это у тебя? — после нескольких секунд тяжелого молчания, решаю полюбопытствовать, кивая на кольца. — С Рождества, — пожимает плечами он, и, мне кажется, смущается. — У меня все не как у людей… Потому… — точно, смущается. — Бля, да не могу я сказать это вслух! — Оригинальный способ сделать предложение, — хмыкаю, пару раз даже кивнув понимающе; Макс молчит, опустив голову, и снова сжимает кулак. — Э! — возмущенно заявляю, пытаясь разжать его пальцы. — Я еще не сказал ничего даже! — Говорить необязательно, — невесело усмехается Наумов. — Я прекрасно тебя понимаю, так что… — Заткнись и отдай мне это гребаное кольцо! — перебиваю, пока он не перешел в фазу «Ах, какой я херовый», а то с него станется. — Что? — у Максима такой вид, будто ведро холодной воды на голову прилетело. В непривычно низком и хриплом голосе сквозит неверие. — Отдай. Чертово. Кольцо, — крайне раздельно произношу, надеясь, что до него дойдет. — Я согласен, — тяжело выдыхаю, стараясь не сорваться на смех; ситуация кажется просто в высшей степени дурацкой, ну не может это происходить с нами. — Не сейчас, конечно, после Южно-Сахалинска, когда все это закончится, но, черт, Наумов, я согласен, — не сорваться все-таки не получается. — Да иди… — Максим, кажется, близок к взрыву мозга. — Отдай кольцо! — не прекращая ржать, выдавливаю из себя я. — Одно из них мое! — Забудь, — отмахивается Макс. — Дурацкая, несмешная шутка, — и пытается как-то протиснуться по стеночке, но я ему не позволяю. — Отдай, — требую крайне серьезно, моментально прекратив ржать, и впечатываю ладони в стену по обе стороны от его лица; одеяло с шорохом падает на пол. — Сказал же, я согласен, — теперь неприлично громко и несколько нервно ржать начинает уже Наумов, по-детски запрокидывая голову. — Ша, придурок, ты ребят разбудишь, — шепчу, и сам тихо посмеиваюсь, зажимая ему рот ладонью. — Ш-ш, все, прекрати истерику. — Так ты серьезно? — тяжело выдыхает он, когда я убираю руку. — Серьезнее не бывает, — киваю и коротко целую его в губы. — Где мое кольцо? — Наумов как-то странно смотрит на меня, разжимая ладонь. — Почти впору, — сообщаю, выбрав то, что поменьше, и тут же водружаю на безымянный палец левой руки. — Что с тобой? — забираю второе и надеваю на палец основательно тормозящему Максиму. — Земля вызывает Наумова. Прием. — Витя… — тянет он, и вот эта улыбка, появившаяся на его губах, меня несколько напрягает, — а ну иди сюда! Мы с диким ржанием заваливаемся на кровать, и я даже слышу приглушенную ругань Локи, доносящуюся откуда-то извне, но сейчас как-то не до того. Утром злой, не выспавшийся, крайне недовольный жизнью хирург готовит нас к предстоящей процедуре. Вернее, первым готовит меня, но Наумов нарезает круги поблизости, косится, поминутно спрашивает, чем помочь, и выглядит весьма обеспокоенным. А я спокоен. А мне все похуй. Может, это действует морфий и еще какая-то неведомая дрянь, которую Локи услужливо вкатил, а может, мне просто хорошо — я не знаю, но действительно спокойно. Спокойно, когда хирург фиксирует голову, закрепляет ремни на щиколотках и запястьях, спокойно, когда он выгоняет из помещения злобно матерящегося, шипящего ругательства на жуткой смеси русского и венианского, нервного Максима. Я даже успеваю крикнуть вслед Наумову, что все будет хорошо, прежде чем с шипением закрывается дверь, вспыхнувший надо мной, яркий свет слепит глаза, доктор, возясь у капельницы, произносит: — Все будет в порядке, крошка, — и я погружаюсь в темноту. Практически мгновенно, словно выключателем щелкнули. Просто выпадаю из реальности на какое-то время. Мне снятся высокие сосны, шумящие хвоей, щетинящейся под порывами ветра. Снятся пятнистые тени на лесной дороге, бревенчатый двухэтажный дом на берегу пруда, какая-то незнакомая, явно нездоровая женщина, укутанная пледом, в кресле-качалке устроившаяся на веранде, и Макс. Я только по ощущениям и слабому сходству понимаю, что это он. Ему, наверное, лет тринадцать. У него растрепанные волосы, едва доходящие до лопаток, печальная улыбка и карие глаза. И он сидит на ветке ивы, болтыхая в воде босыми ногами, а я стою на берегу и хочу обнять его, хочу сказать, что все у нас будет хорошо, что мы справимся, но сам в это не верю. Хочется защитить его, уберечь от всего, но мне самому всего тринадцать, и я не знаю, как это сделать. На душе мерзко. И обидно до слез. Пробуждение приносит фантастические ощущения… Во-первых, завязанные глаза болят так, что это отдается пульсацией в башке. И чешутся. Сука, как они чешутся! — Не чесать! — рявкает Локи, и я сразу узнаю его по голосу. — Повязку без меня не снимать! — Не ори на него! — шипит Максим; матрац рядом со мной прогибается. — Вить, не трогай, — Наумов ловит меня за запястья, вынуждая убрать руки от бинтов. — Очень плохо? — какой у него голос… — Воды, может? — Меня тошнит, — и это — во-вторых. В-третьих, язык заплетается, но это — меньшая из моих бед. — Это скоро пройдет, — убеждает хирург, зачем-то проверяя мой пульс. — Просто полежи спокойно. — Холодно, — что, собственно, в-четвертых. Меня колотит как в лихорадке. — Отдыхай, — шепчет Макс, укутывая меня в одеяло. — Скоро все пройдет, — касается моего лба сухими губами и, судя по звукам, вместе с Локи покидает комнату. — Вколи ему что-нибудь! — я слышу голос Наумова как через плотный слой ваты. — Я знаю, у тебя есть! Он же… Бля! Ты понимаешь, что к вечеру станет хуже?! — Ты это мне говоришь?! — рычит доктор в ответ. — Хуже станет в любом случае! А у меня нет ничего, и ты бы лучше о себе подумал, придурок! Хуже действительно становится, когда, спустя какое-то время, кажущееся мне вечностью, Локи и Браги притаскивают в комнату бессознательного Максима. А когда доктор снимает повязку с моих глаз, делается вообще дурно, потому что Наумов, непривычно бледный, настолько, что кожа по цвету почти сливается с повязкой, морщится, скрежещет зубами и глухо, очень нелестно поминает чью-то мать, комкая в пальцах край простыни. Глаза все еще чешутся, башка болит, в ушах все громче и громче шумит вертушкой, я чувствую, что постепенно повышается температура, но все это терпимо, а вот смотреть на скрежещущего зубами Макса — это гораздо больнее. Ночь мы переживаем с трудом. Максим глухо стонет, лупит ладонями по матрацу и ногтями скребет простыни. Спустя положенное время, когда хирург снимает бинты, лучше Наумову не делается. Температура у него, как понимаю, переваливает за сорок два. Он просто загибается, клубком свернувшись на кровати, пока Локи с аптечкой мечется вокруг него. — Кричи, — говорит доктор после третьей инъекции, вынуждая Макса согнуть руку в локте. — Просто кричи, упрямый ты чертов придурок. Станет легче. — Просто отъебись, — едва узнаваемо шипит дрожащий Максим, уткнувшись лбом в мое бедро. — Мне и так легко. И меня самого трясет всего, оттого что сделать ничего не могу, помочь ничем не могу. Чувствую себя как в том сне, и понимаю, что завыть вслух хочется. Просто завыть. Но я не имею права. Под утро температура спадает и Наумов засыпает, а я так и сижу среди смятых простыней, продолжая обнимать его, пока Локи, измученный и бледный, спустя пару часов, не вытаскивает меня пить кофе. Максим не стонет больше, не мечется и не просыпается, когда выбираюсь, потому решаю, что можно оставить его одного на какое-то время. — Учи, — говорит Браги, протягивая мне планшет. — Теперь это ты, — на экране открытое досье с моей фотографией. — Сегодня вечером позаботимся о паспортах. Штрих-коды через несколько дней перебьем. Ты хоть свой новый идентификационный номер и имя запомни. Может пригодиться. — Э-эм… — тяну, бегло просматривая текст, и, машинально найдя на столе чашку кофе, заботливо пододвинутую Локи, делаю несколько глотков. — Здесь написано, что я состою в браке. — Тебя что-то не устраивает? — хмыкает Браги. — Не, — качаю головой и делаю очередной глоток. — А где счастливая супруга? — Счастливый супруг, он же твой коллега, сейчас, к счастью, мирно спит, наконец-то, угомонившись, — тяжело вздыхает док. — А счастливый супруг знает, что он счастливый? — скептически хмыкаю я, косясь на хакера. — Он же грохнет тебя, если сей факт выяснится только после активизации нового паспорта. — Супруг знает не только это, но и то, что ему двадцать пять лет, у него степень магистра, аллергия на пыль, и в прошлом шесть переломов, — пожимает плечами Браги, с улыбкой глядя на меня. — Мы все обсудили. — Думаю, переломов у него было больше, — тяжело вздыхаю я. — Ну, надо же было мне чем-то все это заполнять, — хакер изображает непонятную гримасу и принимается за свою овсянку. Наумов очухивается после полудня, и чувствует себя уже значительно лучше. Выглядит, кстати, тоже. Это успокаивает и по-своему радует меня. Я так и отрубаюсь с планшетом в руках, чувствуя, как разом наваливается вся усталость и отпускает нервное напряжение бессонной ночи. С паспортами получается все гораздо легче и проще, чем в прошлый раз. Может, потому что этим занимается профессиональный хирург, а может, потому что теперь я к подобному отношусь иначе. Да, немного больно, конечно, но бывало ведь и больнее. И вообще, боль — это всего лишь доказательство того, что ты еще жив. Да, кровь, медленно вытекая, пачкает нержавеющую поверхность стола, пока Локи, шипя ругательства на незнакомом языке, возится с пластиной идентификатора, но это всего лишь кровь. Наумов сминает под пальцами ткань моего свитера, стоя за спиной и, по всем показателям выходит, чувствует себя гораздо хуже, чем я. Знакомый сладковатый запах слишком сильный, он, мешаясь со спиртовым и солоновато-металлическим, насквозь пропитывает помещение, въедаясь в стены. Кроме того, я слишком хорошо слышу учащенное сердцебиение, а это противоестественно для Максима. — Потерпи еще немного, — просит он, когда я шиплю, глядя, как Локи штопает запястье. В последнее время вся чертова заботливость, до сих пор тщательно скрываемая Наумовым, так и прет, вырываясь наружу мощным потоком и снося все плотины самоконтроля Макса к ебеням. Нет, это по-своему радует, даже нравится мне, можно сказать, но и напрягает немного. Потому что… Я, черт возьми, не хрустальный, и не хочу быть его слабым местом! Не хочу быть обузой. Я хочу быть равным. И потому носиться со мной не надо. — Наумов, все нормально, — спешу заверить, запрокидывая голову и встречая взгляд дымчато-серых глаз. — Это всего лишь малю-у-сенькая ранка, — улыбка получается как-то сама собой. — Может, тебе валерьянки? — участливо интересуется хирург, вскидывая голову и глядя на Максима. — Локи, — недобро сощурившись, зовет тот, и в голосе звенит металл, — завязывай изгаляться. — Хорошо, — легко, покладисто и очень спокойно соглашается доктор; уж не знаю, чего ему это стоит. — А ты отвали на расстояние трех метров — минимум! — и не стой над душой! — а вот теперь все раздражение, так долго сдерживаемое, вырывается наружу. — Я не могу так работать! Пшел прочь, сел в углу и заткнулся! И не смотри на меня волком! Не страшно! — Ладно, ладно, — ворчит Наумов, разжимая пальцы на моих плечах. — Ухожу я, ухожу. Орать-то зачем?.. Локи глубоко вдыхает, выдыхает, шевелит пальцами, затянутыми в белые стерильные перчатки, перепачканные кровью, мило улыбается и, глядя на меня, спокойно произносит: — Извини. Работаем дальше. Закончив с запястьем, обработав швы и наложив повязку, доктор, видимо, во избежание подобной ситуации, сразу же выставляет меня прочь, так что даже возразить не успеваю, когда дверь с шипением захлопывается перед носом. Ничего не поделаешь. Дожидаюсь их, за чашкой кофе обсуждая с Браги особенности местной фауны. Все заживает постепенно, и чешется. Как оно, падла, чешется! Мне хочется клочками отдирать заскорузлую корку, и всякий раз, как я пытаюсь это сделать, получаю от Локи по пальцам. Наумов периодически лижет рану на своем запястье, и даже не замечает, что делает это, когда просматривает карты, просчитывает что-то или изучает досье. Хирург беснуется, замечая, конечно, но лупить Максима по пальцам или по губам не рискует. Макс начинает вести себя еще более странно по отношению ко мне, хотя, казалось бы, куда более… Он периодически норовит затащить меня на колени, а когда это удается-таки, может часами сидеть, просматривая карты, и ни звука не издавать, пока я не делаю попыток поползновения к тому, чтобы слинять. Еще, как выясняется, Наумов любит подкрадываться, что удается ему очень неплохо — наверное, инстинкты хищника сказываются. Сгребает меня в объятия, тычется кончиком носа в загривок, и может молча так стоять от нескольких минут до получаса. Не то, чтобы я был совсем уж против, но это смущает, очень смущает, особенно, если происходит на виду у Локи или Браги. Но, ладно уж, не возражаю и безропотно сношу все эти выходки, считая подобное приемлемой платой за то, что Максим стал в разы меньше хамить, язвить, ехидничать и плеваться ядом любым иным образом, во всяком случае, по отношению ко мне. Нет, я прекрасно понимаю, что Наумову нужен тактильный контакт. Но, е-мое, всему должен быть какой-то предел. Кроме того, Максим слишком долго и упорно примерял на себя образ конченого мудака, стараясь этому образу, по возможности, соответствовать. Я не могу так просто взять и перестроиться, только потому, что Наумов решил, будто хватит с него. Почему он так решил, что стало тому причиной — для меня загадка. Что, черт возьми?! Когда наступил этот переломный момент, и что-то щелкнуло в его темноволосой башке?.. Когда это произошло? Еще в Томске? В промерзлом вагоне поезда, по дороге сюда, когда Макс готов был сдохнуть у меня на руках? Тем утром на веранде этого дома, или когда я взял с ладони Наумова кольцо, которое сейчас верчу на пальце?.. Не понимаю. Я просто не понимаю, и, вероятнее всего, не смогу понять никогда. Перебивание штрих-кодов оказывается самой простой и, по сравнению с предыдущими, безболезненной процедурой. Слегка покалывает и жжет кожу только в самом начале. Браги тараторит, не умолкая ни на минуту, возможно, потому я не могу сконцентрироваться на ощущениях. Наумов вообще переносит все это крайне спокойно, будучи, очевидно, погруженным в мысли о предстоящей дороге. Вечером, когда рюкзаки уже собраны, оружие проверенно, карты просмотрены, выстиранные шмотки готовы, мы все мирно ужинаем на кухне, и Макс с Локи в кой-то веки не спорит, хирург выдает с тяжелым вздохом: — Мне не хочется отпускать вас сейчас, крошки, — он тяжко вздыхает еще раз, без энтузиазма принимаясь копать вилкой в своем салате. — Погода в ближайшие дни обещает испортиться, да и запястья у вас еще не зажили полностью. — Локи, — начинает Наумов тоном терпеливого воспитателя младших классов, — я тебе благодарен безмерно, конечно, как за помощь, так и за гостеприимство, но нам больше нет смысла оставаться здесь. Наколки скоро заживут, погода пока нормальная, да и к тебе, насколько я знаю, в ближайшее время должны пожаловать поставщики, а за ними и новый клиент. Нам не стоит встречаться ни с кем из них. Я не хочу доставлять тебе неприятности. Для всех лучше будет, если мы уйдем завтра с рассветом. — У меня дурное предчувствие, — глухо сообщает хирург, накручивая на палец светлый локон. — Не знаю, как объяснить это, крошка, но на душе неспокойно. — Послушай, — по выражению лица Максима невозможно не понять, как тяжело ему дается это абсолютное спокойствие, — ты же прекрасно знаешь, что нам нужно пересечься с группой Артура, и, чтобы это удалось, необходимо выдвинуться не позже завтрашнего утра. Если все сложится, так будет проще, и мы, возможно, избежим нежелательного внимания со стороны фараонов. Все будет путем, — подмигивает он, улыбаясь одними уголками губ. — Вы здорово помогли нам, так что все будет хорошо. Когда-нибудь мы еще обязательно встретимся, надеюсь, при более приятных обстоятельствах, и вчетвером поржем над всей этой ситуацией. Тебе не стоит волноваться. — У меня такое чувство, что живыми я вижу вас в последний раз, — хрипло произносит Локи, отодвигая тарелку и выбираясь из-за стола. — Страшное чувство, — говорит он, замирая возле окна, повернувшись к нам спиной, и закуривает. — Последний раз такое было, когда мы с Сетом в тот вечер за столом сидели. Меня колотить от этого начинает. — Локи, — негромко зовет Браги, покидая свое место, и, плеснув в стакан какой-то мутноватой коричневой настойки, протягивает его хирургу. — Полно тебе, — он несильно сжимает свободной рукой хрупкое плечо поверх алой ткани свитера. — Мак прав, как ни посмотри. Им нет смысла задерживаться. Как-никак, а с группой Артура будет проще попасть в город. Среди его ребят они не привлекут столько внимания, сколько если бы путешествовали вдвоем. — Да знаю я, — тяжело вздыхает Локи, на миг накрывая его руку своей ладонью. — Знаю. Просто мне неспокойно. Ладно, порядок, — мотает головой, раздавливая сигарету в пепельнице. — Отдай стакан. Сейчас отпустит. Ночью Наумов ворочается, бездумно пялится в темную стену, жмется ко мне и долго не может уснуть. В половине второго я не выдерживаю и решаю прекратить эти его бессмысленные копошения. Перехватываю Макса за руку чуть ниже локтя, опрокидываю на лопатки и, под глухую матерщину, решительно подавшись вперед, оказываюсь поверх его бедер, упираясь коленями в простыню. — Что происходит, Максим? — крайне серьезно спрашиваю, сквозь тьму вглядываясь в мерцающие лунные глаза. — Я не знаю, — тяжело выдыхает он, откидываясь на подушку. — Просто… Да херня какая-то! — мотает головой и, пользуясь тем, что я ослабил хватку, полностью высвобождает руку, запуская пальцы мне под футболку. — Это все Локи нагнетает, разводя панику. Такого раньше не бывало. Иди сюда, — шумно выдыхает сквозь зубы, устраивается удобнее и, сцепив пальцы замком на моей пояснице, вынуждает склониться ниже, полностью лечь, чтобы грудью к груди. — Мне как-то… — задумывается ненадолго, болезненно морщится и отводит взгляд. — Непривычно. — Это называется «Беспокойство», — негромко сообщаю, не успев вовремя тормознуть себя, и чувствую, как часто-часто бьется сердце Максима. — Черт, Вить, я в курсе, как это называется! — псешит он, снова морщится, выдыхает рвано, запуская пальцы в прядки волос у меня на затылке. — Прости. Не знаю, как это объяснить, но мне не хочется в Южно-Сахалинск. До зубного скрежета. Как будто… Все чертов Локи со своим неврозом. — Все будет хорошо, Макс, — твердо произношу, стараясь, чтобы это прозвучало как можно убедительнее. — Мы же вместе. — Да, — кивает Наумов, прикрывая глаза и машинально облизывая губы. — Вместе. Утром Локи и Браги выходят на веранду провожать нас. Солнце только-только начинает окрашивать горизонт в приятный розоватый цвет и слабо золотит снег, разгоняя полумрак, оставшийся с ночи. Я глубоко вдыхаю, глядя в светлеющее небо, поправляю лямку рюкзака и думаю, что нам предстоит долгая дорога. — Мое почтение Артуру, — говорит Локи, обнимая нас на прощание. — Счастливого пути, крошки, — как-то грустно улыбается он, разрешая Браги накинуть куртку на плечи. Ветер срывает с ветвей деревьев сухой снег, сияющий в лучах восходящего солнца. Когда мы с Наумовым успеваем отойти достаточно далеко, позволяю себе в последний раз оглянуться и, глядя сквозь искристую дымку на силуэты ребят, застывших на веранде, я почему-то думаю, что сегодня действительно вижу их в последний раз.