Забыть - чтобы вспомнить

Болит абсолютно все, от кончиков пальцев на ногах, кажется, до корней волос. Металлический привкус во рту уже стал неизменным спутником в последние несколько суток. Бровь саднит, губа жжет, на кровь, сочащуюся из носа, я даже внимания больше не обращаю. Само пройдет. Весь грудак будто колючкой перетянут. Вдохнуть нормально не получается, вероятно, уже несколько часов. А когда получается, от дыхания в воздухе образуются облачка пара. Дубак здесь зверский. Пальцы на руках коченеют очень быстро. В тонкой робе до усрачки холодно. Сквозняком по полу тянет. Меня колотит всего, буквально трясет, а перед глазами все расплывается. Но, думаю, причина тому не только холод в изоляторе. Двое суток без сна здорово сказываются, нервный стресс еще, да, и чего греха таить, мордобой. Надо признать, пиздили меня со знанием дела, толком и удовольствием, не жалея времени и сил. Может, даже сломали что, сейчас затрудняюсь определить. Да сломали, иначе чего так ребра ноют. Вот же незадача: мудохают, мудохают — а результатов никаких. Всю ночь и полдня мариновали, но ничего, кроме заученных данных, имени и идентификационного номера не услышали, и не услышат. Не хватало еще. Они утверждают, что я Виктор Князев? Так пущай докажут. Это их непосредственная работа, и жизнь им я облегчать не собираюсь. Хочется только верить, что Максу так же не прилетает, но какая-то часть меня, живущая в подсознании, возможно, тот же Есаул, мерзким хриплым голосом нашептывает, что именно так все и обстоит, если не хуже. Максим же вообще без башки. Ты ему слово — он тебе десять в ответ. Чего доброго, еще больше огреб. Встаю с неудобных, грубо сколоченных нар и, запустив пальцы в волосы, наматываю круг по узенькой маленькой комнатушке. Все серое и на психику давит. Развернуться негде, деть себя некуда. Ни единого окна, ни проблеска света. Только тусклая люминесцентная лампочка под затекшим потолком, покрытым живописным узором трещин. Тошно. Глубоко вдыхаю, стискиваю зубы и, простонав от боли, плюхаюсь обратно на прежнее место. Дубак, и дождь где-то шелестит. Холодом и сыростью тянет — я чувствую. А еще лампочка мигает и, кажется, трещит. И безысходность такая накатывает, что выть хочется. Все это уже было — клясться готов. Возможно, не в точности так, возможно, не со мной и не здесь, но все это уже было. И я даже знаю, что будет дальше. Они продолжат методично и со знанием дела ломать нас, пока мы не сдадимся. А если не сдадимся, найдут какой-то другой способ упечь. Еще бы, не найти им способа, уже пять статей, и, думаю, пока не конец. С десяток допросов, несколько суток без сна, пара-тройка сломанных костей, и, уверен, они думают, мы признаем свою вину. Вот только хрен дождутся. Нашей вины там нет, хотя, кого это остановит?.. Дальше будет закрытый суд, до которого мы с Наумовым точно не встретимся. А после поезда, пересылки — этап, в общем. Конвой, лай собак, стук колес — все это уже было. Это как страшный сон, который повторяется снова и снова. Я это уже проходил. Знаю настолько хорошо, что чувствую все, о чем думаю, вижу это, словно смотрю документальное кино. Человек десять-пятнадцать сдохнет дорогой, пока мы доберемся до какого-нибудь космопорта, не знаю, которого. Скорее всего, до того, что ближе, около Магадана, к примеру. В общем, ничего нового. Я там уже был. Не я, конечно, но я помню. После стрижка, помывка, прожарка, медосмотр — и, если мы, после увлекательной поездки в продуваемом всеми ветрами вагоне, кишащем невесть какими паразитами и заразой, все еще сможем, по заключению докторов, перенести перелет, нас принудительно погрузят в сон, чтобы разбудить по прибытии в «Оксиан» или «Форсети», но это уж как повезет. Тридцать процентов они раньше обычно не могли добудиться. Не знаю, как сейчас. А там, на краю галактики, у черта на рогах, на одной из забытых богом планет, в какой-нибудь колонии или тюрьме строгого режима, куда свет годами не попадает, где последние отморозки отбывают свой срок, как правило, являющийся трехзначным числом, добывая какую-то руду и подыхая десятками в сутки, мы и сгнием заживо, потому что из подобных мест невозможно сбежать. Банально не на чем, поскольку единственный задрипанный борт раз в полгода появляется, привозя провиант и смену караула, а лагерь на глубине нескольких сотен метров под землей расположен, так как по поверхности разгуливают стада плотоядных злобных тварей. Перспективы воодушевляют, чего уж там… И, может, хоть не так мерзко бы на душе было, знай я, из-за кого мы очутились в этой ситуации, что стало тому причиной, и почему они так упорно хотят упрятать нас за решетку, но никто не ответит мне. Можно только догадываться, предполагать и прикидывать, сопоставляя факты. Я думаю, все это не из-за Олега началось, не из-за Лады и даже не из-за Моро. Все это началось из-за меня. И арест отца, и кровавая баня в лаборатории, и после объявление в розыск — все было из-за меня. Возможно, я сам не знаю, что знаю что-то, послужившее причиной всему этому. Есаул знает. И вот им понадобилось устроить весь этот театр, черт знает, сколько народу загубить, чтобы беспрепятственно добраться до него. До меня. А Максим просто рядом оказался не в то время. Может, потому нам и честь такую оказал сам командир десятого корпуса и комиссар госбезопасности, кто знает?.. Может, кто-то из нас зачем-то понадобился Комитету, и, скорее всего, это я. Наумова они давно замести могли, у него не одно предупреждение, и поведением всегда он славился очень своеобразным, но его особо не трогали, пока мы с Олегом не нарисовались в их с Ладой размеренной жизни. Но, если так, то им нет смысла отправлять меня на задворки галактики. И, в таком случае, нужно ждать, когда явится какой-нибудь ряженный в костюм интеллигентный ублюдок, чтобы сделать предложение, от которого я не смогу отказаться. Но, ладно, что со мной будет — неважно. Все херня, по ходу дела разберусь. Гораздо больше беспокоит, что будет с Максимом. Его ДНК в базе данных есть — это стопроцентно. Даже при несоответствии отпечатков и прочего, туз у них имеется. Захотят посадить — они Наумова посадят. Захотят сослать — сошлют. Главное, пусть помалкивает пока, а там, может, пронесет еще, хотя в это как-то слабо верится. И самое мерзкое — не встретиться, не переговорить, не взглянуть даже. От адвоката я отказался сразу, ибо толку от него?.. Вероятнее, в нашем случае, вреда больше. Теперь даже парой слов перекинуться с Наумовым не получится. А надо бы. Глубоко вдыхаю, морщусь, скрежеща зубами, сворачиваюсь клубком и прикрываю глаза. Надо хоть сколько-то поспать, заставив себя отключиться от боли, поверить в то, что ее нет, иначе, еще сутки без сна — и граждане из Комитета своего добьются, во всяком случае, от меня, а этого хочется меньше всего. Состояние, в котором оказываюсь, едва ли можно сном назвать. Горячечным бредом — и то с натяжкой. Я вижу такое, чего видеть совершенно не хочу, и врагу не пожелаю. Даже не кино уже смотрю — лично присутствую, и от этого удавиться хочется. Мне предельно ясно, что это все неправда, что просто сон, но проснуться не получается. Никак, абсолютно, вплоть до того момента, пока за шкирку не стаскивают с нар и, сгребши под белы рученьки, не волокут по темному коридору на очередной допрос. Утро сейчас, вечер ли — я не знаю. Комнатушка малюсенькая, стены серые, кафель на полу серый, хромированный стол, хромированные стулья, одним из которых меня вчера, кстати говоря, к полу припечатывали, стекло в полстены… Меня усаживают напротив, и следователь не появляется довольно долго. Минут пятнадцать разглядываю свое отражение так и эдак. Рожа помятая, чего и говорить, несколько отметин точно останется. Вскоре и это надоедает, потому решаю поздороваться с гражданами в соседней комнате. Жаль только, со скованными руками приветственно взмахнуть не так просто. Уверен, там сейчас этот мудак Иванов, с другим мудаком, Антоновым, так здорово отделавшим меня вчера. — Я дико извиняюсь, гражданин комиссар, может, начнем уже? — понятия не имею, как это получается, но слова сами срываются, а губы растягиваются в ехидной, вовсе не моей улыбке. Даже страшно делается. Не знаю, сколько времени проходит. Немного. То ли слова мои вызвали у них интерес, то ли пялиться надоело — не определить, но дверь щелкает замком, и в помещение заходит парень. Не вчерашний, новый уже, помоложе, да и рожей получше Антонова вышел. Почти симпатичный даже. Почти мой тип: чернявый, темноглазый… Бля! Витя, уймись! Откуда эта хуйня в голове?! Давлюсь выдохом и опускаю голову. У меня все под контролем. — Лейтенант Зимин, Богдан Петрович, следователь третьего отдела Центрального Комитета Безопасности, — сообщает он, просто по-ангельски улыбаясь и, пристроив притащенный с собой планшет на край стола, плюхается на стул напротив меня. — Здравствуйте. Ну что, гражданин Князев, Виктор Олегович? Как самочувствие Ваше? Отдохнули Вы? Может, вспомнили что-то новое? — Не может, — пожимаю плечами я. — Когда тебя пиздят головой об стену, это весьма дурно сказывается на памяти, — возвращаю ему эту дурацкую улыбку, и сам не понимаю, как это получается, что несу, но заткнуться не могу. — Вы не знали? — судя по выражению лица, гражданин следователь чувствует себя немного не в своей тарелке. — Я так понимаю, Вы сегодня разговорчивее, — хмыкает он, принимаясь скользить пальцами по экрану. — А если так, возможно, мы попытаемся решить возникшую проблему, при условии, что Вы согласитесь сотрудничать? — А где плохой следователь? — склоняя голову набок, интересуюсь я. — Что? — или это его первый допрос, во что я верить отказываюсь, или он очень хороший актер, изумление получается вполне натуральным. — Ну, Вы же хороший следователь, вот мне и стало интересно, где Ваш напарник, — веду плечом, объясняя. — У него лучше получалось, — понятия не имею, откуда этот тон, и что такое вообще со мной творится. — Он занят, — бедный парнишка давит из себя улыбку, изо всех сил пытаясь оставаться в образе. — Тем, что выбивает дурь из моего мужа? — бля, как напасть какая-то: умом понимаю, что говорить нельзя, а слова с губ срываются, прежде чем успеваю тормознуть себя. — Бессмысленное и трудоемкое занятие, гражданин Антонов быстро вымотается, а толку все равно не будет. Возможно, стоит намекнуть ему, что эти методы устарели?.. — Возможно, стоит попытаться сотрудничать? — делает очередную попытку Зимин, стараясь мило улыбаться. А я, глядя на него, понимаю: встретились бы мы при других обстоятельствах — с удовольствием трахнул бы его. И от этого в ужас прихожу. Настолько дикий, что пальцы в волосы хочется запустить, взвыть, подскочить и намотать круг по комнате. Но ничего этого не происходит. Сижу, как и прежде, продолжая отражать его улыбку, и в глубине души понять не могу, чьи, блядь, это сейчас были мысли. — Возможно, — соглашаюсь покладисто. Не знаю, что тому причиной, но Зимин меняется в лице, отводя взгляд и, кажется, смущаясь. То ли тон, то ли мимика, то ли еще что… Я понятия не имею, что, бля, сейчас делает Есаул, и это до чертиков пугает. А сам Шурка, уж точно, знает, и просто тащится, судя по ощущениям. — В таком случае, Князев Виктор Олегович, давайте попытаемся, — нет, Зимин явно выбрал не ту профессию. — Давайте, — не знаю, как это происходит, но похабная, совершенно блядская и точно не моя улыбка сама собой появляется на губах, а сделать с этим ничего не получается. — Только я не Князев Виктор Олегович. Я Александр Владимирович Карташов. Сорок восьмого года рождения. Идентификационный номер: 2438. В конечном счете, как и следовало предполагать, светской беседы у нас не получается. Не получается беседы в принципе, и меня, продолжающего самодовольно скалиться, уводят обратно в изолятор, от всех щедрот душевных отпинав на прощание. Более-менее сгрести мысли в кучу получается только спустя пару часов, и я в самом настоящем ужасе. Если бы Есаул был живым человеком — разбил бы рожу, не задумываясь, ибо никто не знает, во что все это может вылиться, а он, падла, тащится, ему лишь бы на нервах поиграть! Но бить харю самому себе — это как-то… Дебилизм, в общем. И ничего не остается, кроме как ждать, что же будет завтра. Время в изоляторе тянется невыносимо медленно. В этих четырех серых стенах я чувствую себя как зверь, запертый в клетке, и не знаю, куда деться. Здесь нечего делать, не с кем поговорить, и согреться нечем. Меня не таскают больше на допросы, трижды приносят какую-то серо-синюю остывшую бурду, и колотить в воспитательных целях не пытаются. Ну, может, это потому, что повода не даю. Заняться нечем, и потому, на третий день после последнего допроса, когда понимаю, что от бездействия уже крыша едет, а от серого цвета тошнит перманентно, я слезаю с нар и начинаю отжиматься. Не знаю, как это происходит, даже понять не успеваю. Просто импульс, болезненная необходимость куда-то энергию деть. Помогает слабо, все тело ломит, не вдохнуть нормально, каждый выдох в хриплый кашель перетекает, но боль немного отрезвляет. Хуже всего — ждать и догонять. Вот сейчас я жду, и, похоже, ебанусь от этого скоро. Быстрее бы все решилось. Терпеть не могу неопределенность. Примерно через неделю бессмысленного пребывания в четырех стенах с редкими вылазками до бани и обратно, за мной приходят после завтрака и уводят на допрос. Топая по коридору в сопровождении конвоиров, я гадаю, кого же сегодня посчастливится увидеть: Антонова или Зимина?.. Но, как оказывается, в уже знакомой серой комнатушке меня ждет совершенно другой человек. Этому мужчине лет тридцать пять, может, чуть больше. У него аккуратная стрижка, и в пепельных волосах почти не видна седина. Идеально отутюженный черный костюм прекрасно сидит по фигуре, галстук подходит к рубашке, что у этих граждан — редкое явление, ботинки чистые, да и одеколон вполне ничего. Он не похож на следователя. Ну вообще никак. — Здравствуй, сынок, — говорит он, когда мы остаемся одни, и, в три широких шага оказавшись непозволительно близко, ловит меня за подбородок, поворачивая лицом к свету; я просто не успеваю увернуться. — Ну и отделали же они тебя… Болит где-то? — Какие интересные у Вас методы допроса… — не могу не съехидничать, и, извернувшись все-таки, отступаю на полшага назад. — Как зверек загнанный, — качает головой он. — Присаживайся, Виктор. Поговорим, — хмыкаю негромко и плюхаюсь на стул, наблюдая, как он устраивается напротив. — Я уже говорил, что это чудовищное недоразумение, — пожимаю плечами, закидывая ногу на ногу и вытягивая перед собой руки на столе. — Я не Виктор. Я Александр. — Ты эту чушь Сереге можешь рассказывать, — до меня не сразу доходит, что он про Антонова, — а мне не надо. Я пришел нормально поговорить с тобой, чтобы понять, осознаешь ли, в какое дерьмо ты вляпался. Восемь статей… — О, уже восемь, — не успеваю тормознуть себя и криво усмехаюсь. — Ну надо же. — Это совершенно не смешно, сынок. Тебе такой срок впаяют… — качает головой он. — Люди столько не живут. Зашлют куда-нибудь на окраину галактики, в «Оксиан» или «Форсети», и ты никогда солнечного света не увидишь. — И Вас, как посмотрю, это здорово беспокоит, — я изо всех сил стараюсь не ехидничать, но это сильнее меня. — Конечно, — абсолютно спокойно отзывается он. — Больно смотреть, как такой хороший ребенок пропадает. — Неужели? — честное слово, это не я, это Есаул. — По-моему, Вы меня с кем-то путаете снова. — Да не путаю я тебя ни с кем, Вить, — невесело усмехаясь, качает головой он. — Хорош дурака валять. Я помочь тебе хочу. — Из какого Вы отдела? — решаю не ходить кругами и время напрасно не тратить. — Да ни из какого я не из отдела, — морщится он. — Почему, чуть что — сразу отдел? — Тогда из какой Вы организации? — не сдаюсь я. — Пока не могу сказать. Но какая разница, из какой я организации, если эта организация заинтересована в тебе и хочет помочь? — Вот оно что, — со смешком отзываюсь, даже кивнув пару раз. — Что-то Вы долго. Я уж заждался. И каковы условия? — Ты подпишешь некоторые бумаги, твое дело аннулируют, ты исчезнешь из госархивов и улетишь со мной в Канаду, — пожимает плечами он. — О дальнейшем я говорить неуполномочен, пока не получу твое согласие. — Очень интересно, — выдыхаю, машинально кивая. — А что будет с моим мужем? — Мужем? — явно недоумевая, хмурится агент. — А, мужем! Если ты про Наумова, то, увы, я ничем не могу ему помочь. Он для нас не представляет никакого интереса. Прискорбно, конечно, да и пацана жалко, но тебе придется забыть о нем. Поверь мне, то, что я предлагаю, гораздо лучше открывающихся здесь перспектив и двухсот двадцати лет в «Оксиане». Это не столь высокая плата, как тебе сейчас кажется. Соглашайся, Виктор. Всяко лучше колонии. — Как же вы меня утомили все, — выдыхаю с кривой усмешкой. — Я не Виктор. Я Александр Владимирович Карташов. Идентификационный номер: 2438. — Ты уверен, сынок? — скептически хмыкает он. — Абсолют, — ни на секунду не задумываясь, отзываюсь я. — Что же, мне очень жаль, — тяжело вздыхает агент. Все подозрения подтверждаются, и мне уже больше не страшно. Напротив, даже как-то иррационально спокойно. По крайней мере, я знаю точно, чего ждать. А чего ждать-то?.. Теперь только суда. И я жду его, понимая, что после смогу наконец-то увидеть Максима. «Оксиан», «Форсети», еще что — неважно. Если мы переживем перелет, все будет… Знакомо? Да, наверное, именно так — знакомо. А там уж разберемся. Суд оказывается очень интересным процессом. Вернее, это и судом назвать язык не поворачивается, даже при всей фантазии. Ни слушания, ни присяжных. Мне даже смешно от всего этого. Приговор: «Оксиан». Двести шестнадцать лет. Просто хочется смеяться, потому что ничего не меняется, и мне титанических усилий стоит не заржать в зале суда. Не знаю, кому смешнее, мне или Есаулу, но, думаю, это уже не имеет никакого значения. В день отправки идет мокрый снег, свинцовое небо такое низкое, что, кажется, вот-вот на голову свалится. Северный ветер свистит в проводах. Лай собак, звон, шум и гул толпы оборачивается отвратительной какофонией, в которой не разобрать ни черта. Но все стихает в одночасье, стоит мне только увидеть усталого, похудевшего и порядком помятого Наумова среди прочих таких же осужденных. Я перестаю обращать внимание на что-либо постороннее, фокусируясь только на нем. Макс явно простужен, если не что-то похуже, еле на ногах держится, но, завидев меня, устало улыбается с заметным облегчением. Нас, как скот, загоняют, запечатывая вагоны наглухо, и, как только это происходит, я срываюсь к заходящемуся в кашле Максиму. — Наумов! — ловлю его за плечи, встряхиваю и, машинально ощупав на предмет переломов, прижимаю к себе. — Витька, — со смехом выдавливает он сквозь кашель. — Ты придушишь меня, — Макса явно лихорадит. — Давно это у тебя? — обеспокоенно вопрошаю, немного отстранившись, чтобы заглянуть в глаза. — Только легкие болят, или еще где-то? — Черт, не превращайся сразу в наседку, — болезненно морщится Максим. — Я беспокоюсь о тебе, придурок! — шиплю на него, а сам недоумеваю, почему у нас всегда все именно так. — Ребята, — раздается откуда-то из угла. — Мак, Князь! — я поворачиваюсь машинально, и в первые секунды не могу понять, где видел раньше этого коротко стриженого светловолосого мужчину, а потом до меня доходит. — Локи? — ошарашено выдыхаю, моргнув пару раз, и замечаю второго, устроившегося на сене рядом. — Браги? Как?.. — В последний раз нам очень интересный клиент подвернулся, — криво усмехается док, которого теперь я едва узнаю. — Да ладно уже. Дай взгляну на него, — он кивает на Макса. — А толку? — хмыкает Браги. — Чем ты ему сейчас-то поможешь? — Локи только грозно зырит в ответ, и хакер мгновенно затыкается. Раздается гудок, мешающийся с прочим шумом, и поезд отправляется. Становится в разы холоднее, когда мы покидаем город, что вовсе неудивительно. Все знакомо, все уже было: доски эти, качка, стук колес, шуршащее сено, свистящий северный ветер и, пристроивший голову у меня на коленях, дрожащий в лихорадке тот, кто всех дороже, наверное. Максим. На этот раз не Олег. Но ощущения и чувства настолько знакомые, что зубами скрежетать хочется. Нас снова увозят в ад. Разница лишь в том, что я уже бывал в нем раньше, и теперь знаю, как там все обстоит. А еще знаю, что Максим не человек, он выносливее, он быстрее выкарабкается и уж точно не помрет у меня на руках.