Забыть - чтобы вспомнить

Елки щетинятся обледеневшей хвоей. Ветер завывает в ветвях деревьев, таскает серый пух со снежинками, кружит и уносит вдаль. Мерзко каркая, воронье черными пятнами кружится на фоне свинцово-серого низкого неба. — Привал, — решительно заявляю я, плюхаясь просто в снег около проржавевшего облезлого указателя с наполовину стершимся названием какого-то городка. К указателю этому мы выходим уже в третий раз, и, учитывая некоторые обстоятельства, сей факт несколько бесит меня. Лады, пиздеж, здорово бесит. — Я думаю, теперь стоит свернуть налево, — выдыхает Макс, плюхаясь в снег рядом. — Мы из графика выбиваемся. — Я думаю, это потому, что вы маршрут хуй пойми, как прокладывали, — не могу не съязвить, хоть и понимаю умом, что сейчас лучше бы помолчать. — А еще потому, что ты срезать решил. — Ага, — очень понимающе кивает Наумов, недобро скалясь. — То есть ты опять во всем винишь меня. — Я ни в чем тебя не виню, — тяжело выдыхаю и принимаюсь зубами стягивать перчатку, свободной рукой пытаясь нашарить в кармане сигареты. — Просто… Как бы тебе объяснить?.. — прикуриваю и откидываюсь назад, упираясь затылком в указатель. — Проложил маршрут — следуй ему! — лучше бы не орать, намного лучше, но теперь уже поздно задумываться на сей счет. — Нехуй шастать где не попадя! Карта тебе на что? — Ты сейчас пытаешься учить меня? — скептически изгибает бровь Максим. — Ты? Меня? — ему почти удается проглотить глухой смешок. — Не думал, что этот день когда-нибудь наступит. И не думаешь же ты, что я стану тебя слушать, когда дело касается подобных вопросов?.. — Думаю! — то ли стресс, холод и усталость так сказываются, то ли еще что, но смолчать не получается. — А знаешь почему? Потому что хоть кто-то из нас двоих должен периодически думать! — подскакиваю и наматываю круг по полянке. — Что-то мне подсказывает, что сейчас ты думать неспособен в принципе! — бля, напрасно, ой, как напрасно… Витя, заткнись, пока не поздно. — Это еще почему? — Наумов прикуривает, скашивает на меня взгляд и неестественно счастливо скалится во все двадцать восемь зубов. — Потому что… — тяжело выдыхаю и затаптываю окурок в снег. — Бля! Мне кажется, ты в последнее время вообще неспособен думать и вести себя адекватно. У тебя, после приезда к Локи, мозги, на хуй, отказали! — все, несет, не остановиться уже. — Я не знаю, что с тобой произошло, но, вместе с осыпавшейся броней, ты и остатки здравого смысла проебал! Ты расслабился, Наумов, — заявляю уверенно, хотя в глубине души понятия не имею, откуда слова берутся; это будто не я говорю, будто кто-то другой, но заткнуться никак не получается. — Не можешь сконцентрироваться, не можешь собраться! Ты перестал чувствовать опасность, что многое значит! Ты не замечаешь этого за собой! — Наумов молча смотрит на меня, склонив голову набок и сделав морду кирпичом; бесит, как же непередаваемо бесит, знал бы кто! — Вообще нихуя не замечаешь вокруг, кроме меня — и это нихера не радует! Это пугает, потому что стоит один раз облажаться, оступиться где-то — и нам пиздец. Я старался на это не обращать внимания, надеялся, что оно пройдет, но, нет, нихуя не проходит, только усугубляется, — умолкаю на секунду, дабы глотнуть холодного воздуха. — И ты не слушаешь меня, просто отказываешься слушать, хотя, из нас двоих, я — самый адекватный на данный момент, — вроде даже лучше немного становится, раздражение отступает постепенно, но только для того, чтобы накатить с новой силой. — И все бы ничего, и я бы, может, даже перетерпел эти твои приступы мальчишеского дебилизма молча, но, еб твою мать, ты мою спину прикрываешь, как и я прикрываю твою! А у тебя, помимо того, что концентрация к ебеням улетела, еще и топографический кретинизм прогрессирует теперь! Ура, товарищи, ура! — излишне громко и наигранно радостно заявляю, наматывая очередной круг и останавливаясь напротив Макса. — Докатились, блядь! Ты теперь нихуя не понимаешь, когда расслабиться можно, думая о всякой хуйне, а когда надо собраться! До тебя тупо не доходит! Когда мы в пути или в бою — мы напарники! Напарники, понимаешь?! — его абсолютно спокойное выражение лица выводит из состояния равновесия окончательно; я просто не могу определить, доходит до него или нет. — Тот факт, что мы трахаемся периодически, этого не меняет! Я нихера не хочу становиться твоей слабостью! Ты нужен мне сильным! Сильным, понимаешь?! И перестань, мать твою, постоянно пялиться на меня! Я все время чувствую твой взгляд, прожигающий лопатки! — глубоко вдыхаю, выдыхаю, ощущая, как волны раздражения постепенно откатывают, и только теперь сознание начинает проясняться. Бля… Что я тут нес?.. А я ли нес вообще? — Ты закончил? — с непомерно теплой, какой-то всепрощающей улыбкой негромко интересуется Максим, глядя на меня снизу вверх, и тушит окурок в снегу. — А?.. — от его реакции, признаться честно, я теряюсь. То есть… Это все? Вот так? Все? А как же?.. Блядь, да он вообще слышал то, о чем я говорил?! — Смеркается… — задумчиво замечает Наумов. — Надо найти, где переночевать сегодня. — И это все? — решаю озвучить терзающий меня вопрос. — Все, что ты можешь сказать? Ты… — от удивления и возмущения даже дыхание сбивается, а может, от недавнего ора — кто знает. — Почему ты так спокоен?.. — А чего ты ожидал, Князь? — склоняет голову набок Максим, продолжая все так же улыбаться. — Ждал, что я начну отрицать? Так я не вижу смысла отрицать очевидное. Рассчитывал, что спорить буду, стану орать в ответ? А зачем?.. Ты проорался, ты успокоился, тебе полегчало — это самое главное. А я просто молча соглашусь со всем вышесказанным, если ты сам считаешь, что прав. — Вот! — не выдерживаю я. — Вот об этом и шла речь! Ты… — щелкаю пальцами, тщетно пытаясь подобрать выражение. — Ты другой, Макс, — на выдохе произношу, раздосадовано качая головой. — Даже предположить не мог, что когда-то скажу нечто подобное, но, в некотором смысле, ты мне нравился больше, пока ненавидел меня. — Ты дурак, Витя, — криво усмехается Наумов. — Я разве когда-то ненавидел тебя?.. Ты хоть представляешь себе, как это охуенно непросто — любить человека из другого мира, прекрасно понимая, что он нихуя не поймет тебя, никогда, потому что вы разные, и ваши миры не должны пересекаться, иначе это погубит вас обоих? — невесело, даже болезненно как-то улыбается он, но говорит абсолютно спокойно. — Представляешь, скольких усилий стоит удержать все эти гребаные чувства и убедить того, другого, что, в лучшем случае, их просто нет, потому что для вас обоих это — самый оптимальный вариант, если уж жизнь так сложилась, что вы постоянно вместе, и забежать куда-то теперь больше не получается? Это как ежедневно на горло себе наступать, — фыркает с кривой усмешкой, машинально облизывая пересохшие губы. — Даже хуже. Оно никуда не девается, просто накапливается и накапливается постепенно, — ведет плечом и на миг прикрывает глаза. — Пока еще можешь, ты стараешься держать себя в руках, но однажды понимаешь, что это сильнее тебя, и ты неспособен бороться, особенно, если наблюдаешь, как тот, ради кого, собственно, борешься, каждый день меняется, находясь рядом с тобой. Когда ебаное чувство противоречия раздирает тебя на части, и ты не знаешь, радоваться этим переменам, или огорчаться. А когда осознаешь, что тот, к кому эти чувства испытываешь, совсем даже не против… — выдыхает облачко пара в морозный воздух, и улыбается совсем другой, теплой какой-то улыбкой. — Вить, от этого ебануться можно. И вот я ебанулся, — заявляет абсолютно спокойно, разводя руками. — Еще тогда, когда увидел тебя в салоне машины Олега, уже знал, что все это херово закончится, — прикусывает губу, в секунды грустнеет и молчит какое-то время. — Люблю тебя. Прости, — говорит так виновато, что мне тошно делается. — Вставай, — устало выдыхаю, машинально качая головой, и протягиваю ему руку. — Совсем скоро стемнеет. Пойдем отсюда. — Вить… — Наумов смотрит на меня как-то странно, и я не могу понять, о чем думает. — Макс, поднимайся, — перехватываю его за запястье и рывком вынуждаю встать на ноги. — Я не должен был орать на тебя. Не знаю, что на меня нашло. — Есаул, — криво усмехаясь, пожимает плечами он. — Что? — искренне недоумеваю я. — Есаул на тебя нашел, — говорит так, будто подобное — нормальное явление. — Но в этом нет ничего плохого. Его… — запинается и морщится. — Черт. Твои слова не лишены здравого смысла. Это все действительно может паскудно закончиться. Если бы речь шла только обо мне, можно было бы и проигнорировать. Но мы практически в равной степени зависим друг от друга, и я в ответе за тебя, потому все учту и постараюсь сосредоточиться. — Господи, Макс, — тяну обреченно, возводя взгляд к хмурому небу. — Хватит. Погнали уже. Сухой снег скрипит, проседая под подошвами ботинок. Свист ветра мешается с карканьем голодного воронья и далеким волчьим воем. Сумерки медленно спускаются на лес, окутанный искристо-белой дымкой. К ночи холодает. Наумов бодро топит впереди, а я ползу за ним, бездумно глядя по сторонам. Я тоже хорош. Ору на него, а сам недалеко ушел. Но, по крайней мере, мне хоть крышу не так сносит, как ему, что не может не радовать. — …ть, — отзвуки голоса еле слышны. — Вить! — Максим буквально гаркает, и это возвращает меня в реальность. — А?.. — как оказывается, слишком резко возвращает. Я не совсем понимаю, чего он. — Ты слышишь? — Наумов поворачивается ко мне и, принюхавшись, смотрит куда-то в еловые заросли. — Кровью пахнет, — я тоже принюхиваюсь. — Зомбари? — Рано еще, — качает головой Макс, присаживаясь на корточки и разгребая снег у ног. — Другие, но и они не лучше. — Другие? — скептически хмыкаю я, глядя, как он прикладывает ладонь к промерзлой земле. Вой становится громче, и теперь звучит, кажется, совсем близко. — Восемь, может, десять, — хмурится Максим. — Шевелиться надо. Перчатки надень и капюшон. И куртку нормально застегни. Будем надеяться, они не увидят. — Волки, — не спрашиваю — утверждаю. — Они учуют. — Эти — нет, — качает головой он, подтягивая собачку молнии моей куртки. — С чутьем у них не особо, зато зрение интересное. Они по теплу засекают свой будущий обед. Так-то мы попасться не должны, но мордаху лучше спрячь. Здесь неподалеку должна быть заброшенная база, давай пошевелимся. В город все равно до темноты не успеть. Мы припускаемся вперед меж елок по старой заросшей дороге. Бегать по снегу пиздецово нелегко, но тот факт, что стая волков где-то совсем близко, буквально дышит нам в спины, здорово придает сил, да и желание выбраться из леса до темноты неплохо подогревает. Елки, кусты боярышника и березы сливаются перед глазами в размытые серо-черные пятна, дыхалки не хватает, на краю сознания мелькает мысль, что надо бросать курить, и гаснет, как только мы выскакиваем на поляну у обрыва. — Ну, и куда дальше? — тяжело дыша, интересуюсь я, поправляя лямку рюкзака. — Где твоя база? — волки воют совсем рядом. Свист ветра мешается с характерным скрипом, где-то неподалеку что-то монотонно лязгает. — Там, — Наумов кивает вниз — на замерзшее озеро, окруженное заснеженными елками, и какое-то небольшое строение на островке, расположенном среди льда. — Спускаемся. — И это база?! — не могу не возмутиться я. — Да это сарай какой-то среди леса! — Князев, заткни хайло и шевели жопой! — рявкает Максим, перехватывая меня за запястье, и тащит вниз по склону, а я абсолютно иррационально, в подобной ситуации, счастливо скалюсь, потому что, да, да, черт, вот таким Наумов мне нравится больше! Вот таким он привычнее. Подошвы скользят, ледяная корка трескается, и мы проваливаемся в снег чуть ли не по колено. Уцепиться не за что, кругом только камни да обледенелые чахлые кусты. Мороз обжигает — не вдохнуть нормально. Сердце колотится где-то в легких, а когда, почти добравшись до ближайших сосен, я останавливаюсь, чтобы отдышаться, оглядываюсь и вижу темные волчьи силуэты на поляне над обрывом, оно и вовсе пропускает удар. — Наумов, — зову негромко, не узнавая голоса и не понимая, почему не могу пошевелиться. — Оглянись, — стая медленно спускается по склону небольшими темными пятнами на фоне белого снежного покрова. — Нам пиздец, — Максим тормозит, резко оборачивается и в два прыжка оказывается радом со мной. — Бога ради, Вить, это всего лишь хищники! — раздраженно бросает он, перехватывает меня за запястье и тащит за собой. — Такие же, как ты и я! Заткнись и топи! — Они сожрут нас, — с трудом произношу, стараясь выровнять сбитое дыхание, но за Наумовым чудом поспеваю. — Не оглядывайся — и не сожрут, — Макс явно злится, пыхтит под нос сдавленным матом и, уверенно шагнув вперед, утаскивает меня на лед, присыпанный тонким слоем снега. — За мной, — размыкает кольцо пальцев на моем запястье и делает первый шаг. — И осторожно. След в след. — Так морозы же, — не могу не заметить, хотя и делаю, как сказано, — он не должен треснуть. — Именно, Витя, морозы, — не оглядываясь, тяжело выдыхает Наумов. Холодом обжигает харю, снег под ногами скрипит, и, мне кажется, что-то тихо потрескивает, но, стараясь не придавать этому значения, не думать, не анализировать, я следую за Максимом. Когда до островка остается метров сорок, может, чуть больше, внутри что-то обрывается. Будто застывает, моментально покрываясь инеем. Мне не надо оборачиваться, чтобы знать: стая ступила на лед — и тихий треск, далеко разносящийся в морозном воздухе, не сулит нам ничего хорошего. — Бегом! — рявкаю я, срываясь вслед, чтобы нагнать Макса, а где-то в сознании мелькает мысль, что слишком поздно, звери быстрее людей, сильнее, и прыгают дальше. Вся стая весит прилично. Даже если они не сожрут нас, то точно утопят, и сами утонут вместе с нами. Радует уже то, что Наумову хватает здравого смысла не остановиться, не обернуться, а хотя бы раз в жизни молча подчиниться. Лед трещит под ногами, глухое рычание все ближе, дыхание сбито, и я знаю, точно знаю, что не успею уйти. Вот тут-то мне и пиздец настанет. Только бы Макс успел. Мысль, такая простая и правильная, снисходит, как озарение. Резко останавливаюсь и круто разворачиваюсь, что на льду да с грузом получается чертовски паршиво. Роняю рюкзак в снег, стягиваю перчатки и отбрасываю к ногам. Руки сами тянутся к ножнам на бедрах. В голове в одночасье становится восхитительно пусто. Ни одной мысли, ни единой. Так правильно, так привычно. Рычащая скалящаяся стая совсем близко. Совсем чуть-чуть. Счет на секунды. Вязь на клинках вспыхивает лазурным светом. В голове обратный отсчет, как перед стартом. Я еще успеваю услышать: — Князь! — и все. Мозги отключатся. Остаются только рефлексы да инстинкты. Я полностью отпускаю себя, и не понимаю, что происходит, не соображаю. Металл быстро нагревается в ладонях. Зверье черно-серыми вспышками мелькает в сгущающихся сумерках. Шерсть под пальцами не мягкая — холодной коркой покрыта. Псиной тащит, а еще — кровью, которая темными сгустками выплескивается, оседая в тающем снегу парующими лужами. Отчаянный болезненный вой, утробное рычание, гул, треск и свист ветра смешиваются воедино. Яркие синие вспышки разрывают сгущающийся мрак. Наумов привычно лупит из двух стволов, и тоже, скорее всего, не думает. Я ничего не соображаю. Просто нет времени. Глухой треск, мешаясь с голодным утробным рыком, вырубает мозги окончательно. Вспышкой острой боли обжигает плечо и запястье в тот момент, когда резко поворачиваюсь к Максиму, успевая оттолкнуть за секунду до того, как лед уходит из-под ног, просто трескается, и я иду под воду вместе со здоровенным черным волком, получая на прощание льдиной по башке. Запоминается, как ножи выскальзывают из слабеющих пальцев, как от выдоха в воде кверху уплывают пузыри, и тьма, сгущаясь надо мной, утаскивает в свои пучины. Темно и холодно. Легкие болят, но это херня. Пульсирующая боль от правого запястья растекается по всему телу. Плечо, кажется, огнем горит. Подо мной что-то твердое и, даже через слой ткани, холодное. Вообще охуенно холодно здесь. Если я таки сдох и попал в ад, то это, определенно, не то, что описано в поэме Данте. Пиздец, как холодно. Меня колотит всего. Зуб на зуб не попадает. Веки тяжестью налиты — ресниц не разомкнуть. И темнота. Гребаная темнота… — …ик, Вик, мать твою, открой глаза! — какой знакомый голос, а интонация… — Я знаю, ты слышишь меня! — ярость, граничащая с отчаянием. — Витя! — блядь, ну на кой же так орать?.. — Князев, сука, дыши и живи! — меня с такой дурной силой встряхивают за плечи, что, кажется, сейчас вытошнит. — Хватит, — поборов приступ кашля, с трудом выдавливаю из себя, стуча зубами. — Меня стошнит сейчас, — голос едва узнаваем; сил, чтобы открыть глаза, просто нет. — Прекрати тормошить, — излишне жалобно прошу, цепляясь за мягкую шерстяную ткань на плечах Наумова. — Иначе заблюю тебе весь камуфляж, — не согреться никак, меня все еще колотит. — Дышал я и до этого. Сам выдохни. — Вить, — Максим немного отстраняется и ловит мое лицо в ладони. — Посмотри на меня. — Не могу, — с трудом сообщаю, стараясь не трястись. Получается херово. — Я сказал, бля, немедленно открыть глаза! — похоже, Наумов злится. Основательно злится. Ну, или его от нервов так трясет, что очень вряд ли. Подчиняюсь, ибо деваться некуда, и яркий свет люминесцентных ламп тут же ослепляет. — Доволен? — достойно съязвить, увы, не получается. Глаза слезятся, голос дрожит, да и всего меня еще трясет до сих пор. Чертовски холодно в этом… Бункере? Бомбоубежище? Где мы, бля?.. Кругом столы и скамейки. Серые стены, серый потолок и пол. И ебаные лампы слепят. И где мои шмотки? Без того дубак, что от дыхания в воздухе образуются облачка пара. Так еще и от ощущения ручейков ледяной воды, стекающей по спине и плечам, дрожь только усиливается. — Нет, Витя, я нихуя не доволен, — очень четко, показательно спокойно отвечает Макс, отстраняясь, и, встав со стола, наматывает круг. — Это че за геройская хуйня там была?! — по-моему, он несколько… Опечален?.. — Я неебически зол, блядь! — да, думаю, ему виднее. — Сука, каким ты местом, на хуй, думал?! — он наматывает еще круг, видимо, чтобы ничего не снилось, и, резко тормознув, со всей дури так шарахает по соседнему столу ладонью, что меня подкидывает от неожиданности; эхо разлетается над огромным и давно пустующим помещением. — Ты… — выдыхает, мотнув головой. — Бля, Князев, ты думал вообще?! Тебя там сожрать могли! Вот так просто перегрызть глотку! Каждая гребаная мутировавшая зверюга сильнее тебя раза в три! Прикинь: был Витя — и преставился, окатив кровью, брызнувшей из разодранной артерии, снег напоследок! — на лице Наумова так явно проступает ярость, что мне, признаться честно, делается немного страшно, совсем чуть-чуть. — Ты мог там на дно пойти, к ебеням, и я мог просто не успеть выловить тебя! Ты мог уже не дышать! Ты это хоть понимаешь своими мозгами?! — он наматывает очередной круг, шарахает ладонями по столу, и мне удается даже не вздрогнуть… Почти. — Князев, да ты не понимаешь нихуя! Еще одна такая выходка — и, сука, я клянусь тебе: утоплю, сам утоплю, — выдохнув, заявляет гораздо спокойнее, но с очень недоброй, обещающей улыбкой. — Ты ж не думаешь нихуя, что творишь! Вообще ебанутый! — о, похоже, серия вторая начинается… — Ладно, срать ты хотел на свою жизнь — и я прекрасно тебя понимаю! Но какого, собственно, хера ты решил, что всем остальным тоже поебать, жив ты или нет?! — Потому что всегда так было, — считаю, что необходимо поделиться, даже не надеясь, что он станет меня слушать, но Максим умолкает и смотрит с неподдельным непониманием. — И я подумал, что это самый лучший вариант, потому что так хоть один из нас… — Ты нихуя не подумал, Князев! — а, не, рано я обрадовался… — Впрочем, как всегда! Ты нихуя никогда не думаешь, умудряясь словить охуенные приключения на жопу там, где большинство людей бы и искать не придумало! — он тяжело выдыхает, как-то разом сникает весь и плюхается на соседний стол. — Князев, — качает головой и машинально облизывает губы, скашивая взгляд на меня, — никогда. Никогда, блядь, больше так не делай, — говорит крайне спокойно и раздельно, будто минуту назад и не орал вовсе. — На хуй этот кретинизм в твоей башке. Я не верю в благородство. И тебе запрещаю верить в него, ибо подобные его проявления на хер никому не сдались. Мне — не сдались, Князь, — перебирается ко мне и, укутав в свою влажную куртку, вынуждая сесть ровнее, упирается лбом в мой лоб. — Бля… — прикрыв глаза, выдыхает в губы, — иногда я грохнуть тебя готов. Придушить собственными руками. Князев, меня до сих пор колотит всего. — Ш-ш, — обнимаю его за плечи, морщась от боли и не особо веря, что это поможет. — Меня тоже. Пиздецово холодно. Где мы? — Под землей, — пожимает плечами Макс, выпутываясь из моих рук, и тянется к рюкзаку, а я кошусь на гору мокрого тряпья, сваленную на полу рядом, — на глубине нескольких десятков метров, — прислушиваюсь невольно, и понимаю, что что-то не так. — Это же ветер? — звук такой, будто ветки скребут по металлу. — Если бы, — усмехается Наумов, вытаскивая аптечку. — Это несколько десятков солдат и группа ученых. Мертвых солдат и мертвых ученых. Давно. — Но как? — с трудом выдыхаю, наблюдая, как Максим выуживает бутылку водки и устраивается рядом. — Как они не сдохли с голоду до сих пор? — хмыкает, пожимая плечами, и стягивает с меня куртку. — Вентиляция. Дай сюда руку, — требует, и мне ничего не остается, кроме как предоставить к осмотру прокушенную конечность. — Они здесь только днюют. Ночью наружу выбираются поохотиться, — сообщает абсолютно спокойно, от всех щедрот душевных плеснув водки на рану. — Блядь! — удержать болезненный вопль не получается. — Приятно познакомиться, — хмыкает эта мстительная дрянь. — А меня зовут Максим. Но можно просто Мак. — Сука, больно же, — шиплю в ответ. — Потерпишь, — ведет плечом он. — Любишь хуйню совершать — умей достойно сносить ее последствия, — ощупывает припухлость вокруг раны и тянется к аптечке. — Я тебе сейчас кое-что другое снесу, — от дрожи голос почти неузнаваемым делается. — Попробуй, — хмыкает Наумов и, щедро сыпанув уже знакомых синеватых гранул, щелкает зажигалкой. — Мать твою, да ты садист! — вою и, рефлекторно отшатнувшись, баюкаю ноющую конечность; ощущения фантастические, хотя пламя вспыхнуло лишь на секунду. — И я не о том спросить хотел, — выдыхаю с трудом, чувствуя, как от приступа боли лоб испариной покрывается. — Как ты умудрился протащить меня сюда? — Долгие годы упорных трудов, — Макс круто разворачивает меня спиной к себе, отпивает из бутылки, а после сует мне в руки. — Неоценимый опыт, приобретенный в путешествиях с Лютером и Миком… — я скептически хмыкаю, забираю бутылку и отпиваю. — А, пиздеж все, — выдыхает и утыкается носом в загривок. — Хлебни еще, — молчит несколько секунд, словно слова подобрать пытается. — Я не знаю, как это получилось. Просто не знаю. У меня тормоза слетели, как слетают у тебя. Пиздец. Впервые за всю мою жизнь. Все, отдай бутылку, — выдыхаю, возвращая ее, и вдохом давлюсь от приступа обжигающей боли. — Пиздюк! — в сердцах припечатываю я. — Спасибо, обласкал, — вздыхает Наумов. — Я кровь тут остановить пытаюсь, чтоб ты знал. Не мог бы ты секунду, блядь, не дергаться?.. — Не мог бы ты быть несколько нежнее? — о, если уже получается язвить, то скоро мне должно стать лучше. — Да я тебе вообще башку оторвать готов к такой-то матери, — мне кажется, Наумова начинает отпускать, потому что в его голосе слышна усмешка. — Ау! — не могу не среагировать на вспышку острой боли. — Садюга! — Ага, — уверен, этот засранец сейчас самодовольно лыбится. — Всегда пожалуйста, — перехватывает мою руку и, хлопнув по ладони, оставляет внушительных размеров окровавленный клык. — Владей, — выдыхает устало и замирает позади. — Нам теперь никак не успеть в срок. Никак. — Мы должны, — твердо заявляю, и кошусь на плечо; почему-то от вида запекшейся крови и развороченной рваной раны делается тошно. — Бля, — отворачиваюсь, прикрываю рот ладонью и, опустив голову, делаю несколько глубоких вдохов. — У нас нет выбора. — Тебя через пару часов лихорадить начнет, а потом, черт знает, что еще будет, — глухо произносит Максим. — Ты слишком много крови потерял. И твари эти, бегающие по коридорам… — Нужно выдвинуться с рассветом, — продолжаю упорствовать я, понимая, что голова кружится, а картинка перед глазами теряет четкость. — Ага, далеко мы так уйдем… — язвит, зараза, за спиной, принимаясь возиться с раной. — Без обезболивающего ты на ногах долго не продержишься. Рюкзак утоплен к хуям, а вместе с ним и чудо-таблеточки Мика. — Черт, а почему ты раньше… — мотаю головой, стараясь справиться с головокружением, и близоруко щурюсь. — Сам вспомнил о них только после того, как они пошли на дно вместе с твоими шмотками и хуевой тучей оружия, — Наумов шебаршит над ухом, зубами раздирая упаковку бинта. — Но, к счастью, у меня есть что-то подобное, — произносит, шурша у меня перед носом небольшим прозрачным пакетиком с парой десятков лиловых таблеток. — Ты спиздил это у Локи?! — не могу не возмутиться, излишне резко поворачиваясь, так что плечо болью отзывается, и глядя на наглую ухмылку Наумова. — Позаимствовал! — не менее возмущенно отзывается Максим, и, не знаю, может, так пережитый стресс сказывается, может, еще что, но мы оба срываемся на смех. — Ты неисправим, — отсмеявшись, раздосадовано качаю головой я. Уже вроде и не так холодно. — Разумеется, — очень покладисто соглашается Наумов, — и, конечно, я буду гореть в аду, но давай вначале разотрем тебя водкой и наложим повязки, а после уже обсудим все замечательные перспективы. На вот, выпей, — протягивает мне пару пилюль, и я, забрав их, запиваю водкой, потому что… Какого черта, собственно? — Так что там про ад? — распластавшись по столешнице, лениво интересуюсь, скашивая взгляд на Макса. — Как сдохну, я буду еще целую вечность гореть за то, что натворил в своей жизни, — с наигранным ужасом отзывается он, плеснув мне на грудь водки. Я болезненно морщусь и шиплю в ответ. Голова, кажется, начинает пустеть, боль в плече постепенно отпускает. — Возможно, в таком случае, нам стоит постараться подольше оставаться живыми? — лукаво ухмыляюсь и, обняв Наумова за шею, утягиваю в горячий поцелуй. Следующие три дня для меня проходят как в бреду. Вернее, почти так оно и есть, только с некоторыми поправками. Температура шибает такая, что, по всему выходит, если логику подключить и здравый смысл, я должен сдохнуть часа за полтора. Может, быстрее. Но этого не происходит, а происходит нечто очень странное. Поутру мы с Наумовым выбираемся из бункера, предварительно практически ни черта не спавши и, конечно, не без приключений. Разумеется, нежить ползет из тьмы, учуяв запах крови, и это… Как игра, как боевая тренировка. Мысль о том, что сдохнуть могу, если сделаю что-то не так, даже не посещает. Я стреляю, почти не целясь, все пять чувств обострены до предела, и мне противоестественно весело от происходящего. Ни боли, ни мыслей, ни усталости. И почему-то кажется, Максим не в восторге от этого. Он утверждает в средине дня, что нам нужен привал, что нужно поесть, что он устал. Наумов — устал? Это даже не смешно. И, само собой, я отказываюсь, но вкатить себе глюкозу позволяю. Уж больно он обеспокоенно смотрит. Мало что соображаю. Только знаю, что нужно двигаться вперед, и чудо-таблетки Локи очень неплохо помогают. Полузатертые названия городков и деревень, которые мы проходим за эти три дня, сливаются в памяти во что-то уж вовсе несуразное. Заброшенные дома, увитые диким виноградом, пустые улицы и снег, повсюду снег, и елки эти дурацкие… Все переплетается, мешаясь в памяти с придорожными мотелями, линялые вывески которых сплошь одинаковые, заброшенными бензоколонками да магазинчиками вдоль заметенных трасс. Я помню все это. Не в снегу, правда. В огне и черном дыме от скатов. Помню залитый кровью раздолбанный асфальт, гул и грохот, треск древесины в пламени. Но Наумову, конечно, не говорю. Потому что не надо. Просто не надо ему всего этого знать. Он и так в курсе, что я псих. Зачем еще больше-то?.. — Я думаю, с тебя хватит, — на третью ночь заявляет Максим, когда мы сидим в промерзлом мотеле где-то между Зажопинском и Энском. — Нам еще блокпосты, да и Артур… — тяжело вздыхает и сворачивает карту. — Не думаю, что Артур поймет. Ты должен хотя бы выглядеть чистым. — На хуй Артура, — твердо заявляю я, скрещивая руки на груди и прислоняясь к пыльному столу. — Мы даже незнакомы. — Вот и познакомитесь, — пожимает плечами Наумов. — Нам все равно придется стать частью его группы. Пусть ненадолго, но придется. А он среди своих подобное терпит недолго и, скорее, как исключение, по большой необходимости. Короче, надо соответствовать. — Мне плечо чуть не отгрызли, — хмыкаю, изгибая бровь, — как думаешь, сойдет за вескую причину? — Нет, — качает головой Макс, плавным звериным движением поднимается с места и расстегивает мою куртку. — Мы оба знаем, что тебе уже лучше. И, помимо прочего, дело даже не в том, что со своим уставом в чужой монастырь не лезут, — я уже рот открываю, чтобы возразить, но не успеваю. — Нет, ты восхитителен, когда под кайфом, и все дела, но ты восхитителен в принципе, и то, что происходит сейчас, мне очень не нравится, если хочешь знать. — Лады, — отзываюсь на выдохе, глядя, как в воздухе образуются облачка пара. — И сколько нам еще пилить? — По моим подсчетам, завтра в полдень будем на месте, — Наумов отгибает ворот свитера, и, взглянув на повязку, недовольно качает головой. — Ну, в таком случае, может… — решаю сделать попытку я, но Макс прерывает решительно: — Никаких больше колес, Вик. Я все сказал, — отворачивается и принимается копаться в рюкзаке, пока стягиваю свитер, косясь на пропитавшиеся кровью бинты. — Иногда мне кажется, в тебе воспитатель детского сада умер, — не могу не заметить несколько язвительно, пытаясь одной рукой содрать повязку. Паскудно получается, что и говорить. — Какой неебически прекрасный комплимент, — морщится Наумов, отталкивает мою ладонь и сам принимается разрезать одеревеневшую от крови марлю. — Я запомню. А теперь хватит хуйню нести. Новую повязку наложу, и отбой. — Или какой-нибудь командующий засранец… — сквозь зубы выдыхаю, и кривлюсь от отвращения. Ночью боль начинает постепенно возвращаться, и становится такой, что даже предположить было сложно. Ломит практически все, буквально выкручивает. Меня колотит на этом промерзлом столе, трясет как в лихорадке, но холода я не чувствую, не успеваю просто, слишком быстро в жар бросает. Наумов сидит рядом, упираясь лопатками в стену, и молча удерживает, прижимая меня к себе. Отстраненно думаю, я впервые так близок к тому, чтобы сдохнуть. Сказал бы Максу — он бы в лицо заржал. Но ощущения поистине мерзейшие. Да ладно, ощущения — это полбеды. Я смотрю кино, вернее, участвую в нем. Горят скаты и БМ, гул очередей мешается с треском пожираемых пламенем домов, свистом ветра, руганью и помехами. Кровь на асфальте, чернеющие провалы разбитых окон, багровый снег, тела на фонарных столбах и чужой жетон у меня на запястье. От запаха гари и крови тошнота подкатывает, горло першит и глаза слезятся. У меня на руках мальчишка. Шестнадцать ли, двадцать пять — по ним никогда не скажешь точно, сколько лет. Как по мне, совсем пацан еще. Бледно-сиреневые волосы слиплись от крови, остекленевшие фиолетовые глаза смотрят в зимнее ночное небо, светлеющее от синеватых вспышек. Кровь на моих ладонях еще теплая, и такая же красная, как наша. Херня! Какая же херня это все! Он просто выполнял приказ. Как и мы. Нет никакой разницы. Все пиздеж, амбиции и бессмысленное мочилово. Они не воюют! В штабах сидят, в солдатики играют, пока мы тут дохнем за пустоту! И я стою посреди раскуроченной улицы, а вокруг ревет пламя, грохочут взрывы, и кто-то сквозь помехи матом орет в эфир. Это война, которая всем осточертела. Хабаровск. Сорок девятый год. Я не могу рассказать об этом Наумову. Он не поймет. К тому моменту, как мы с горем пополам доползаем до пункта назначения, мне уже лучше. Не мерещатся ни мертвые города, ни полевые госпитали, ни трупы венианцев под открытым небом, ни ботинки с касками у свежевырытых братских могил. И, когда почти верю, что все в порядке, в серебристой дымке морозного дня появляется колонна, которую мы ждем у полуоблезлой вывески на границе городка-призрака, коего давно уже нет ни на одной карте. В кабине, куда мы попадаем, тепло, пахнет куревом и антисептиками, и Артур кажется вполне нормальным, симпатичным, веселым парнем. Он вроде на вид не старше нас с Максом, вот только голос выдает, пока трещит, не затыкаясь. Этот Артур ведет себя так, будто мы знакомы тысячу лет, будто знает меня, как и Наумова, и все бы хорошо, но он человек лишь наполовину. У него сиреневые волосы и фиолетовые глаза, и темно-синие ногти, виднеющиеся сквозь прорехи в перчатках. И, кроме того, что боль накатывает волнами, меня начинает еще и глючить со страшной силой. Картинки. Сотни, тысячи картинок перед глазами мелькают с инфернальной быстротой. Я ни черта не в теплой кабине, и не в сторону Южно-Сахалинска направляюсь. Я бегаю по гребаным джунглям на какой-то безымянной, мать ее, планете. Жарко. От влажности воздуха не продохнуть. Грим стекает по роже, мешаясь с потом. Башка трещит невыносимо, а еще грохот и гул, от которого уши закладывает. Меня колотит так, что перед глазами все расплывается. И только Максим, прижимающий к себе, не позволяет ляпнуть глупость, не позволяет сорваться и утонуть в чужих воспоминаниях, остается последней ниточкой, связующей с реальностью. Только благодаря ему и удается еще как-то держаться. Легче становится на привале, когда ребята разбивают лагерь, и док из команды Артура, сжалившись, видимо, вкатывает мне в вену какую-то неведомую дрянь. Просто вырубает, мгновенно, стоит только коснуться затылком теплой ткани скомканной куртки. И ничего нет. Ни взрывов, ни огня, ни крови, ни влажного воздуха проклятых джунглей — ничего. Потрясающая пустота, в которую проваливаюсь, не видя снов до самого утра.