Забыть - чтобы вспомнить

Демон оказывается весьма странным мужиком. Нет, по виду и не скажешь. Обычный немолодой мужчина. Чистая сине-серая роба, несколько перстней на пальцах, татуировка на тыльной стороне правой ладони и колючка на левом запястье, темно-русые коротко стриженые волосы, проседь на висках… Он чем-то похож на Олега, наверное. Но одна только его реакция меня поражает. А стоит услышать его низкий, чуть хрипловатый голос — и я будто в другую реальность попадаю, вспоминая все, что происходило много лет назад не со мной. Демон с Сетом играют в карты, когда Фир приводит нас с Наумовым знакомиться. — Старик! — орет котенок с порога. — Я обещал… — и затыкается, потому что Демон отвлекается от своего занятия, окидывает нас взглядом и меняется в лице, а я, словно в прошлое, окунаюсь в эти невероятно знакомые голубые глаза. — Князь?.. Есаул? — шокировано вопрошает он, глядя на нас — и это последняя капля. Сознательная часть меня отключается. — Ефрейтор, — я не спрашиваю — утверждаю, и киваю, улыбаясь уголками губ. Передо мной не постаревший мужчина в сине-серой робе заключенного. Нет. Передо мной молодой темно-русый парень в черной форме спецназа, с еще пока искрящимися жизнью глазами и вызывающей улыбкой. — Быть не может, — на грани слышимости произносит он значительно постаревшим голосом. — Невозможно. Вас же обоих… — Вы правы, — решает, видимо, подать голос Максим, пока я не наговорил и не наделал херни, — невозможно. Перед вами сын Олега Князева, — он кивает в мою сторону, — Виктор. А я — Максим Наумов, и, если правильно понимаю, Вы знали мою мать, потому что служили вместе с Олегом. — Служил, — машинально кивает Демон, как-то странно глядя на нас. — Но вы совершенно непохожи на… Непохожи. Как Эт и предполагал. — Предполагал — что? — тут же оживляюсь я. — Вы что-то знаете? — Попридержи коней, Есаул, — тяжело вздыхает Демон. — А вы, пацаны, ступайте почитайте, — обращается он больше к Сету, чем к Сапфиру. — Да тут один отстой пропагандистский! — возмущенно фыркает котенок. — Не хочу я читать про тех… Про тех, — злобно шипит, морща нос. — Значит, составишь компанию Серому, — хмыкает Демон. — Так он тоже не хочет, — не унимается Фир. — Сет, скажи ему! — Пойдем читать, заноза, — качает головой Сет и, кивнув Демону, ловит Сапфира за мягкое кошачье ухо, увлекая за собой. — Никакого такта… — доносится еле слышно. Котенок продолжает препираться, но слов уже не разобрать. — Ну, присаживайтесь, пацаны, — кивает Демон на узкую хромированную лавку у стены, — в ногах правды нет, — пристально смотрит на меня несколько долгих секунд, после хмыкает своим мыслям и, прикрыв глаза, выдыхает тяжело. — Как давно это началось? — А?.. — не совсем понимаю я. — Как бы тебе объяснить?.. — задумчиво тянет он, а дальше все происходит в считанные секунды. Я даже не понимаю, как. Вот нож летит просто мне в рожу — и вот я его уже удерживаю меж ладоней. — Вы!.. — Макс явно собирается рявкнуть что-то весьма нелицеприятное, но Демон его прерывает: — Ша. Вот это я имел в виду, — криво усмехается, глядя, как я убираю оружие на край лавки. — Это, видения, воспоминания, внезапно появившиеся из ниоткуда умения делать то, чему ты никогда не обучался. Ведь есть это? — выдыхает с полусмешком, склонив голову набок. — Ты помнишь. Нет. Не так. Ты знаешь, как это делается. Знаешь, как поднять практически любой борт, разбираешься в холодном и огнестрельном оружии, владеешь несколькими боевыми техниками, легко читаешь карты и ориентируешься на местности, — пожимает плечами, и явно не ждет подтверждения. — Правда?.. — это вырывается как-то само, просто не успеваю тормознуть себя. — А еще, в глубине души, где-то очень глубоко, являешься злобным, язвительным, ехидным, саркастичным мудаком, с которым временами такие задвиги случаются, что он и сержанту по физиономии может съездить, и взвод уложить, будучи вооруженным только парой ножей. Ты же помнишь это, Есаул? — то ли тон, то ли обращение — не знаю, что именно, но что-то меня начинает раздражать потихоньку. — Есаул, может, и помнит, — покусав нижнюю губу, дабы херни не ляпнуть, все-таки отзываюсь я. — А вот Вы скажите мне, товарищ ефрейтор, про взвод… — пытаюсь подобрать слово, но не особо в этом преуспеваю, потому решаю говорить, как есть. — Для Есаула это нормально было? — Это — ненормально, — криво усмехается Демон. — Только в нашем отделении нормальных и не было никогда. В сорок пятом году, когда началась Третья Мировая, ЦК получил задание, а для выполнения этого задания ему нужны были добровольцы. Мало кто согласится, чтобы на нем опыты проводили. И Третий Отдел отправился по колониям, тюрьмам да лагерям, отбирать зеков, которые станут участниками этого проекта. — Бои, — глухо произношу я, а у самого перед глазами залитый кровью ринг. — Отбор, да?.. — выдох где-то в горле застревает. — Значит, ты помнишь все, — кивает ефрейтор. — Тут мы встретились с Есаулом, Князем и Странником много лет назад. Отсюда хотели когти рвать, а после представился шанс искупить свою вину перед Родиной. Ну, мы и решили, по молодости да дурости, что это куда гораздо проще. Но здорово заблуждались. Когда заключили контракт и попали обратно на Землю, добрый доктор Моро со своей командой извергов в белых халатах, пичкал нас таким, и так мозги промывал, что нормальным, по определению, не мог остаться никто. Но, «Нормальность» — понятие относительное. С Сашкой еще все путем было до зачистки в одной из северных деревенек. Вроде и зачистка не первая, и дело свое знал, но после он окончательно слетел с катушек, потому что… — Меня покусали, — слова сами с губ срываются, а перед глазами немое черно-белое кино крутится. Я не здесь. — Да, но знали об этом до определенного момента только Князь да Моро. — Если бы узнали другие, меня бы свои и пристрелили, — говорю на автопилоте, бездумно глядя в серую стену. — Правила одни для всех: выживших нет, вируса нет. — А вируса и не было, — будто это в порядке вещей, произносит Демон, — как рассказывал Князь, через много лет после закрытия проекта. Сашкин организм как-то изменил эту заразу, у них образовался симбиоз. Временами, конечно, Шурку клинило так, что это становилось почти заметно всем, кроме Этьена и Олега, но эти двое все равно надеялись, что правда не всплывет, иначе никто точно сказать не смог бы, куда наш седьмой попадет. Моро предпочитал тихонько наблюдать и изучать, лично составляя отчеты о состоянии бойцов, а Князю так спокойнее было. — И, Вы говорите, это было в его крови? — уточняю, мотнув головой и стараясь отогнать навязчивые картинки-вспышки. — В ДНК. А ты — точная копия Сашки, кодированная, с его воспоминаниями, хранившимися в подсознании до востребования еще с детства. — Как — в подсознании?.. — хмурюсь я. — Какими воспоминаниями? — Всеми, — ведет плечом ефрейтор. — Ты умирал у нас на руках, в наглухо запертой лаборатории Моро, пока ее штурмом брали. У нас не было времени их просеивать и сортировать, потому и скачали полностью все. Оттуда и кошмары, и синдромы, и прочее. — А что же было дальше? — еле слышно осведомляюсь, ошарашенный тем, что большая часть моих предположений подтвердилась. — А об этом профессора недурно спросить, — разводит руками Демон. — А профессора больше нет, — то ли Наумов говорит так тихо, то ли у меня в ушах звенит настолько, что едва слова разбираю. — Его взорвали вместе с домом и лабораторией. Якобы мы. За это, собственно, и еще за многое, чего не совершали, мы и отбываем срок здесь. Я думал, Вам все уже сообщили… — Ну, меня не удивляет это, — криво усмехается ефрейтор. — Эт всегда по лезвию ходил. Рано или поздно подобное должно было произойти. Гораздо больше удивляет, что они с Олегом не оставили вам никаких подсказок. Я этих двоих хорошо знаю, и просто не верю. Подсказки должны быть. — Как найти Олега и помочь ему? — решаю уточнить я. Голос на воронье карканье походит. — Сынок, мертвому уже не поможешь, — на выдохе отвечает Демон, качая головой. — Мне очень жаль. — Вы точно уверены? — еле разбираю слова Максима. Не мне резко дурнеет. Мне все равно. А вот Есаул… — Конечно. И у меня есть все причины. — А моя мать? — не унимается Наумов. — Она была с вами? Вы знаете, что с ней? — Не было ее с нами, — тяжело выдыхает ефрейтор. — И не знаю я, куда ее увезли, но Моро точно знал. Она была его вторым ассистентом. Если кто и сможет продолжить его исследования, то только она. — Но у Моро уже не спросишь, — кажется, Макс начинает потихоньку закипать. Того и гляди, орать начнет. — Но информация для вас есть. Этот хитрозачатый венианский докторишка всех насквозь видел и на три метра вглубь. Он не мог не оставить вам совершенно никаких подсказок. Не мог не оставить объяснений, почему они с Олегом и Ладой приняли такое решение много лет назад, не мог не сообщить вам, где искать его любимую ассистентку. Он должен был что-то оставить, как-то намекнуть. — Он оставил, — заторможено сообщаю я. — Два жетона. Один — Олега — у меня с детства был. А второй — странный такой, только с цифрами — отдал Этьен. Но их конфисковали еще до того, как я понять успел, что с ними делать. — А теперь уже и понимать поздно, — с невеселым смешком подмечает Наумов. — Сидишь ты в инопланетном остроге, жетоны твои черт-те где, да и толку теперь от них, — и меня словно холодной водой окатывает от этих слов, заставляя в реальность вернуться. — Подумаешь, острог, — криво усмехаюсь я чужой, не своей усмешкой, и переглядываюсь с Демоном, который тоже начинает привычно, знакомо улыбаться. — Это всего лишь острог. А жетоны мне и не нужны. Цифры я помню. Это шифр какой-то. Нужно только вспомнить, какой, и сообразить, что с ним делать. — Нет, — качает головой Макс, переводя взгляд с меня на Демона и обратно. — Нет, вы же несерьезно, правда? — Я когда-то был несерьезным? — продолжая усмехаться, хмыкаю, глядя на Демона. — Если это тот Есаул, которого я знаю, то серьезнее ты не сыщешь, — заверяет ефрейтор с той самой привычной улыбкой. — Вы оба двинулись, — окидывая нас странным взглядом, заключает Максим. — Шансы к нулю стремятся. Суицидом не просто попахивает — им тащит конкретно. И я, наверное, чокнулся вместе с вами, — начинает еле заметно улыбаться он, — потому что мне нравится ваша идея, за неимением других. Все, что нам теперь остается — это ждать. Ждать смены караула, потому что это — единственный шанс покинуть планету. Я ненавижу ожидание, у меня от него пальцы дрожат. Чтобы не чокнуться окончательно, просто необходимо чем-то быть занятым. Постоянно. Все время. А так как Локи переводят работать в лазарет, нагрузки становятся гораздо меньше. У нас даже свободное время появляется — и вот это настоящий пиздец. Но с Локи все-таки проще с одной стороны. Он способен улыбаться этим смертникам на койках, цветом кожи смахивающим на посеревшие простыни. Он с ними говорит так, будто не знает, что им часы или сутки остаются, и их заставляет поверить, что смерть не дышит им в спину. А это… Это дорогого стоит. Я не знаю, как у него подобное получается, но в то, что Ламберт, а зовут его именно так, как выясняется, ничего не чувствует, не верю. Не верю, и по глазам вижу иногда, что у него, как и у всех нас, начинает здесь постепенно крыша ехать. Думаю, для него неестественно так долго оставаться Локи, и не иметь возможности… Не знаю, как это объяснить, но точно знаю, что ему тяжело. А он улыбается им каждое утро. И, глядя на него, я понимаю, что ему не в тюремном лазарете место, не в бункере под тем домиком в заброшенном поселке. Нет. Его место там, где он действительно может помочь людям. Это его призвание. Старый док им доволен, а Локи за троих пашет. Такое ощущение, ей-богу, что вину искупает. Только за что и перед кем — загадкой остается. Нам с Сапфиром намного легче. То ли втягиваемся, то ли свыкаемся, то ли все это заслуга Локи — не определить. Но мы уже не так выматываемся и с ног не падаем, к тому же, несколько раньше заканчиваем в лазарете. И, чтобы не сидеть без дела, потому что от игр в карты уже тошнит, я утаскиваю котенка тренироваться, думая, что нам от этого будет хоть какая-то польза. Он шипит поначалу, возмущается, но вскоре привыкает и не выступает больше. Наумов постоянно где-то пропадает с Сетом и Браги, когда возвращается из рудников, и приходит только к отбою. Кроме мерзкого банного мыла, аромат которого не поддается классификации, пахнет от него еще крепким чаем, куревом, и холодом, потому, думаю, большую часть свободного времени ребята проводят с Демоном, принося эти запахи от него. Но еще сильнее от Максима пахнет его знакомым, привычным запахом. Пахнет Наумовым. Притом настолько, что я дурею, почти так же, как поначалу, и подумываю, если в ближайшее время что-то не изменится, просто зажму его где-то в котельной и… Получу в пятак. Трахаться хочется так, что яйца сводит, но мы все на виду, и это ничуть не радует в подобной ситуации. А найти кого-то, упрямее Наумова, невозможно в принципе. Если упрется — все без толку. Зная его достаточно долго, я могу предположить, что мне не только по морде съездят для острастки, но еще долго будут бухтеть о моих умственных способностях, а после предложат хоть на смену в рудники сходить, дабы на себе прочувствовать все прелести чужой работы. Да и Макса я вижу трижды в день по полчаса и где-то столько же перед отбоем, если повезет. Таскаться к Демону, значит, каждый день, сил и желания ему хватает. Что там можно обсуждать столько — я ума не приложу. Да, все немного не так, как помню… Как помнит Есаул. Но перемены не столь значительны. Смена караула прилетает дважды в год. Борт у них поменьше и в управлении удобнее, да и с маневренностью там лучше, к тому же, посадку он совершает, так что все обходится без модулей и прочей херни. Грузовой корабль четырежды в год появляется, но он слишком большой, древний, как мир, в управлении отвратителен, и скоростью обижен. Насчет того, как до борта вертухаев добраться, и обсуждать нечего. Однозначно — только по тоннелям. На поверхности слишком опасно, нас тут же засекут и, в лучшем случае, воротят, если успеют, либо же пристрелят, ежели к тому моменту мы не станем обедом местной живности, а я думаю, станем, если логически рассуждать. При всей возможной выносливости, максимальной скорости и хорошей физической подготовке, двадцать пять километров хуярить по непролазным джунгля́м — это идиотизм чистейшей воды, ибо невозможно априори. Ладно — местные плотоядные твари. А мы-то — люди. Пока будем себе путь прорубать, они, скача по веткам да лианам, и сожрать нас успеют по одному, не особо утруждаясь. Это просто суицид. Значит, тоннели. Другого варианта нет. Но, опять же, их заблокируют по тревоге, если будет нужно, следовательно, необходимо придумать что-то. Но тут и придумывать нечего. У нас пара хакеров под рукой, и они, сообща, вполне способны вывести из строя не только рубку, но и основной компьютер. Пусть ненадолго, пусть с возможностью все восстановить, но время мы выиграем, пока все входы и выходы на уровнях и в отсеках будут заблокированы, ибо система взбесится к чертям собачьим. Взлететь мы успеем, если вовремя до борта доберемся. Главное, чтобы нас раньше времени искать не начали, и, в основном, забота об этом ложится на плечи Сета с Браги. Предположим, даже если все выгорит, и мы сможем вернуться на Землю, то куда нам идти? Без гражданства, без паспортов, без каких-либо документов, да к тому же, теперь мы есть в международной базе. Нужно восстановить доброе имя — иного варианта просто нет. А что поможет и куда идти, чтобы его восстановить, не знаю. Не знаю, а вот Эт знал. И я часами сижу в ординаторской, карябая цифры поверх листов, исписанных заметками дока и Локи, но пользы это не приносит. Вообще. Никакой. Совершенно. Цифры… Цифры. Их слишком много, в ряду нет ни логики, ни смысла, ни последовательности, и я понятия не имею, что Моро придумал. Он же мог выдумать что угодно. Разбить два ряда напополам, допустим, в шахматном порядке, или что-то вычесть, что-то умножить. Пробую уже все, но в итоге получается очередная бессмыслица. Что он хотел сказать — в душе не ебу. И тут, уже под вечер, когда, покончив со всеми обязанностями, я, после двухчасовой медитации над исписанными листами, утыкаюсь в них рожей, снисходит озарение. Перед мысленным взором, как живой, возникает Этьен, говорящий: «Возвращайся домой, Шурка». Перед глазами высокие сосны, шумящие хвоей, щетинящейся под порывами ветра. Пятнистые тени на лесной дороге, бревенчатый двухэтажный дом на берегу пруда, какая-то незнакомая, явно нездоровая женщина, укутанная пледом, в кресле-качалке устроившаяся на веранде, и Макс. Хотя нет. Не Макс. Он просто не может быть Максом. Это Олег. Ему, наверное, лет тринадцать. У него растрепанные волосы, едва доходящие до лопаток, печальная улыбка и карие глаза. И он сидит на ветке ивы, болтыхая в воде босыми ногами, а я стою на берегу и хочу обнять его, хочу сказать, что все у нас будет хорошо, что мы справимся, но сам в это не верю. Хочется защитить его, уберечь от всего, но мне самому всего тринадцать, и я не знаю, как это сделать. «Возвращайся домой, Шурка» Цифры — это координаты. Нужно просто вычесть лишнее и сложить отдельные числа. Пальцы двигаются, кажется, вне зависимости от сигналов мозга, а на листе появляется подобие простенького примера, выведенное не моим, абсолютно чужим почерком. Ответ первого и второго примера обвожу несколько раз. Широта и долгота. Это координаты того старого двухэтажного дома на берегу пруда. Того, где мы с Олегом взрослели вместе. Нет, не так. Где взрослели вместе Сашка и Олег. Где умерла моя бабушка, которая когда-то давно и притащила Шурку домой, еще совсем крошечного. Подобрала чужого брошенного ребенка и воспитывала, как своего, пока силы были. А после заболела и умерла. А мы… Они?.. Они остались вдвоем. У них никого не осталось, кроме друг друга. Картинки вихрем проносятся перед глазами. Настолько яркие, четкие и почти живые, что я не вижу серой ординаторской и исписанных цифрами листков. Лес, сосны, яблоня на берегу пруда, яркая листва, мама на веранде, темнеющий клин в сизом небе. Осень. Олегу тринадцать, на нем красный свитер и темно-серые джинсы, и он почти на самой верхушке яблони, а я с корзиной на земле, и кричу, чтобы он спускался, но в ответ только смеются, карабкаясь выше, и совершенно не желают слушать меня. Высокое ярко-синее небо с пушистыми белыми облаками, сверчки в траве у опушки леса, убранное поле со здоровенными стогами, жнивье немного колет босые ступни, солнце постепенно клонится к западу. Лето. Август. Олегу четырнадцать, у него бронзовый загар, еле заметные веснушки, и солома, торчащая из мокрых волос. От него пахнет солнцем, речной водой, скошенным сеном и молоком. И я понимаю, что просто сдохну, если прямо сейчас не поцелую его. Луна заглядывает в окно непривычно опустевшего дома и серебрит снег на подоконнике. В помещении холодно, пахнет ладаном, воском и ее духами. Зима. Декабрь. Олегу пятнадцать, и он поспешно собирается в темноте, стараясь не разбудить меня, полагая, наверное, что я его отпущу. Одного. Позволю так просто уйти. Я вижу его насквозь, знаю с детства, и ловлю за руку за секунды до того, как он переступает порог. Нет, я не собираюсь останавливать его. Я иду с ним, потому что нам больше нет смысла здесь оставаться, и пусть только попробует сказать что-то поперек. Мы — одна семья, даже без нее. Пусть не от рождения, но до смерти.