Забыть - чтобы вспомнить

17 мая 2372 года. 18:36 Планета Геста. ИТЛ «Оксиан». Сознание возвращается медленно и мучительно, будто от наркоза отхожу. Болит решительно все. Веки чугунными кажутся — не разомкнуть ресниц. Башка трещит так, словно там стая дятлов поселилась, с энтузиазмом обживающая новые площади. В виски лупит невыносимо. Затылок гудит, странно как-то, очень непривычно. Сухой холодный воздух пахнет фенолом, спиртом, кровью и херовой химчисткой. От смеси запахов ли тошнит, или просто — не понять. Что-то мерно пищит справа, где-то поблизости что-то булькает — мерзкие звуки, на психику давят. Морщусь и, глухо простонав, сгибаю пальцы. Движение такой болью отдается, что впору взвыть. Шуршит чистая сминаемая ткань под ладонями. Не открыть глаза. Ну, никак себя не заставить. А в голове звенящая пустота. Ни единой связной мысли. Ни одной. Ноющая боль по телу импульсами растекается, так что и не понять, где болит. Ребра — но это уже привычно и даже неудивительно. Пальцы, казанки, ладони ободранные саднят. А еще где?.. Колени, ноги, локти. Еще поясница. То ли от долгого пребывания на неудобной старой койке, то ли двинули хорошенько — не вспомнить. И тошнит. Блядь, как тошнит… Еще привкус крови во рту, и эта мерзкая смесь запахов, которой насквозь пропитано помещение. Надо вставать. Чего доброго, сейчас блевать начну. Машинально подскакиваю на койке, занимая полувертикальное положение, и просто охуеваю от ощущений. По башке шибает так, что я выдохом давлюсь. Вся грудная клетка тут же отзывается вспышкой острой боли. Горло саднит, все тело ноет, в затылке пульсирует, а картинка перед глазами на какой-то миг окунается во мрак. Очень медленно вдыхаю и выдыхаю. Лучше становится, но немногим. Тьма медленно рассеивается, и комната перед глазами начинает вырисовываться размывчатыми очертаниями. В ушах мерно звенит. Пить хочется. Гребаный писк раздражает до дрожи. И сгиб локтя что-то жжет. Не глядя, выдергиваю иголку и на автопилоте сдираю браслеты системы, которая вмиг разражается истеричным надрывным писком. На виски давит невыносимо. Инстинктивно тяну руки, чтобы проверить, и обнаруживаю под ладонями шероховатые бинты да короткий ежик слипшихся от крови, немного отросших волос. Хмыкаю, усмехаясь невесело. Ну надо же было так отличиться. Мотаю головой, зажимаю рот ладонью, стараясь побороть рвотный позыв и, близоруко прищурившись, пытаюсь оглядеться. Застиранное постельное, белые ширмы, никаких окон, люминесцентные лампы под выбеленным потолком, зеленые стены — тюремный лазарет. И, однозначно, я здесь уже бывал. Медленно вдыхаю и выдыхаю, стараясь не обращать внимания на боль и игнорировать надрывный писк системы. Лады, спокойно, Вик. Просто спокойно. И как мы с тобой докатились до такой жизни?.. Делаю очередной неглубокий вдох, прикрываю глаза и, упершись руками в простыню, опускаю голову, стараясь вспомнить. Кадры в памяти мешаются, путаются до такого состояния, что хронологию не отследить, и никак не желают собираться в хоть сколько-то последовательную цепочку. Все такое расплывчатое, нечеткое — не разобрать никак. Большую часть произошедшего и не помню вовсе. Помню побудку и отключение системы жизнеобеспечения. Вот такой же мерзкий звук был. Помню медкомиссию и как в глаза светили какой-то раздражающей херней. Помню, как краской тащит от ткани новенькой робы. И темнота. А потом что?.. Гул, грохот, свист, масса новых и интересных фактов о себе. Знакомый голос, разумные слова, но какие именно?.. мы с Наумовым — спина к спине. И мрак. Не вспомнить. Вообще ничего. Стоп. Наумовым… — Максим! — шибко резво подскакиваю с койки, да так и падаю обратно. Болью, как кипятком, все тело омывает. Выдох в горле застревает. — Ты чего орешь, неразумный человек? — слышится из-за ширмы, и я затрудняюсь определить, откуда знаю обладателя этого голоса, просто сосредоточиться не получается. — У меня тут тяжелобольные, им покой нужен, а ты горлопанишь, аки резаный, — шорох ткани мешается с металлическим лязгом, и передо мной во всей красе и белом халате предстает давно знакомый маленький котенок с восхитительными синими глазами. — Жив твой Мак, — сообщает пацан, раздраженно шевельнув пушистым ушком. — На соседней койке дрыхнет. Нечего верещать так. — Сапфир! — я не успеваю тормознуть себя, даже подумать не успеваю — просто импульс — подаюсь вперед и, сгребши его в объятия, утягиваю на койку, поскольку на ногах стоять просто нет сил. — Тихо, тихо, не дергайся, — Фир, стараясь вести себя максимально аккуратно, пытается ненавязчиво выпутаться из моих рук. — Отпусти, Вик. Полно, пусти уже, — выворачивается-таки и настойчиво возвращает меня на подушку, принимаясь разглаживать простыню. — Тебе нежелательно совершать резкие движения. Лежи, — ловит за запястье и, вероятно, пульс считает. — Голова, небось, кружится, — заглядывает в глаза, неведомо, что надеясь там углядеть. — И тошнит, наверное, здорово. Полежи лучше, — я только отрицательно мотаю головой, стараясь осмыслить поступившую информацию. Вопросов слишком много, так много, что не знаю, который задать первым. — Как ты очутился здесь? — с трудом выдыхаю, стараясь справиться с шоком и непониманием. — У меня пациенты, — котенок уже шагает вбок, собираясь задернуть ширму, но я ловлю его за кончик хвоста. — Фир, — зову настолько настойчиво, насколько только могу. — Зачистка, Вить, — вздыхает он, разом смурнея, никнет кошачьими ушками и плюхается на край моей койки так, словно ноги его не держат. — Зачистка?.. — особо тупо хлопаю ресницами и вовсе не издеваюсь — действительно не понимаю. — Такое происходит время от времени, — пожимает плечами Сапфир. — Нас было слишком много, — кривая усмешка на его губах так смахивает на эту чертову горькую улыбку Максима, что мне титанических усилий стоит не вздрогнуть. И глаза… Только сейчас доходит: у Фира пустые глаза. Совершенно. Он так похож на Наумова сейчас, что делается тошно, но спросить я должен, должен убедиться. — А где Туман? — А нет Тумана, — разводит руками Фир и усмехается, как же страшно он усмехается… — В смысле… — я не верю в это, настолько не верю, что не нахожу в себе сил произнести подобное вслух. — А ты уверен? — Он у меня на руках умер, — Сапфир прикусывает нижнюю губу и отводит взгляд. — Иногда просыпаюсь от того, что чувствую, как кровь на ладонях остывает, начиная сворачиваться. — Фир, мне так жаль, — подаюсь вперед, собираясь обнять его, но меня оперативно и совсем неласково возвращают обратно на подушку. — Ради бога, Вик, прекрати! — раздраженно стрижет воздух ушами котенок. — Кому нужен этот щенок?! — у него такой вид, будто он сейчас разрыдается, и держится из последних сил только на упрямстве да гордости. — Лежи и не вскакивай так, — бросает он, собираясь не уходить — убегать. — Стой, — перехватываю его за запястье, удерживая. — А дети? Что с детьми? Что с Ли? — Все умерли, Вить, — качает головой он, не поворачиваясь ко мне лицом. — Отпусти. Мне еще нужно помочь живым сегодня. Я размыкаю пальцы на автопилоте, не видя перед собой ни Сапфира, ни белых ширм, ни стен лазарета. У меня перед глазами Алиша, такая же прекрасная, как в день нашей первой встречи. Туман в спортивном костюме, пытающийся отдышаться возле детского городка в парке, близнецы, Томми в парадной пилотской форме, смеющаяся Элли, Бейли с перепачканной красками мордашкой, Рин, болтающий ногами на краю подоконника. Они стали почти семьей. Почти родными. У меня перед глазами другая зачистка, выжженная деревня, кровь, гарь, смерть, платьице в горошек, пепелище на месте полуразрушенного дома. Зажимаю рот дрожащими руками и, сев на кровати, тщетно пытаюсь отдышаться. Сердце где-то в горле колотится. Картинки в памяти вихрем проносятся. По щекам течет что-то горячее, и я далеко не сразу понимаю, что плачу. Абсолютно беззвучно, совершенно не контролируя себя. Слезы просто сами текут, и остановить их не получается. По телу волной прокатывается дрожь от бессильного и с трудом сдерживаемого бешенства. Хочется пару коек перевернуть, съездить кому-то по челюсти и разнести несколько стен голыми руками. Бездушное штабное мудачье, отдающее бессмысленные, абсолютно неразумные приказы. Ради чего?.. Ради чего, блядь?! Кому они помешали? Это же дети… Просто дети, от них не было никакого вреда, так какого хера?! На каком основании? Да без основания, бля! Без основания, как всегда! Восемнадцать лет… Восемнадцать лет прошло, а тут ни черта не меняется! Стратеги хуевы и невъебенные тактики! Вот кого к ебеням перестрелять. К стенке — и очередью. И никакого трибунала не надо. Не-на-ви-жу… Как же я ненавижу всю эту систему и все, что с ней связано. До тошноты, до удушья. И, самое мерзкое — ничего, совершенно ничего не могу изменить. Никто не может. С губ срывается что-то непонятное, отдаленно напоминающее всхлип, за ним еще один, и еще, и я уже не понимаю, как получается, что реву вслух. Шуршит соседняя занавеска, кто-то что-то говорит, но мне не до того. Перед глазами хоровод картинок, от которых удавиться хочется. — … Вик! Витя! Да посмотри же на меня! — порядком помятый, но вполне бодрый Наумов хорошенько встряхивает за плечи, и это нехитрое действие заставляет меня вернуться в реальность. — Князь, да что такое?! — он ловит мое лицо в ладони и подушечками больших пальцев стирает со щек дорожки слез. — Ну?! — Ты знал?.. — это все, что получается выдавить из себя. На большее сил просто не хватает. — Знал, — пожимает плечами Максим, плюхаясь на край койки. — Сапфир сказал. — И почему ты так спокоен? — голос дрожит, меня всего колотит. — А что изменится, если я буду рыдать и в падучей биться? — от его тона у меня возникает острое желание в челюсть засветить. — Мертвых уже не вернешь. Сейчас о пока еще живых надо думать, — желание подрихтовать ему рожу все усиливается. — Радушный нам прием устроили. Ты как себя чувствуешь? Где болит? — только стискиваю зубы плотнее, делаю глубокий вдох, выдох и, до боли сжав кулаки, чувствую, как губы сами собой растягиваются в злой усмешке. — Наумов, я вынужден обратиться к тебе с интеллигентнейшим призывом: отъебись! — в голосе столько яда, что фармацевтам сдавать можно. — Хорошо, — очень понимающе кивает он, поднимаясь на ноги. — Ладно. Я вижу, ты уже идешь на поправку, — быстрым движением ерошит мне волосы на макушке — поражаюсь, как ему то ли смелости, то ли глупости хватает, — и спешно ретируется обратно за ширму. Я плюхаюсь на подушку, выдыхаю и смотрю в потолок. Когда же это уже закончится? Когда хоть кто-нибудь попытается сделать хоть что-то? Почему всем все равно?.. Время в лазарете тянется мучительно медленно. Часы кажутся сутками, а минуты — часами. Здесь скучно и совершенно нечем заняться. Зеленые стены давят на психику. От запаха спирта, крови и фенола тошнит. Валяясь здесь, среди стонов и хрипов тяжелобольных, и сам как-то начинаешь постепенно терять веру в собственное выздоровление. Кажется, безысходностью пропитано все это место. Она намертво въедается в ширмы, стены, койки, полы и потолки и остается здесь навсегда. Безысходность, беспросветность и уныние. Ощущение такое, словно смерть бродит по этому помещению, каждый день унося в могилу все новых и новых заключенных. Арестанты мрут, как мухи, и, похоже, никому до этого нет никакого дела. Все понимают, что сдохнут здесь так или иначе, раньше или позже, и кто-то когда-то понесет их тело отсюда в крематорий. Мы с Максимом постепенно выздоравливаем, но это место, вероятно, давит на Наумова не меньше, чем на меня самого. Кажется, у Макса даже раны заживают медленнее, чем обычно. Мне понемногу делается лучше, но рана на запястье, где раньше был штрих-код и пластина идентификатора, тоже затягивается крайне медленно, превращаясь в отвратительный здоровенный рубец. Котенок постоянно находится рядом, пичкает нас лекарствами и не позволяет вставать без крайней необходимости, что Макса, конечно же, не останавливает. Как выясняется, Сапфир работает тут медбратом, потому что его не направили в рудники. Как он выжил вообще и почему сюда попал, пацан не рассказывает. Я не узнаю котенка и совершенно не понимаю. Это будто другой человек — не улыбающийся, неразговорчивый, замкнутый и подозрительный, настолько похожий на Наумова, что от этого делается тошно. Пережитые события и каждый день, проведенный в лазарете, среди тяжелобольных, а иногда и обреченных людей, накладывает свой отпечаток. Мне кажется, Фир здесь разом повзрослел лет на десять, а может, и постарел. Я определить не берусь, но то, во что он превратился, по правде сказать, вызывает сочувствие и немного пугает. Когда нас выписывают, комиссия заключает, что Наумов пригоден для работы в рудниках, мою же историю рассматривают крайне долго, спорят о чем-то и сообщают, что примут решение в течение недели. Это нисколько не радует и не обнадеживает. Скорее — угнетает. Хуже всего — догонять и ждать. И я жду, стиснув зубы, а самому хочется лезть на серые стены узенькой камеры с двумя нарами и наскальной росписью на кладке. По здешним меркам, получается, нам с Наумовым повезло. Да и я, наверное, так считаю. Уж лучше моим сокамерником будет Максим, чем кто-то другой. Во-первых, привычнее и безопаснее, во-вторых, мне не приходится никому ломать кости, что, по-своему, радует. Камеры закрываются автоматически, и свет гасят ровно в одиннадцать. Побудка в пять. Пашут зэки тут от зари до зари. Хотя кто скажет, когда эта самая заря?.. Все равно солнечного света здесь не бывает. Тут холодно и сыро. Атмосфера всеобщего уныния обусловлена тем, что каждый понимает: никто не выберется отсюда живым — мы все закончим в крематории, раньше или позже. Рудоискатели, в любом случае, раньше. Вредность работы сказывается и нехватка витаминов. Я все жду заключения комиссии и, наблюдая, как Наумов приползает еле живой, понимаю, что долго мы здесь не протянем. Уж он-то — точно. Но, как оказывается, заблуждаюсь. На третий день Макс чувствует себя, да и выглядит, значительно лучше. Может, привыкает постепенно, может, еще что — не знаю. Спустя неделю заключение комиссия так и не выносит, а мы с Локи и Браги, отправившись завтракать, встречаемся в столовой с весьма забавным парнем. Вернее, как встречаемся — заметив нас, он с воплем: «Мак! Берт! Бес!» — просто плюхается к нам за стол. У парня каштановые волосы до плеч, собранные в тугую косу, золотисто-карие смеющиеся глаза, наглая, совершенно разбойничья рожа, зовут его Сет, и Наумов до чертиков счастлив видеть этого пацана. Локи и Браги как-то тоже резко оживляются, значительно веселея на глазах. Они трындят с этим Сетом, не затыкаясь, на каком-то странном наречии, пока жуют свои пайки, и я не понимаю ни единого слова. После за нашим столом еще и Фир оказывается, тоже вклинивается в их разговор, и мне впервые в жизни приходится почувствовать себя таким идиотом. На следующий день комиссия выносит заключение, и меня направляют работать в лазарет, невесть чем руководствуясь. Я бы мог в рудники пойти с Наумовым, Локи и Сетом, мог бы в парикмахерской Браги помогать или заняться чем-либо еще, но почему-то попадаю именно сюда. Это место настолько давит, что только таблички над дверью не хватает: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Приходит, как никогда, ясное понимание: я просто чокнусь здесь. Каждый день смотреть на то, как они умирают, и понимать, что сделать хоть что-то — не в наших силах, что большинство арестантов здесь, как и мы, ни за что, по сто пятьдесят восьмой, и это просто идиотизм… Нет, лучше рудники, холод и понимание того, что в любой момент сдохнуть можешь, если что-то не так пойдет, лучше незнание, будешь ты через пару часов дышать или уже нет, чем такое. Лучше подохнуть самому, чем тащить тела тех, с кем только вчера разговаривал, до крематория. Меня терзают смутные сомнения, что работа в лазарете досталась не из-за состояния здоровья. Нет. Кто-то добрый подсуетился. Кто-то постарался, чтобы я ни в коем случае не попал в рудники. И сам не рад был, что вообще жив остался. Перед мысленным взором почему-то возникает рыло агента из Южно-Сахалинска. Но это же невозможно. Этого просто быть не может. Спасает только то, что Сапфир тоже тут, да и старый док оказывается вполне нормальным мужиком. Он особо не командует — просит, и это более эффективно действует. Не орет на нас и не ругается матом. Здесь вообще матом почти не ругаются, им тем более не разговаривают, и первые несколько дней мне невероятно сложно перестроиться. Большинство больных — политзэки. И за те несколько дней, что провожу в лазарете, успеваю наслушаться такого, что волосы на затылке дыбом встают, а я осознаю: рассказанные Наумовым немногочисленные истории — это лишь тысячная доля той реальности, о которой мы раньше понятия не имели. Это место мне кажется знакомым. Не только лазарет — весь лагерь. Перед глазами мелькают временами какие-то картинки, ночами снится что-то непонятное, и я не могу собрать все это, сложить в последовательную цепочку. Смысл теряется, только начиная проклевываться. Рядом с Сапфиром адаптация проходит как-то легче. Фир просит меня всех слышать, но никому ничего не говорить. Показывает все, рассказывает, обещает познакомить с каким-то Демоном, сообщает, что начальник лагеря — мудачина, и утверждает, что никому верить нельзя, но это я и без него прекрасно знаю. На нашем уровне практически всегда тихо, обходится без особых происшествий, и вертухаи здесь показываются больше для галочки. Шуметь-то, по сути, бессмысленно, бежать все равно некуда и улететь с этой богом забытой планеты не на чем, может, потому никто и не рыпается. Находясь здесь, где смерть шастает меж коек и буквально дышит в затылок каждому второму, я четко и ясно понимаю только одно: не хочу тут подыхать. Не хочу, не стану и Наумову не позволю. Мы выберемся. Без вариантов.