Забыть - чтобы вспомнить

Впервые в жизни мне настолько паскудно. Не знаю, как долго мы стоим на блокпосте, и каким чудом нам удается пройти его без приключений. Просто понятия не имею, потому что я не там, не с ребятами. Вернее, и там, и не там. До меня доносится гул и гомон, характерный вой сирен и писк сканеров, отрывки слов и почти связные реплики, но все это слишком нечетко, чтобы быть правдой. Чтобы воспринимать происходящее серьезно. Я нахожусь в другом мире, в своем, и слышу чужие слова как сквозь плотный слой ваты, вижу окружающее сквозь пелену какого-то полусна-полубреда. И место, в котором нахожусь, очень далеко от этого блокпоста, зимы, группы Артура, ребят в камуфляже и непомерно обеспокоенного Наумова. Я продолжаю смотреть кино, свое, о котором никто из окружающих понятия не имеет. Крыша уже не едет. Нет. Она отъехала так далеко, что даже предположить раньше было сложно. Поезда, холодные вагоны, продуваемые всеми ветрами, конвой, охрана, пересылки. Колония, шахты, не кожа на руках — кровавая корка, затасканная сине-серая роба с оплавившимися пуговицами, мерзкая рожа этого мудака-комиссара, гул толпы, бетон в крови и боль в легких такая, что не вдохнуть. Потом база, тренировки до состояния, когда готов мордой в грязь падать и на ходу спать. Белизна, настолько яркая, что глаза болят, звон инструментов, запах спирта и фенола, иголки, чертовы иголки и эта маленькая, до безобразия педантичная венианская дрянь с блядскими замашками, вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения, очень любящая тянуть к чужому свои загребущие цапалки. А после и вовсе все смешивается, теряя любую последовательность. Выжженные города, базы, взлетки, джунгли, барханы, госпитали, тренировочные лагеря — все скопом. Не разобрать, что за чем. Я будто в двух местах одновременно, и не могу заставить себя сконцентрироваться на каком-то одном. Хоть молчать удается — и то уже хорошо. У Макса как-то получается собраться и пройти блокпост, не дергаясь, не привлекая внимания, и это тоже радует, но сосредоточиться на происходящем не помогает ни грамма. В голове немного проясняется, только когда с рассветом мы въезжаем в мрачный, грязный и слишком шумный город. Эти места знакомы мне с детства, и именно оттого в голове что-то щелкает. Смотрю на яркую иллюминацию, мерцающую сквозь серый дождь, разглядываю бегущие линии огней, вслушиваюсь в гул — и чувствую странное, почти противоестественное отвращение. Пока был ребенком, казалось, нет на свете ничего лучше этого места, а сейчас… Сейчас серое небо свинцовым и давящим кажется, а из-за красноватого оттенка, в который окрашивается прозрачный купол во время дождя, и вовсе создается впечатление, что свинец кровью залит. Отвратительно. Здесь слишком много людей, слишком много транспорта, слишком много… Всего. И воздуха мало. Он тяжелый из-за смога, и весьма влажный, благодаря дождю. Пока едем через центр, я начинаю соображать, в какой реальности нахожусь, и вроде даже знаю, где мы, но, стоит пару раз свернуть, и понимаю, что, если меня, предположим, бросили бы здесь одного, обратную дорогу не нашел бы. А еще понимаю, что изменился. Не город изменился за эти пять лет. Я сам изменился за несколько последних месяцев. И в помине нет того ощущения, которое испытывает человек, спустя много лет, вернувшийся в город детства. Это место кажется мне чужим и враждебным. Оно словно говорит: «Ты не должен здесь быть. Убирайся обратно» — и это немного шокирует. Как выясняется, Артур привозит нас в трущобы на окраине. Мы прощаемся с ним, и еще какое-то время смотрим вслед грузовику, растворяющемуся в дождевой дымке, а после направляемся вперед по старенькой улочке. Здесь людно и грязно, и не продохнуть от смога. А еще слишком шумно. Полицейские сирены гудят, люди галдят, беспризорная чумазая детвора носится за здоровенными серыми пушистыми крысами, только от взгляда на которых тошнота тут же подкатывает к горлу, а все мысли выстраиваются в один ряд. Хотя, признаться честно, мыслить я могу в этот момент лишь о том, чтобы найти куст пошире. Но куста нет, и столба тоже, и даже какой-либо захудалой облезлой елочки. Только явно неисправный пожарный гидрант, но, думаю, блевать около него — это как-то… Нет. — Это что? — с ужасом вопрошаю я, глядя, как малышня, сцапав орущую зверюгу, тискает, похоже, совершенно не опасаясь подхватить какую-либо заразу. Перед глазами вспышкой возникает серый бетонный пол, заляпанный кровью, чьи-то обглоданные пальцы и лицо, изожранное до неузнаваемости. — Это крыса, — пожимает плечами Максим, принимаясь копаться в кармане. — А я вижу, тебе уже лучше, — он то ли спрашивает, то ли утверждает — не разобрать. Да и не до того мне. Я место ищу. — Да, — отвечаю, с трудом подавив рвотный позыв и, понимая, что долго это продолжаться не может, резко сворачиваю в ближайший проулок. — Да что ты?.. — скептически хмыкает Макс, прислоняясь к стене, пока меня мучительно выворачивает в темном закутке. — Надо же, какие мы нежные… — я очень хочу ответить что-то язвительное, но меня пополам сгибает и выворачивает еще раз. — Может, тебе помочь? — я не вижу его из-за угла, но достаточно четко могу представить выражение лица, с которым Наумов задает этот вопрос. — Катись к дьяволу! — в сердцах рекомендую и, узрев еще одну пушистую тварь, просто не успеваю себя остановить — пинком придаю ускорения. Крыса, вереща, вылетает из проулка. — Они их еще и едят здесь, — абсолютно спокойно сообщает Максим, и, протянув руку, машет в воздухе платком. — Ума не приложу, как так получается: от зомбарей не тошнит, а от крыс тошнит — загадка природы, ты так не считаешь?.. — Отвяжись, а, — прошу так жалобно, что самому мерзко делается от собственной интонации, злюсь на себя же за это и, психанув, выдираю из пальцев Наумова платок. — Не знаю я, как объяснить. Ты не поймешь. — Ты даже не пытался объяснить, — замечает Наумов, пока я утираюсь. — Лады, — глубоко вдыхаю и выпрямляюсь. — Странник. «Оксиан». Сорок пятый год. Что-то понял? — Нихуя, — честно признается Макс. — Вот и я точно так же. Поселяемся мы в старом мотеле у обочины. Ни один здравомыслящий человек даже и предположить бы не мог, что в столь развитых и обитаемых городах еще остались подобные места, тем более — что места эти считаются пригодными для проживания. Здесь грязно, сыро, на стенах местами виднеются пятна пушистой плесени всех цветов радуги, встречаются даже такие оттенки, каких раньше я не видел. Окна закрыты наглухо, жалюзи выгорели до неопределимого цвета, кровати скрипучие, покрывала застираны и хранят мерзкий запах дешевой химчистки, а облезлый зеленый ковер испещрен кляксами, происхождение которых мне даже выяснять не хочется. Где-то надрывно орет младенец, в соседнем номере кто-то увлеченно трахается, и спинка кровати с грохотом впечатывается в стену, справа выясняет отношения парочка шумных любовников. Место поистине очаровательное, но я стараюсь не обращать на это особого внимания. Плюхаюсь просто на застиранное покрывало, расстегиваю куртку и раскидываю руки, прикрывая глаза. Наумов с грохотом роняет рюкзак на пол и приземляется на край кровати около меня. — Ты как, чудо? — ерошит мне волосы на макушке и, по голосу слышу, улыбается. — Хочу в душ, кофе, тебя и спать, — отвечаю, не открывая глаз. — Сколько у нас времени? — У нас двенадцать ноль семь, — смеется Макс и падает поперек кровати, придавливая меня своим весом. Крякнув и распахнув глаза от неожиданности, я умудряюсь почти сразу выровнять дыхание. — Ты прекрасно понял, о чем я, — говорю, спихивая его со своих ног. — Сколько времени до того момента, пока комиссары обнаружат, что мы не те, за кого себя выдаем? — Они даже не заинтересовались нами, — Наумов улыбается и изо всех сил старается выглядеть беззаботным. — Пара давно и счастливо замужних ученых педиков совершенно не представляет никакого интереса для Комитета. — Не пизди, Макс, — качаю головой я, и так старательно создаваемая маска беззаботности Наумова разбивается вдребезги о мой тон. — Сколько? Самый оптимистичный прогноз. — Семьдесят два часа, — тяжело выдыхает Максим. — Может, сорок восемь. Я не знаю. — И какие будут предложения? — в моем голосе ни тени эмоций, и это ничего не стоит, потому что я действительно не испытываю их. Чувствую себя роботом. Или одним из тех полутрупов. Мерзко. — Ты сейчас идешь в душ и отдыхаешь, — пожимает плечами Наумов, садясь на кровати. — Я иду навести справки, забрать карты и раздобыть кое-что необходимое. Вернусь — подкорректируем план, ориентируясь на действительное положение дел. — Мы в жопе? — спрашиваю просто так, особо не нуждаясь в подтверждении. Скидываю куртку и сажусь на кровати. — Давно, родной, — невесело усмехается Максим, ероша мне волосы на макушке. — Но бывало гораздо хуже, так что давай без уныния и рефлексии. — Я не знаю, чего боюсь больше: что Моро расскажет то, чего слышать не хочется, или, что мы вообще не доберемся до Этьена, — тяжело выдыхаю, на миг прикрывая глаза. — На меня давит этот город. Зима заебала. А еще я боюсь того, что все мои подозрения подтвердятся. Почему Есаул отключается в самый неподходящий момент?.. На его месте вылезает Витя, и ему… — запинаюсь и морщусь от осознания. — Мне страшно, Максим, — договариваю через силу, начиная подумывать, что все это нытьем попахивает. Не попахивает даже — здорово так тащит. От самого себя тошно. — Все будет хорошо, — произносит Наумов на автопилоте и, кажется, не верит ни единому своему слову. — Я люблю тебя, — мимолетно касается губами макушки и направляется к двери. — Ушел, отдыхай, — а через несколько секунд щелкает замок, и я остаюсь один в пустом номере. За окном льет серый дождь. Холодно, мерзко и сыро. Климат-контроль не работает, окна покрываются конденсатом, где-то поблизости скребется крыса и соседи трахаются за стеной. Чувство тревоги, все это время слабо тлевшее, разгорается с новой силой, стоит только остаться одному. Я знаю, что все это паскудно закончится. Знаю так же хорошо, как дважды два — четыре. Знаю, что не хочу видеть Этьена. Впервые, за семнадцать с лишним лет своей недолгой жизни, не хочу. Я знаю, что все это обратится пиздецом таких невиданных масштабов, каких мы даже представить не можем. Знаю, что глупость, дурь несусветная, что нам нельзя к нему, что надо убираться. Знаю, так же, как в тот вечер, когда мы с Наумовым зашли в перевернутый вверх дном дом. Это не логика, не здравый смысл — нет, это звериное чутье. Ощущение грядущей опасности и инстинкт самосохранения, истерично вопящий о том, что нам нельзя, нельзя… Но уже слишком поздно — выбор сделан, билеты проданы, обратной дороги нет. Только вперед, и надеяться, что пронесет на сей раз. А еще я знаю, что Олега больше нет. Знаю, как прописную истину, надо только убедиться, услышать подтверждение от того, кто не может ошибиться. Скорее всего, Князь провалил задание, а если провалил, других вариантов быть не может, и Есаул, знающий, что подобное влечет за собой, где-то там, в глубинах моего подсознания… Лучше не знать, что происходит с Есаулом. Если бы я мог поговорить с ним, как с живым человеком, просто сесть и поговорить… Но я не могу. Не могу поговорить ни с кем из тех, кто прошел с Олегом и Сашей через ад, не могу, потому что все они или по лагерям, или давно развеяны прахом. Все, кроме Этьена, который, пусть не варился с ними в одном котле, но кухню эту знает. Я помню только часть, и, для того, чтобы вспомнить все, мне нужно увидеть его. Услышать ответы на свои вопросы из уст того, кто приложил немало усилий, потихоньку превращая меня с детства в то, чем являюсь на данный момент. Тогда мозаика сложится в цельную и понятную картинку, все встанет на свои места, и ничто уже не будет так, как прежде. Именно этого я боюсь, наверное, всего сильнее. Боюсь, что все, чему меня учили, что я знал всю жизнь, окажется ложью от первого и до последнего слова. Боюсь, что, собрав картинку, Витя просто исчезнет за ненадобностью. Останется Саша. Есаул, который вернется наконец-то, но, как часто бывает со многими людьми, слишком поздно. А ему не надо… Ничего не надо без Олега. И я не хочу… Не хочу раствориться в чувствах, в воспоминаниях Шурки, в нем самом, и бросить Максима. Я пообещал Наумову. И, вот теперь, когда Макс поверил, может, впервые в жизни, не хочу нарушать данное слово. Не хочу оставлять его одного. Не хочу исчезать. В семнадцать лет. К тому моменту, когда Наумов возвращается, я успеваю принять душ, сбрить осточертевшую щетину, осмотреть мотель, парковку, прилегающий дворик, три ближайших захудалых магазинчика, выудить газировку из автомата методом, который никогда не жаловал, всласть надышаться смога и накрутить себя до состояния беременной истерички на восьмом месяце. Макс появляется, когда за окном уже темно, а соседи за стеной, благополучно заткнувшись, мирно спят. — Какие новости? — интересуюсь с порога, примерно зная, к чему готовиться. — Все очень паскудно? — мне просто надо удостовериться. — Я люблю людей! — саркастически торжественно провозглашает Максим, скидывает куртку и, пройдя мимо меня, плюхается на край кровати. — Без оружия, при общении с ними, чувствую себя голым. Тридцать процентов вообще с первой фразы к хуям хочется перестрелять. Спасибо за внимание. Мне полегчало. — Значит, очень, — хмыкаю я. — А можно узнать… М-м… — пытаюсь подобрать нужные слова, но все тщетно, по-моему. — Что столь опечалило тебя? — Фараоны отделениями по двенадцать в колонну по два гуляют по улицам строевым шагом, — глухо сообщает Макс, раскидываясь на кровати подобием морской звезды. — Даже если удалось бы достать оружие, разгуливать с ним — все равно, что к комиссарам явиться с повинной. В случае чего, отмазаться не получится, потому никакого оружия, в принципе, — вдыхает, шумно выдыхает и несколько секунд молчит, прикрыв глаза. — Южное крыло «Востока» закрыто на реконструкцию, лаборатория Моро переехала в четвертый блок, а там уровень защиты — А-1. Не пробраться никак, даже при всем желании, будь я хоть гибридом Сета и Браги, — растирает лицо ладонями, бездумно смотрит в одну точку несколько секунд, а после мотает головой, будто стремится наваждение отогнать. — Но есть и хорошие новости. Вернее, это — как посмотреть, хотя, думаю, хорошими их назвать можно. Моро нынче уже не сидит в лаборатории неделями. Возраст не тот. — Возраст? — хмыкаю я. — Но ему было лет двадцать пять, когда мы виделись в последний раз, может, двадцать семь, — Макс фыркает со смешком, качает головой и закуривает. — Да ну?.. А тебя никогда не удивляло, что он не менялся с тех пор, как ты начал осознавать себя? Не удивляло никогда, что, в его-то возрасте, его зовут профессором? — Э-эм… — что-то меня настораживает в словах Наумова. А я ведь правда не задумывался. — Бестолочь, — тяжело вздыхает Максим. — Еще до проекта «Марс», наш глубокоуважаемый дядюшка работал не на спецслужбы, а на частные компании, — умолкает, приподнимаясь и копаясь в кармане брюк, выуживает сигареты, прикуривает, с удовольствием затянувшись, откидывается на подушку, выдыхая дым в потолок и буквально просветлев лицом. — Он разрабатывал сыворотку против старения, и за основу в своих исследованиях брал венианскую ДНК. Эти существа странные, если ты хоть сколько-то осведомлен. По ним никогда не определишь, сколько им лет, — тянется к моей полупустой жестянке из-под газировки и, сграбастав ее, стряхивает туда пепел. — И Этьен, отчаявшись, когда урезали финансирование, решил тестировать препарат на себе. Его исследования увенчались успехом. Он чуть не сдох, но добился своего — изменил ДНК, превратившись в черт-те что и замедлив, если не остановив, процесс старения. Только внешнего, увы. Органы продолжали стареть и изнашиваться. Да и эксперимент был закрыт, ибо положение ухудшилось и не до того стало, — выдыхает дым и топит в содовой окурок, с довольным видом откидываясь на подушку. — Этьен не стареет. Совершенно не стареет внешне. Но он старше наших родителей лет на десять-пятнадцать. Тебе точно никто не скажет. — Получается, ему сейчас где-то пятьдесят пять или шестьдесят? — ошарашено заключаю я. — Около того, — кивает Наумов. — Так что, как понимаешь, сутками работать при базе несколько проблематично. Потому он присутствует там только до двух, а после возвращается домой и… — Продолжает исследования в своей лаборатории, — заканчиваю фразу за него. — Тот старый дом на окраине еще стоит, да? — Угу, — отзывается Макс. — Вне дома с Моро пересечься не получится. На базу привозит служебная машина, она же после работы увозит. В свет он не выходит давно. Нам остается только домой к нему идти. Но есть проблема. Думаю, за домом наблюдают, и визита нашего давно ждут, предположив, что мы объявимся у Эта, так как идти нам больше некуда. И они отчасти правы, в дом нам попасть надо. Я выяснил по мелочам. Прислуги там теперь гораздо меньше, люди покидают особняк ровно в пять, и остается пара горничных со стандартной программой. Нам это на руку, если удастся обойти систему безопасности и граждан из Комитета, а я думаю, удастся. — Но, если Эт работает на правительство, его особняк должен охраняться, как Форт-Нокс, а то и круче, — решаю озвучить предположение, ибо все вышесказанное, честно говоря, капитально суицидом попахивает. — Мы обойдем комиссаров и систему. У меня были хорошие учителя, — заявляет Наумов таким тоном, словно подобное — обычное дело. — В дом попасть удастся, если постараться, но после этого нужно успеть найти Моро до того, как фараоны узнают о вторжении, а там, полагаю, мы разберемся. — И когда ты предлагаешь это провернуть? — не то, чтобы мне было страшно, просто… Под ребрами что-то слизкой холодной змеей сворачивается, и я чувствую странную слабость в коленях. — Времени у нас не так много, — Максим совершенно, абсолютно спокоен, как удав, и я лихорадочно начинаю мысленно уговаривать себя угомониться. — Завтра, после пяти. Так безопаснее всего. Дом же ты помнишь? — Конечно, помню, — получается даже улыбнуться, даже головой тряхнуть невзначай, и даже выглядеть, наверное, таким же спокойным, как Макс. — Я вырос там. Если за последние пять лет ничего не изменилось, я дорогу до лаборатории с завязанными глазами найду, — говорю вполне уверенно и, как выясняется позже, нисколько не ошибаюсь. Стоит оказаться на окраине захудалого лесопарка, с холма взглянуть на старый дом внизу, окутанный вечерними сумерками — и все встает на свои места. Так правильно, привычно, как прежде. Фыркаю и мотаю головой. К черту! К дьяволу все! Ничто уже не будет как прежде. Слишком много всего я знаю теперь. Того, после чего уже не Витя, но еще не Есаул. И прежним не стану никогда. — Все нормально? — обеспокоенно вопрошает Макс, коснувшись моего плеча. — Порядок, — спешу заверить, давя из себя улыбку. — Давай покончим с этим быстрее, — и уже шагаю вперед, но Наумов тормозит меня, поймав за запястье. — Вить, что бы ни случилось, что бы вы там ни наговорили друг другу… — Я знаю, — прерываю его, кивнув. — Спасибо, — почему-то это слово дается сложно, как никогда. — Подвязывай, — фыркает Максим, — погнали, — и увлекает меня вниз по склону. Обогнув дом с севера, мы, без проблем перемахнув забор, который всю жизнь казался мне до ужаса высоким, забираемся на задний двор, вернее, в ничуть не изменившийся огромный сад позади дома. Здесь все так же облезлые елки шуршат хвоей под порывами ветра и стонут старые клены, газон нестрижен, а аллеи усыпаны листвой, и это чудо, что СБ не функционирует в саду, хотя, может, просто рано еще, а Эт, как всегда, по рассеянности забыл. Когда, практически преодолев сад, мы выбираемся на одну из главных аллей у фонтана, я замираю и несколько секунд молча смотрю на дом сквозь изморось и сгущающиеся сумерки. Двенадцать лет жизни — как кино перед глазами. Смеющийся Этьен, Олег, запускавший со мной кораблики в пруду, и я сам — восьмилетний мальчишка, носящийся по аллеям меж золотого листопада. Это все было так давно… В прошлой жизни. Не со мной. — Пойдем, — глухо произношу, направляясь к задней двери, ведущей в кухню. Перед мысленным взором разворачивается план дома в проекции. Все комнаты, этажи, коридоры — как голограмма, до сих пор надежно хранившаяся где-то на запыленных полках памяти, свернутой и спрятанной. Макс выуживает из кармана одного из механических паучков, подаренных Браги на прощание, активизирует прикосновением к полупрозрачной спинке и запускает под панель замка. Двери открываются автоматически, спустя несколько секунд после того, как последняя гибкая механическая лапка исчезает под замком. — Он все-таки гений, — усмехается Максим, шагая за порог, а я, мотнув головой, следую за ним, задаваясь вопросом, сколько у нас времени до того, как система безопасности зафиксирует взлом и сможет самостоятельно устранить причину неисправности. Как в прошлое шагаю, и будто в другой мир окунаюсь, оказываясь посреди тускло освещенного коридора, проходя через комнаты, в каждой из которых слишком много нас с Моро, и по мерцающим ступенькам спускаясь этажом ниже. Зал тоже ничуть не изменился — привычный, знакомый, светло-зеленый, с холодной изумрудной подсветкой и обоями в виде живого тропического леса во всю западную стену. Я уверенно иду к дальнему углу у края изображения, даже не успевая понять, почему так поступаю, останавливаюсь, глубоко вдыхаю, на миг прикрываю глаза и, выдохнув, направляюсь вдоль стены, считая шаги, со скидкой на ширину. На шестом шаге останавливаюсь, поворачиваюсь к изображению, прикладываю ладони, отчего картинка искажается, покрываясь пестрой рябью, и просто свожу руки так, что запястья соприкасаются. Сенсорная панель замка проступает аккурат между каким-то плотоядным цветком и пятнистым фикусом. Смотрю на цифры, табло, а ряд в уме начинает подбираться сам по себе. И это не странно даже — страшно. День рождения Моро узнаю сразу, но отбрасываю, ибо слишком глупо. Следующий набор чисел мне незнаком, но тоже отброшен из-за банальности. Очередной вообще бредом кажется, потому что… Осознание такое четкое и ясное, что мне на миг дыхание перехватывает. День рождения Олега, только наоборот. Но Эт бы никогда… И тогда пальцы, независимо от приказов мозга, сами тянутся к панели, и набирают. Я набираю инициалы, какие-то сокращения, номера, бессмысленный ряд букв да цифр и, не успев тормознуть себя, подтверждаю. Линия светодиодов ярко вспыхивает зеленым, лес растворяется, а стекло, отделяющее лабораторию от зала, становится полностью прозрачным, преобразуясь в двери, створки которых с шипением разъезжаются. Порядковый номер Олега, число рождения Есаула, год рождения Лады, сокращение названия лаборатории и аббревиатура рода войск — все раскидано в случайном порядке, и я понимаю это только каким-то краем сознания. Но слишком поздно уже, в мозгах что-то гулко щелкает, отрубаясь, когда вижу его на фоне общей белизны и стерильности помещения. Повернувшись на звук, Этьен ошарашено выдыхает, роняя пробирку, которая со звоном разбивается о светлый мрамор пола, пачкая его бледно-красными лужицами расплескавшейся жидкости. Что-то пищит и звякает, но мне не до того. Все внимание приковано к Моро. Мазнув быстрым взглядом по стройной фигуре, сиреневым волосам и такому же молодому, как и прежде, лицу, я понимаю, что профессор не изменился. Ничуть. Все такой же. Только взгляд удивленный и улыбка грустная. И я никак не могу устоять на месте. — Эт! — срываюсь к нему, влетая в лабораторию, как в свою старую комнату. — Витя?.. — он даже не удивляется, скорее, пугается, глядя куда-то мне за спину, и лупит по кнопке на панели управления около стола. — Максим! Стой, где стоишь! — стеклянные двери хлопают створками просто перед носом Наумова, отрезая его от нас, так что Макс едва мордой в них не впечатывается, и со всей дури злобно хлопает по стеклу ладонями. — Пусти меня, ублюдок! — шипит раздраженно, а в серых глазах адово пламя полыхает. — У меня к тебе пара вопросов, на которые твоя коллега когда-то ответить не потрудилась! Пусти! Хватит трусливо прятаться! — Ты ошибаешься, — качает головой Моро, глядя на Максима. — Я не прячусь и вовсе не боюсь тебя. Я боюсь за тебя. Тебе нельзя сюда. Постой там смирно. — Что здесь происходит, Эт? — я замираю посреди лаборатории, не зная, куда девать руки, уже раскинутые для объятий. — Впусти его. Он ничего тебе не сделает. Я не позволю. — Ему нельзя сюда, — упрямо повторяет Этьен. — Если хочешь, чтобы Макс был жив и здоров, ему лучше оставаться снаружи. Здесь небезопасно для таких, как он. — Над чем ты работаешь? — заторможено осведомляюсь, осматриваясь по сторонам; в колбах и пробирках какие-то жидкости, на экране явно нечеловеческая цепочка ДНК. — Это не столь важно, — тяжело выдыхает Моро. — Уже неважно. Не могу тебе всего рассказать. У нас мало времени. Но это очень хорошо, что ты пришел. Я так давно ждал тебя. — Не сомневаюсь, Эт, — хмыкаю я, прикусывая губу. — Или, лучше сказать, «Папа»? — прохожу к столу, переступая осколки, и упираясь раскрытой ладонью в столешницу. — Как оказалось, я очень многого не знаю о себе, а быть может, о Есауле, — изо всех сил стараюсь не язвить, честно стараюсь, но злость и обида мешаются воедино, делая задачу практически невыполнимой. — Не хочешь поведать мне, что за хуйня творилась между тобой, Шуркой, Олегом и Ладой лет двадцать назад? Чья это была идея? И что я… — морщусь, умолкая и на мгновение стискивая зубы, не оттого, что слово подобрать пытаюсь, а от отвращения к самому себе, — такое? — Кодирование сработало, — задумчиво изрекает Этьен, глядя в никуда, — ты многое вспомнил. — Эт! — не выдерживаю я, и мой рык несколько возвращает его в реальность. — Саш, я хочу, очень хочу, — заверяет он, подходя ближе и, стянув перчатку, касается моей щеки; не отшатнуться получается только чудом. — Но не могу. У нас очень мало времени, — круто разворачивается и, оказавшись у панели, щелкает по сенсорам, после чего с компьютерами начинает происходить что-то невообразимое, будто какой-то вирус невероятно быстро жрет всю информацию. — За домом следят. Они скоро поймут, что что-то не так, и в считанные минуты окажутся здесь. Я бы хотел рассказать тебе все, объяснить, но это не в моих силах, — экраны гаснут, один за другим, красные светодиоды около панели зажигаются по очереди. — Ты должен вспомнить все сам. — Что вспомнить? — недоумеваю я, машинально осматриваясь по сторонам, привлеченный короткими тревожными гудками. — Мы через полстраны сюда добирались, нас чуть по пути не сожрали, Лада с Олегом исчезли, ЦКБ нас ищет, и у нас куча вопросов, на которые можешь ответить только ты. — От меня ничего не зависит, — невесело улыбаясь, разводит руками профессор. — Ты и сам знаешь все ответы. Просто не можешь разобраться. Но здесь тебе никто не поможет, пока сам не вспомнишь. — Да что вспомню?! — выкрикиваю раздраженно, затрудняясь определить, что больше бесит меня: выражение лица Моро, или все-таки абсолютно ровный, ласковый тон, которым с маленькими детьми говорят. — Этот бред на меня волнами накатывает! — наматываю круг по лаборатории и глубоко вдыхаю, мысленно уговаривая себя успокоиться. — Не деться никуда. Тюрьма, война, кровь, смерть кругом… Я собрать это не могу, понять не могу, почему оно со мной происходит и как это прекратить! — уговоры не особо помогают. — Сделай что-то, Эт! — Я могу только отдать тебе это, — он перекидывает тяжелую копну длинных сиреневых волос к левому плечу и снимает с шеи тонкую цепочку со старым армейским жетоном. — Все остальное ты должен вспомнить сам. Тогда и ответы придут, и ты будешь знать, что делать. — И как же мне вспомнить? — умом я прекрасно понимаю, что псешить нельзя, но поделать с собой ничего не могу. — Забыть, — Этьен отвечает так спокойно, обыденно даже, беззаботно пожимая плечами, с такой ласковой улыбкой и мягкой интонацией, что мне, грешным делом, хочется засветить ему в табло. — Все, что знал до этого, все, чему тебя учили — ты должен забыть, чтобы вспомнить, кем являешься на самом деле, что произошло, почему мы так поступили, и что нужно делать тебе, — от его слов желание драться резко пропадает, теперь мне хочется опереться обо что-то, потому что ноги не держат. Вот и встретился со своим страхом лицом к лицу. Все как Максим любит. — Но, если я забуду, то перестану существовать, — произношу глухо, очень стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня просто не станет, останется Есаул. — Вить, тебя и не существовало никогда, — как удар наотмашь, хорошо, хоть выдох удивления удержать получается. — И за это я должен попросить прощения, — бля, да как он может?! — Мы все чрезвычайно виноваты перед тобой. И Олег, и Лада, но больше всех — я, — о, сукины вы дети, вы тут все друг друга стоили! — Знал ведь, что когда-то наступит момент, и именно я буду говорить это тебе. Именно я стану просить прощения за нас всех, глядя в глаза и прекрасно понимая, что за подобное не прощают, — он говорит так спокойно, не меняясь в лице, и голос не дрожит, в то время как я внутренне закипаю. — Но мы должны были сделать это, Вик. У нас не было выбора, — и он считает, что это все оправдывает?.. — Я не надеюсь, что ты простишь нас, но хочу верить, что, все вспомнив и осознав, хотя бы поймешь, почему мы так поступили. Забирай жетон и уходи, — Эт ловит за руку и вкладывает его в мою раскрытую ладонь; цепочка звенит о металлическую пластину. — Я хранил это семнадцать лет, и, уверен, ты вспомнишь теперь, что с ним делать. Вам нельзя здесь задерживаться, ребята. Уходите оба. Возвращайся домой, Шурка. — И это все? — стараясь побороть раздражение, до боли сжимаю кулаки. — Все, что ты можешь мне сказать? А как же Олег? Как Лада?! Я думал, ты поможешь нам! — Я старый, больной человек, Вик, и сделал уже все, что от меня зависело, — он спокоен и доброжелателен до тошноты, впрочем, как почти всегда. — Теперь вы двое должны разобраться сами и все для себя решить. Надеюсь только, что ваше решение будет правильным. Вы стали сильными, красивыми и совсем уже взрослыми юношами, именно такими, какими я вас и представлял. Вдвоем вы справитесь. Я люблю вас обоих, — мне не нравится то, что он говорит, касаясь пальцами панели, не нравится интонация и грустная улыбка на его губах. — А теперь прощайте. Вам пора. Максим, забери его, — дверь открывается и Эт, в два шага оказавшись рядом, выталкивает меня из лаборатории; створки захлопываются с такой скоростью, что я даже среагировать не успеваю. — У вас десять минут форы — в лучшем случае. — Уходим, — Наумов смыкает пальцы на запястье и тащит несколько прихуевшего меня прочь из зала, по ступенькам и полутемным коридорам. — Нам нельзя задерживаться. — Что?.. Почему? — я паскудно соображаю и, на ходу разжав ладонь, смотрю на кусок металла, нагревшийся в руках. Ни имени, ни группы крови. Только цифры, нисколько не смахивающие на идентификационный номер. — Ты не догоняешь, что ли? — не сбавляя скорости, бросает Макс. — Нас ждал не только Моро, но и комиссары. Он запустил уничтожение системы. Данные, результаты последних исследований — все пропадет. И Эт попрощался с нами. Он больше не нужен Комитету. Шевелись. — Нет, — отрицательно мотаю головой я, замирая посреди коридора, пришибленный осознанием, и вынуждая тормознуть Максима. — Нет, он не может. — Может, — безапелляционно заявляет Наумов. — Они с его группой и так достаточно натворили. Он не может все исправить, но решил, что хоть теперь должен поступить правильно. Погнали. — Нет, — я не двигаюсь с места. — Мы тоже должны поступить правильно. Нужно вернуться за ним. — Не искушай, Вик, — кажется, Максим начинает медленно закипать. — Это его последняя воля, если хочешь. Последнюю волю умирающего надо уважать. — К дьяволу последнюю волю! — злобно гаркаю я. — Мы должны вернуться. Ему совершенно необязательно… — Он устал, Вить, — бля, да они тут все сговорились, или этот дурацкий тон заразен?! — И за ним обязательно приедет катафалк после нашего визита. Сто пятьдесят восьмую никто не отменял. Им только повод дай. А нам надо убираться. — Это несправедливо, — отрицательно мотаю головой я. — Мы ничего не узнали. Я рассчитывал… — В этой жизни можно рассчитывать только на самого себя, — как бы ни было прискорбно это признавать, но та часть меня, которая является Есаулом, считает, что Макс прав, здесь нечего рассуждать. — И нам надо поторопиться, — говорит Наумов, увлекая меня за собой по полутемному коридору, через лестницы и проходные комнаты, через оранжерею, столовую и кухню. Освещение сменяет цвет на красный, отвратительно воет сирена, и двери с окнами закрываются автоматически, срабатывает СБ, а мы успеваем выскочить в сад за секунду до того, как наглухо запечатывается дверь черного хода. Напитанная влагой трава, покрытая росой, шелестит, скользя под подошвами ботинок, ткань куртки трещит и рвется, когда мы продираемся через розовые кусты, сирена все еще гудит, где-то совсем близко лают собаки, ветер доносит отзвуки выкриков, глухой топот и какой-то неразборчивый шум. Тельняшка практически сразу же начинает мерзко липнуть к взмокшей спине, щеку жжет свежей царапиной, изморось летит прямо в харю, и я мчусь по аллее вслед за Максимом, не разбирая дороги. Лай и топот уже совсем близко, хотя мы и добрались почти на край сада, я понимаю, что не успеем. Судя по шуму, комиссаров слишком много на нас двоих, а времени слишком мало. В этот раз нам точно не уйти. Все. Финиш. — Что бы ни случилось, молчи, — с трудом произношу, не сбавляя скорости, но стараясь выровнять сбившееся дыхание. — И выживи, несмотря ни на что. Я люблю тебя, — успеваю сказать за секунду до того, как мы выскакиваем на поляну, окруженную сиренью, и Макс резко тормозит. Восемь. С собаками и боевым, даже не табельным, в форме, брониках, при полном параде. Против пары безоружных семнадцатилетних пацанов под прицелами. Будто мы диверсионная группа какая-то. Резко разворачиваюсь, прислоняясь спиной к спине Наумова. И передо мной тоже восемь. Деваться некуда. Мы просто не справимся. Расстреляют к ебеням, мы и дернуться не успеем. — Вот мы и свиделись, — доносится откуда-то слева мерзкий, чуть хрипловатый голос, Макс, кажется, напрягается весь, но не вздрагивает, поблизости трещат ветки, и на поляну выходит немолодой мужчина в форме. — Командир десятого корпуса ЦК, комиссар государственной безопасности третьего ранга, Иванов Андрей, — последняя мысль о том, что слишком много чести, и где-то я уже слышал эту фамилию, мелькает и тонет в тумане, заволакивающем сознание. — Максим Наумов и Виктор Князев, вы задержаны по подозрению в совершении криминального преступления, предусмотренного пунктом «а», частью первой статьи сто пятьдесят восьмой УК РФ, так же частью седьмой, восьмой и девятой, — он говорит, как робот, без какой-либо эмоциональной окраски, — статьей двести сорок третьей и частью второй статьи двести пятьдесят восьмой. Вы имеете право хранить молчание, — я слышу его голос словно через слой ваты, перед глазами все расплывается. — Любые ваши слова и действия могут быть использованы в качестве доказательств против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе, — с гудением защелкиваются наручники на запястьях. — Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете свои права? Как бы ни было сложно, я понимаю. Четко и ясно понимаю только одно: нам пиздец, самый настоящий — и теперь уже точно. Когда нас заталкивают в катафалк, раздается оглушительный взрыв, пасмурное вечернее небо за линией деревьев окрашивается в золотисто-кровавый цвет, но взрывной волной не накрывает, и никто из присутствующих даже не вздрагивает, а я теперь точно знаю, что мы никак не выкрутимся. Даже если попытаемся, нам никто не поверит. Мы обречены.