Забыть - чтобы вспомнить

Мотаю головой и прикрываю глаза. В горле ком — не вдохнуть. Это все Есаул. Непередаваемо паскудно делается, даже пальцы дрожать начинают. — Вик! Эй, человек, что с тобой?! — Фир касается теплой ладошкой полоски голой кожи у меня на шее, чуть ниже линии роста волос. — Витя, ты чего? — обходит стол и замирает напротив, а я только теперь понимаю, что не слышал: шагов не слышал, щелчка замка — не слышал ничего, будто и не здесь был. — Вик?.. — Сапфир ловит меня за запястье, зачем-то проверяя пульс. — Что с тобой делается? — качает головой пацан. — Фир, — голос неузнаваем, абсолютно чужой. — Арена. Ринг. Он уцелел? — А зачем тебе? — шевельнув левым ухом, хмыкает котенок. — Есть, но его уже давно не используют. Да и первый уровень. Там небезопасно шастать, знаешь ли… — Мне надо убедиться, — произношу почти уверенно. — Отведешь? Я сам не помню, где это. — Что-то мне подсказывает, что Мак не одобрит эту затею, — немного нервно водит хвостом из стороны в сторону Сапфир. — А мы не скажем ему, — пожимаю плечами я. — Все равно он только перед отбоем возвращается. Он не узнает. Коридоры первого уровня темные и холодные. Пахнет перегретой пластмассой, пылью, хлоркой и чем-то еще, неподдающимся классификации. Воздух сырой, тяжелый, и вязким кажется. Система очистки здесь работает только на треть мощности. Перила и металлическую сеть ступенек покрывает внушительный слой ржавчины. Прутья местами заметно покорежены, ощущение такое, будто на честном слове держатся. Допотопные люминесцентные лампы мигают, глухо потрескивая под потолком. Вокруг одной из них вьется аспидно-синий мотылек, и мне приходится несколько раз мотнуть головой, чтобы отогнать наваждение, потому что подобного быть просто не может. Мотылек исчезает, но приглушенный шорох крыльев остается фоном. Наши с Сапфиром шаги гулким эхом разносятся по коридору. Кто-то где-то неподалеку хрипло и глухо ржет. Переговариваются между собой какие-то ребята. Слов не разобрать, но голоса молодые. Что-то пищит совсем близко, будто под полом, и скребется, кажется. Но доносится это как через плотный слой ваты. Звуки смешиваются в жуткую какофонию, которую мозг отказывается разбивать на составляющие. Я словно проваливаюсь. Уплываю куда-то, и ничего с этим не поделать. Так человек себя чувствует, когда температура переваливает за сорок. Будто в нескольких мирах сразу находится. Так и я — в нескольких мирах одновременно. Перед глазами ступеньки подземного перехода, метро, белые стены. Свет мигает так же. Мотылек вьется под потолком. Сквозняком тянет по полу. Пусто. Только ветер таскает по ступенькам какие-то фантики, обрывки газет да мелкий мусор. Пятидесятый год. Пустой город. Иней ложится на оборванные провода линии электропередач, брошенные посреди дорог автомобили, ветви облезлых деревьев и голую землю. Эти твари повсюду: на крышах домов, мусорных баках, фонарных столбах, у перехода и в метро. Ползают по потолкам и стенам, капают на мраморный пол густой темной кровью и смотрят, склоняя головы набок. В памяти всплывает слишком отчетливо. Я помню все, будто это было вчера. Сразу не по себе, но после трех первых выстрелов уже нормально. Делается просто все равно. Ни страха, ни сожалений. Как в симуляторе. Как игра. По венам — адреналин вместо крови. Ни одной мысли в голове, все пять чувств на пределе. Это уже не тренировка, но и не спец. отбор. Они просто хотят посмотреть, которые из нас выживут и сколько останется. Мы спускаемся по решетчатым ржавым и скрипучим ступенькам. Арматура, на честном слове держащая перила, заунывно скрипит. Здесь сыро и холодно. Уровень еще ниже, подземные воды ближе. Котенок затравленно озирается и беспокойно стрижет воздух пушистыми ушами. Синий мотылек вьется над ними. У меня перед глазами черные кляксы. — Человек, — зовет Сапфир, но я его едва слышу, — эй, Вик, может, вернемся? — слова доносятся будто эхо. — Ты неважно выглядишь. — Нет, — голос чужой и скрипучий. — Мне надо убедиться. Черные кляксы растут вширь, начиная понемногу пугать размерами. Сапфир возится с замком. Очень старым, даже не электронным. Здесь это бесполезно — влажность высокая. Замок старый, здоровенный и покрытый ржавчиной. Котенок рычит, ковыряет его балисонгом, матерится сквозь зубы на жуткой смеси языков. Перед глазами все расплывается. Гул голосов, неразборчивый гомон, свист, подначки… Мне страшно переступать этот порог. Страшно шагать внутрь. Настолько, что воздуха не хватает и пальцы холодеют моментально. Но надо. Надо. Мне надо сделать это сейчас, потому что после времени на подобное может и не оказаться. Зачем я это делаю? Ответ прост и понятен: так я вспомню все, и, когда придет время, мне не придется мучительно выковыривать эти воспоминания из дальних углов подсознания — они будут на поверхности. А время обязательно придет. Я знаю. С металлическим лязгом падает на пол замок. Тяжелая дверь скрипит проржавевшими петлями. — Эй, ты идешь?! — бросает Фир и, шагнув во тьму, щелкает рубильником. И, кажется, звук, раздающийся в глубинах моего подсознания, так смахивающий на щелчок предохранителя, совпадает с этим. С этим звуком Витя отключается от реальности, и на его место выползает Есаул. Витя… Есаул. Скоро я совсем разучусь четко разграничивать нас. А может, мы просто станем одной личностью. И дело вовсе не в восприятии. Не суть важно, но сейчас я не здесь. Не в нынешнем времени. Пахнет пылью, кровью и потом. Толпа вокруг гудит, свистит и подначивает, а там, впереди, на залитом багрянцем бетоне импровизированного ринга, он. И мне плевать, что будет дальше. Плевать куда, плевать зачем. В голове набатом грохочет всего одна мысль: «Сейчас — выживи. Победи. Ради себя, ради меня, ради нас — ты должен жить. Я не хочу тащить твое тело до крематория». Все волнами накатывает. Воспоминаниями с такой силой по затылку лупит, что бетон из-под ног уходит, а пространство начинает стремительно вращаться. Не вдохнуть нормально, даже не ухватиться за что-то. Криокамера, и в первые секунды кажется, что легкие сжимаются, а после — тьма, металлический звон инструментов, операционные, яркий свет, фиксаторы на запястьях и щиколотках, запах йода и фенола, спор докторов, и я чувствую, все чувствую, что они делают со мной. Потом выжженные города, залитый кровью асфальт, координаты, мат в эфире, красный светодиод датчика, посекундно мигающий, сенсорная панель с лазурной подсветкой, пальцы в крови, движущиеся на автопилоте, гул вертушек, рев, грохот, скрежет сминаемого металла, джунгли, базы, какие-то лагеря… Много. Всего так много и оно слишком яркое. Такое яркое, что слепит глаза, и дышать больно, и я, зажмурившись, проваливаюсь в темноту. Очухиваюсь резко, будто из-под воды выныриваю. Сажусь на койке, бегло осматриваюсь и не сразу понимаю, что нахожусь в лазарете. Больше по запаху и звукам. А еще доходит, что сейчас глубокая ночь, давно был отбой, и свет погашен. — Ты чего? — шепчет Максим, до сих пор мирно лежавший рядом, и, поймав меня за плечи, возвращает в горизонтальное положение. — Ты какого хрена здесь?! — орать шепотом оказывается в высшей степени сложной задачей. — Отбой давно был! Ты почему не в камере?! — А как ты думаешь? — пожимает плечами Наумов. — Спи. Я до подъема вернуться успею. — Ты больной, — продолжаю шипеть я, укладываясь удобнее рядом с устроившимся наконец-то Максимом, — просто больной. — Нет, больной у нас — ты, — смеется он, и я только чудом вовремя успеваю зажать ему рот ладонью. — Я здоров! А ты больной! — выдыхаю, вдыхаю и уговариваю себя успокоиться, вслушиваясь в ровное сердцебиение Макса. — Тебя же в одиночку отправят. — Только если поймают, — ведет плечом Наумов, притягивая меня ближе и обнимая поперек лопаток. — Никогда так больше не пугай меня, — недолго помолчав, шепчет в макушку. — Никто из них сказать не мог, что с тобой. Как ты? — Нормально. Есаул со мной, — перехватываю его руку и стараюсь вывернуться из объятий; Макс хрипло шипит матом сквозь стиснутые зубы, а я только теперь понимаю, что под пальцами знакомая шероховатость довоенных бинтов. — Наумов, что с тобой? — хмурюсь и, прищурившись, в темноте разглядываю белую линию повязки на его левом запястье. — Порядок, — морщится Максим, высвобождает руку и притягивает меня обратно. — Если хочешь знать, я его заочно ненавижу. Спи. — Значит, и меня, — хмыкаю невесело, прикрывая глаза. — Ты — это другое, — несколько раздраженно отзывается Наумов. — Я и Есаул — одно целое, — сообщаю, не отдавая себе отчета в том, когда пришло понимание этой простой истины. — Мы идем комплектом. Ты не можешь ненавидеть выборочно, впрочем, как и любить. — Не придирайся, бога ради, — кажется, Макс медленно закипает. — От твоего Есаула больше вреда, чем пользы. — Тебе? — решаю уточнить. Ну, так, просто. — Тебе, — о, уже не кажется, по тону ясно: Наумов капитально злится, и это как-то… Не знаю, подстегивает. Так и подмывает сказать гадость. Даже не гадость — просто мордой в правду ткнуть. — Если бы не он, я бы сдох, даже до Томска не добравшись. Мне, может, тоже какая-то часть твоей личности не нравится, и, может, даже не одна, но я же молчу, потому что понимаю: без нее ты — не ты. — Князев, если тебе не с кем поскандалить, кроме как со мной лично, то заткнись и спи, — показательно спокойно, ровно отвечает Максим. — У тебя ничего не выйдет. Я не в настроении. И останусь при своем мнении, что бы ты тут ни доказывал. Вы — разные люди, во всяком случае, для меня. — Упертый, как осел, — беззлобно, но чуть язвительно констатирую я. — Мы друг друга стоим, — в тон отзывается Наумов. Утром, когда я открываю глаза, его уже нет рядом. Лазарет тускло освещен люминесцентными лампами, а на краю моей койки сидит Демон. — Доброе утро, — говорю, садясь на постели и растирая лицо ладонями, — что-то случилось? — Доброе, — отзывается он. — Да вот пришел убедиться, что ты живой, Есаул. — Живее всех живых, — криво усмехаюсь и с хрустом разминаю пальцы. — Может, еще что-то? — Покурим? — оглядевшись, вопрошает ефрейтор, кивая на дверь. — Есть маза. Перетереть надо. На ступеньках меж уровнями холодно и сыро. Я ежусь, прислоняясь спиной к перилам, кивнув, забираю предложенную сигарету и прикуриваю от огонька поднесенной спички. Жду. Чего жду — не знаю. Но это такое странное ощущение. Как в детстве, когда Олег должен был вернуться из рейса. Рейса… Да не был он ни в каких рейсах. Все пиздеж. Мотаю головой и, с наслаждением затянувшись, прикрываю глаза. Не думать. Не сейчас. Никогда. — Не томи, товарищ ефрейтор, — я не знаю, как это с губ срывается; голос чужим кажется, более низким и хриплым — и это не со сна. — Начальник жаждал лицезреть тебя вчера в своем кабинете, но ты там на койке чуть кони не двинул, так что не сложилось, но сегодня вертухаи снова явятся. Я об одном тебя прошу… — Я буду паинькой, — ехидно усмехаюсь и, выдохнув дым, облокачиваюсь на перила. — Схожу, послушаю, что он петь станет. — Смотри, он с придурью, а ты нам в ближайшие дни понадобишься, — я понимаю его без слов, сам не знаю, как это получается. — И когда ждем? — интересуюсь я, слушая себя словно со стороны. — Дня через четыре, — ефрейтор выдыхает дым и затаптывает окурок. — У меня к тебе вопрос: курс проложить сможешь? — мне почему-то смешно делается, и просто нестерпимо хочется ехидничать. — А ты борт поднять сможешь? — отказать себе никак не получается. — Сто лет этого не делал, — произносим одновременно и срываемся на смех. — Как плавать — не разучишься, — говорю я, отсмеявшись и затушив окурок. За мной все-таки приходят после полудня и отводят к начальнику лагеря. Заталкивают в кабинет и щелкают замком за спиной. Только хмыкаю, одергиваю спецовку, на краю языка ловлю запоздалый посыл и осматриваюсь по сторонам. Кабинет прокуренный, темный и пустой. Панель во всю стену слева от меня светится тусклым лазурным светом, находясь в режиме ожидания. Бардак на столе, горы документов на всех горизонтальных поверхностях, включая древний, как мир, сейф, модели кораблей, чай, остывающий в кружке, полная пепельница, в правом верхнем углу обоев с метелью над дореволюционным Сахалином, расположенных позади стола, мелькают фотки каких-то очередных подозреваемых. Качаю головой, выдыхаю и, убрав стопку документов с кресла, плюхаюсь, упираясь локтями в разведенные колени. Ну-ну, гражданин начальник… Ждать приходится минут пятнадцать, а после он все-таки появляется, щелкает замком и проходит к столу, бросив беглый взгляд на меня. Я тоже окидываю его взглядом, и не замечаю ничего выдающегося. Омерзительный одеколон, потасканный мундир, пыльные берцы, двухдневная щетина, морщины на лбу, проседь на висках… Ему за сорок, и выглядит он порядком уставшим. — Вижу, ты уже присел, сто тридцать восемь тридцать два, — хмыкает, пристраивая кипу бумаг поверх еще большей неровной стопки на краю стола. — Ну что, сотрудничать будем? — интересуется, устраиваясь в кресле напротив меня. — Будем покладистыми? — Это — как получится, гражданин начальник, — сделав морду кирпичом, отзываюсь я, — смотря, что Вы предлагаете. — Предлагаю я тебе билет на Землю, — сообщает он, принимаясь копаться в одной из стопок и извлекая на свет какие-то листки. — А еще предлагаю не усложнять жизнь ни мне, ни себе. Перспектива пасти тебя еще полгода, до тех пор, пока появится шанс снова вернуться на Землю, приглядывать, чтоб не зашиб, не помял, или еще чего хорошего не сотворил местный контингент со столь ценным и тупоголовым экземпляром, радости у меня не вызывает совершенно. А у тебя, думаю, перспектива еще полгода трупы на плечах таскать, радости вызывает еще меньше. Потому не выделывайся, соглашайся сразу, — как-то до странного доброжелательно говорит он, протягивая мне несколько скрепленных листов и ручку, — подписывай и отправляйся туда, где тебе самое место. — Контракт? — хмыкаю я, глядя в распечатку. — Вы погодите, я ничего не подписываю, пока не ознакомлюсь, — пролистываю, пробегая взглядом по строкам приглашения, и мне смешно делается: канадская фармацевтическая фирма, невесть с каких пор обладающая такими полномочиями, зовет на работу, а кем, зачем, на каких условиях — и слова не сказано. — А где же сам контракт? — отвлекаюсь от чтения и интересуюсь абсолютно ровно, глядя в глаза начальнику. — Приглашение есть, а контракта нет. — Посмотри, там бланк последний, — отзывается он, и я, пролистав, обнаруживаю чистый лист. — Гражданин начальник, — чуть слышно хмыкаю, изо всех сил борясь с желанием заржать, — а это как понимать? — А вот так и понимать, — отвечает он, делая вид, что шибко занят какими-то документами. — Поставь подпись и улетай. — Нет, — выдыхаю, качая головой. — На что я подписываюсь, какие условия, кому понадобился — здесь ничего не сказано. Я не подписываю то, что прочесть не могу. — Послушай, пацан, — говорит начальник на выдохе, убирая свои бумаги в сторону, — это твой единственный шанс убраться с этой планеты. Навсегда покинуть этот ад и забыть, как страшный сон. Подписывай. Хуже, чем есть, уже все равно не будет. Ты же подохнешь здесь. Или сам, или поможет кто. Такие, как ты, здесь долго не выдерживают. — Знаете, гражданин начальник, — перегибаю листы пополам и пристраиваю на краю стола, кладя ручку поверху, — тут мои друзья, я привык, да и знакомо теперь уже все. А о том, куда меня увезут, неизвестно ничего. Так что, пожалуй, я останусь здесь, — выдыхаю и поднимаюсь на ноги. — Вы позволите идти? — Ты понимаешь, что дальше будет, дундук? — качает головой он. — Так точно, гражданин начальник, — спокойно отвечаю я, прикладывая титанические усилия, чтобы гадко, совершенно язвительно не усмехнуться. — Вы позволите идти? — Иди, смертник, — вздыхает он, и я покидаю кабинет, под конвоем возвращаясь в лазарет. Все три дня для меня словно в тумане. Нет, не потому, что плохо. Я в жизни никогда не чувствовал себя еще так хорошо. Правильно. Будто недостающая часть меня заняла свое место. Будто так быть и должно. Меня выводит из состояния равновесия ожидание. Ожидание — это самое паскудное, что только может быть. Когда ты сидишь и просто ждешь, не имея возможности как-либо повлиять на ситуацию — вот, что мерзко на самом деле. И мне приходится ждать. Нам с Сапфиром и Локи. Котенок спокоен и сдержан, словно его и вовсе не заботит, чем все это закончится. Словно и не волнует вовсе, удастся нам все, или следующим утром мы все около стенки окажемся. Локи все так же заботится о больных, меняет повязки, измеряет температуру, давление, и ширяет уколы, как и прежде, практически ничем не выказывая своего беспокойства, но я иногда замечаю, как дрожат его пальцы. Он переживает, но не за себя. На Сета с Браги ложится огромная ответственность. И во времени они очень ограниченны. Если вдруг что-то пойдет не так, нам придется продолжить свой путь без них, хотя, думаю, путь, в таком случае, окажется недолгим. Я же беспокоюсь обо всех, и на второй день понимаю, что у меня уже глаз дергается. Про дрожь на кончиках пальцев даже молчу. Нам бы только попасть в старые шахты, только попасть. Первые сорок минут до этого будут самыми сложными, а там уже проще, легче. Там они нас не засекут, даже если случится чудо и свихнувшуюся систему удастся отладить. Тут главное правильно просчитать время, чтобы прибывшая смена была уже в лагере, а отбывающая — еще. И успеть, просто успеть до того, как найдется какой-нибудь спец, который сумеет снова привести в рабочее состояние рубку. Если попадем на борт до того момента, если сумеем взлететь — все. Я раз сто за эти дни прокручиваю план в голове, ищу нестыковки — и не нахожу. Нет, он неидеален, безусловно. Но, за неимением лучшего, сгодится и такой. У нас выбор не шибко велик, оружия нормального не достать, снаряжение да и спецодежда… Не знаю. Об этом должен позаботиться Демон, но выгорит у него, нет ли — не может сказать никто. И потом шахты. Старые шахты закрыты уже около пятнадцати лет. План тоннелей не менялся вроде бы. Не должен был. Но могло приключиться что угодно: изменения уровня подземных вод, обвалы — это надо учитывать. Кроме того, кто знает, что обитает в этих старых штольнях?.. Туда пятнадцать лет нога человека не ступала, и встретиться там можно с чем угодно. Это даже не Земля. Это Геста. Ее флора и фауна не изучена полностью. А о вирусах и разнообразных бактериях, которые, вероятно, могут присутствовать, я вообще молчу, но мысли покоя все равно не дают. Этого момента я жду с шести часов утра, и, когда настенные часы в лазарете показывают пятнадцать минут пятого, дернув Сапфира за пушистое синее ухо, спокойно направляюсь в ординаторскую. Котенок следует за мной и, как только за нами щелкает замком дверь, мы скидываем халаты, убирая их в шкаф. Локи появляется через минуту. — Где ты был? — глухо шиплю на него я. Голос не мой. — Мне нужно было капельницу поставить, — начинает оправдываться он, выпутываясь из халата. — Брось, им уже не поможешь, — качаю головой, отбираю у него эту белую тряпицу и, зашвырнув внутрь, захлопываю шкаф, — а мы еще живы, пока не выбиваемся из графика. Так что задницей шевели, нам пора. — Вик… — хмурится Фир. На мальчишеской мордашке отражается что-то, смутно напоминающее смесь удивления и разочарования. — Ты хочешь что-то сказать? — решаю уточнить, так, на всякий случай. — Нет, — мотает головой он. — Тогда погнали, — я будто со стороны себя слышу и вижу, распахивая дверь ординаторской. Коридоры в такое время практически пусты и безлюдны, потому мы легко и без приключений, к которым я подсознательно морально готовился, добираемся до первого. Здесь вовсе пусто и очень тихо. Где-то капает вода, с гулким стуком разбиваясь о ржавый металл. Дверь приоткрыта, и потому я понимаю сразу, что порядок, Демон ждет нас, все идет по плану. Густая темнота вокруг, как и металлический скрежет со скрипом прогибающейся сетки, спокойствия не прибавляет, но нам в этом мраке удается как-то спуститься и пробраться вдоль стены за арену. Я слушаю смесь звуков, стараясь выхватить из нее посторонние, но получается весьма паскудно, вероятно, с отвычки. Дыхание Сапфира и Локи слышу отлично, но вот чье-либо еще различить не удается. Но только до тех пор, пока в полуметре от меня в темноте не вспыхивают люминесцентно-голубые глаза. — Черт, — шиплю я, выдыхая. — Демон, — смеется он. — Тебя, как всегда, не слышно. — Обмундирование рудоискателей добыть удалось. Одевайтесь, часики тикают, — говорит ефрейтор, сует нам в руки какие-то свертки, и я, развернув свой, напяливаю комбез поверх робы. — А что со снаряжением? — решаю поинтересоваться, так, просто, заранее зная ответ. — Беда со снаряжением, — по голосу похоже, Демон чувствует себя несколько виноватым. — Будем надеяться, обойдется. — Да уж, — мне хочется невесело рассмеяться, но, вместо этого, только головой качаю, заталкивая нож в ботинок. — Погнали. Демон недолго возится у панели замка, и старая дверь, надсадно скрипя, все-таки открывается, а я выдыхаю с заметным облегчением, надеясь, что пацаны не расслышали. Первый этап пройден успешно. Ждем мы минут двадцать. Во тьме и полной тишине за пределами первого. Здесь мокро и холодно. Пахнет ржавчиной и сыростью. Я стою, опираясь на стену, лопатками ощущая все прелести кирпичной кладки, и неотрывно смотрю на табло наружного замка. Когда на нем вспыхивает блекло-зеленая, даже не красная сотка, и начинается обратный отсчет, делается немного легче. Ребята справились. Система не среагировала на вторжение, не орут сирены, не бубнит этот мерзкий неживой голос, не мигают красные светодиоды — значит, рубка уже не функционирует, как и внутренняя связь, и система обезврежена. Значит, все прошло хорошо. Пошла изоляция уровней в обратном порядке. Теперь только бы успели до ее окончания. Первым во мрак влетает Макс, когда до полной изоляции остается пятнадцать секунд, и я его узнаю издали — по походке, запаху, темпу дыхания — спутать невозможно. За ним вскакивает Браги, и Сет успевает за две секунды до изоляции отсека. Яркая вспышка, шипение и характерный запах свидетельствуют о завершении заварки. Табло гаснет. Все. Обратной дороги нет. Только вперед. Вперед, собственно, мы и направляемся, а путь нам освещает только один полудохлый диодный фонарь, невесть где добытый Демоном. Света не шибко много, но, по крайней мере, есть шанс не убиться в потемках. Максу с Сапфиром и Демоном значительно проще. Они и во тьме, полагаю, недурно видят. А вот мы с ребятами — не очень, но движемся с такой скоростью, что до подъемника добираемся, наверное, минут за десять. Клеть старая и ржавая. Желтая краска облупилась от влажности и времени. В первые минуты я вообще сомневаюсь, что подъемник функционирует, что не прогнил, выдержит нас, и мы не шарахнемся вниз с такой высоты, но поразмыслить над этим мне не позволяют. Макс заталкивает меня внутрь следом за всеми и, двинув по рычагу, запрыгивает сам. От скрипа и скрежета волосы на затылке встают дыбом, и дышим мы все, кажется, через раз. Ощущение, что клеть качает, и она все-таки сорвется вниз, не покидает ни на секунду. Скорость передвижения настолько желает лучшего, что и говорить здесь не о чем, а я почему-то начинаю задумываться о стремительно развивающейся клаустрофобии, потому закрываю глаза, мысленно считая до сотни и обратно, и стараюсь дышать максимально глубоко. Помогает, надо признаться, слабо. Когда раздается щелчок, клеть, наконец-то, достигает цели, и все, выдохнув с облегчением, вываливаются наружу, я и сам чувствую себя гораздо лучше, но сердце все равно бьется где-то в горле. В тоннелях холодно, сыро, и как-то странно пахнет. Каждый шорох, любой выдох и всякий посторонний звук многоголосым эхом разносится по штольням. Где-то капает вода, видимо, с приличной высоты. Капли срываются вниз и гулко разбиваются, достигнув породы. Что-то скрежещет совсем близко, скребется, шуршит в темноте — и это кажется таким знакомым, таким… Все это уже было. Было, и страха не вызывает. Только густая темень, окутавшая нас, немного напрягает. Если бы свет… Хоть чуть больше света — и каждый бы чувствовал себя увереннее. Спокойнее. Тот момент, когда все меняется, я благополучно пропускаю, и, запоздало осознавая это, останавливаюсь. Резко торможу, прикрыв глаза, принюхиваюсь, прислушиваюсь, затаив дыхание. К общей смеси запахов каждого из нас, сырости и застоявшегося воздуха, примешивается какой-то еще. Что-то знакомое, отдаленно напоминающее сероводород, но не он сам. Никак распознать не удается. — Вик! — зовет Максим, тем самым вынуждая разомкнуть ресницы, и, честно признаться, я обалдеваю на месте. Вокруг все мерцает слабым синеватым свечением. Искорки повсюду. Им несть числа. — А?.. — только и могу выдохнуть, глядя на все это. — Шевелись. От наших отстанем, — говорит Наумов и, перехватив за запястье, тащит вперед слегка прихуевшего меня. — А это что? — как ребенок, озираясь по сторонам, выдавливаю из себя я. — Это шеелит, — отмахивается Макс. — Давай поторопимся. — Красиво… — заключаю заторможено, а Наумов только презрительно фыркает в ответ, прибавляя шагу. Когда прекращаю пялиться по сторонам, и мы настигаем ребят, приходит простое, такое ясное понимание: за нами следят — вот, что я чувствовал, вот, что меня напрягало поначалу. За нами следит не одна пара глаз. И именно обладатели этих глаз шуршат, скребутся, шебаршатся в полумраке. Я даже предполагаю, что это, но нужно подтверждение. Нужно убедиться, потому, нагнав Наумова, интересуюсь на уровне слышимости: — Ты заметил? — Что? — хмыкает он. — Услышал это? — не сдаюсь я. — Услышал, — тяжело выдыхает Максим. — И что это? — я и так знаю, мне просто нужно убедиться. — А это — то, чем я тебя когда-то давно пугал, — невесело усмехается он, а вот я расплываюсь в поистине довольной улыбке. — А знаешь что, Наумов? Теперь мне не страшно. Ничто не страшно, после Томска и всего остального. — Тебе-то, может, и не страшно, — качает головой Макс, — а вот мне — страшно. И всем остальным, думаю, тоже. Небеспричинно. Здешние мутанты совсем не похожи на обыкновенных крыс. Надо поднажать. Судя по шорохам и скрежету, твари, о которых говорил Наумов, раза в четыре превосходят в размерах своих земных сородичей. А сколько этих грызунов здесь — остается только гадать. Еще — торопиться и уповать на удачу. Становится абсолютно ясно, что удача повернулась к нам задницей, когда, спустя пару сотен метров, не обнаруживается нужного поворота — только грунт, минералы и груда каких-то сизых камней. — Батя, ты уверен, что мы там свернули? — вполголоса спрашивает Макс у Демона. — А ты как думаешь? — немного раздраженно отзывается тот. Они еще о чем-то спорят шепотом. Я не прислушиваюсь. Только, близоруко щурясь, присматриваюсь и обнаруживаю синеватое свечение, пробивающееся меж камней, но, правда, довольно высоко. — Ход есть, — уверенно заявляет Сапфир, опережая меня, и, изогнув хвост трубой, принимается карабкаться вверх. Синеватые кристаллы, порода и камни летят из-под подошв его ботинок. Я буквально вижу то, что должно произойти за секунды до свершения. Это словно логика рисует картинку. И ничего тут не поделать. — Фир! — только успеваю крикнуть, рванув вперед, но уже слишком поздно. Синий хвост, изогнувшись, выписывает странный крюк в воздухе. Котенок, оттолкнув приличных размеров валун, протискивается в образовавшуюся щель, и дальше слышится лишь грохот, шум да неразборчивый мальчишеский вопль. Когда сигаю следом за Сапфиром — не понимаю. Я не успеваю подумать, прикинуть, взвесить все «За» и «Против». Поступаю на голых инстинктах, которые сейчас сильнее здравого смысла. Приземляюсь в полуметре от чудом уцелевшего котенка, попутно хорошенько прикладываясь правым коленом. Кажется, трещит ткань комбеза, но это все неважно. Фиру хоть бы что. Сидит на земле в окружении булыжников, обвив ноги хвостом, и потирает макушку одной рукой, прижав уши к голове, а поясницу — другой. — Больно, — тянет, продолжая растирать ушибленную башку, пока ребята пробираются к нам, а после хмурится и переводит взгляд на окровавленную ладошку. — Черт, — только и выдыхаю я. Причинно-следственная цепочка собирается в голове слишком быстро, и отнюдь не радует. — Живой? — Макс подхватывает котенка под локоть, помогая встать. — Паскудно, — морщится, качая головой, глядя, как по его виску меж синих волос стекает ручеек алой крови. — Надо торопиться, пока эти… — Поздно, — глухо произносит Локи, и это заставляет всех нас замереть на месте. Немая сцена. Мы все переглядываемся, не произнося ни слова, а меж тем эти твари начинают сползаться со всех сторон на запах крови. Они не особо похожи на обычных крыс, какие бывают на Земле. Каждая ничуть не уступает в размерах хорошо откормленному спаниелю. У них иссиня-черная шерсть, длинные, даже на вид шершавые хвосты, вытянутые морды с голодным оскалом и светящиеся синие глаза. И все эти существа, коих можно насчитать, наверное, поболее сотни, медленно сползаются, беря нас в кольцо и начиная постепенно сужать его. Я чувствую, как сердце ускоряет ритм. Не кровь — адреналин по венам. И, в таком состоянии, мозг работает до странного хорошо. Анализирует, сопоставляет и просчитывает крайне быстро. Быстрее, чем обычно. И не только у меня. Мы с Максом одновременно скользим взглядом вокруг, ища, за что бы зацепиться, после переглядываемся, и я читаю в серебристо-лунных глазах абсолютное понимание. Одна волна. И дурь в башку заходит всегда одна. Даже смешно бы было, если бы не было так горько, но не в том суть. Наверное, нам с Наумовым в голову практически одновременно приходит одна и та же мысль, и это сейчас как нельзя кстати. Слабо мерцающее озеро слева, запах, которым насквозь пропитаны штольни, вода, крысы… Лишь бы только сработало. Лишь бы во времени не просчитаться. По выражению лица Наумова, понимаю, что он еще и план тоннелей воскрешает перед мысленным взором. Вспоминает, вероятно, где мы сейчас. — Ныряем по одному, — очень спокойно произносит Максим, отпустив котенка, начиная медленно отступать в сторону озера, и я даже не успеваю понять, когда это происходит — так быстро оказывается у Наумова в руке блеснувший балисонг. — Вдыхайте поглубже, — рекомендует Демон, очень медленно извлекая нож из ботинка. — Выдохнуть получится только в новой жизни. Тоннель должен быть справа. — Вдвоем, — неотрывно глядя на подступающих тварей, говорит Сет. — Мы с Сапфиром — первые, — и, подхватив пацана, срывается с места, а мы с Наумовым преграждаем путь ринувшимся вперед крысам, для которых резкое движение — как сигнал к действию. Металл ножа приятно, знакомо холодит ладонь, как это бывает обычно. И я полностью отпускаю себя, не думая больше, не анализируя. Только действую, руководствуясь голыми инстинктами. Это моя стихия. Первая увесистая тварь, ощерившись, со странным писком бросается вперед, и лезвие легко входит в ее грудак, вспарывая плоть с коротким синеватым мехом. Горячая густая темная кровь вырывается наружу, с плеском заливая породу у ног. Воздух моментально пропитывается вязким и тягучим солоноватым запахом, оседающим металлическим привкусом на губах. Макс двигается так быстро, что только успеваю отмечать, как в полумраке поблескивает лезвие его ножа. Прыгучее зверье замертво валится к ногам, хрипит, пищит и заливает все вокруг багровыми лужами теплой крови. Демон тоже не растерял навыков, но он значительно медленнее Наумова. Возможно, возраст сказывается, а может, адреналин не так по мозгам лупит. Но одно я знаю точно — с ефрейтором мы выиграем больше времени. — Локи, Браги, вы — следующие! — командует Максим, одним резким движением снося голову летящей на него крысе. Тушка шлепается к ногам, еще дергаясь в конвульсиях и со свистом рассекая воздух длинным хвостом. Я не замечаю, когда успевают уйти док с Бесом. Знаю только, что вода отзывается плеском у берегов. Слишком занят, чтобы подсчитывать. Крыс слишком много, и, кажется, только больше становится. Они будто из ниоткуда берутся, сползаясь на запах теплой крови. Одной из них даже удается тяпнуть меня за запястье, но несильно и почти не больно. Зубы, сразу прорезающие несколько слоев ткани, настолько острые, что я почти не чувствую боли — только тяжесть. Демон, шагнув вперед, закрывает меня собой, предоставляя несколько минут передышки, бросает на ходу: — Челюсти. Разожми ей челюсти. Только так получится отцепить. И я разжимаю, отмечая для себя, что задание это не из легких. Крыса тяжелая, она пищит, хлюпает кровью, мгновенно пропитывающей ткань робы и стекающей в рукав, цепляется изо всех сил и сучит лапами в воздухе, когтями цепляясь за ткань комбеза. Справиться получается, только когда, приложив немало усилий, я надавливаю этой заразе на челюсть с двух сторон и слышу странный хруст. Крыса, взвизгнув, разжимает зубы, и мне удается отшвырнуть ее, ухватив за шкирку. Вскрыть брюхо следующей еще в воздухе не составляет особого труда, но теперь постепенно начинает ощущаться боль, да и кровь, текущая в рукав, не особо упрощает задачу. — Уводи его! — бросает Наумов, мельком взглянув на Демона. — Забирай к чертям отсюда! Дальше я сам! — Нихуя! — шиплю достаточно громко, стряхивая с плеча руку подоспевшего ефрейтора. — Я ныряю только с тобой. — Есаул, заткни хайло и выполняй приказ! — зло гаркает Максим, бросив на меня взгляд, и что-то есть такое странное в этих серебристых омутах, в интонации, выражении лица, что вызывает подчинение на уровне инстинктов. — Пошел! Мы с Демоном ныряем одновременно, и вода оказывается совершенно не холодной. Напротив — она даже кажется немного теплой, предельно чистой, и будто подсвеченной откуда-то из глубины. Не темно, во всяком случае. Мелкая рыбешка снует над самым дном, вокруг люминесцирующих минералов и покрытой водорослями вагонетки. И все хорошо, когда мы доплываем до тоннеля, но что-то идет не так. Рыбки бросаются врассыпную, на дне мелькает приличных размеров тень, и я не успеваю испугаться, когда в воду прыгает Макс. Через секунду наверху все окрашивается золотисто-рыжей вспышкой и слышится глухой грохот взрыва, но ефрейтор уже утаскивает меня за собой. Воздуха катастрофически не хватает за пару метров до поверхности. Перед глазами все темнеет, я еще успеваю подумать, что Наумов… Понятия не имею, где Наумов. Успеваю заметить пузырьки воздуха, поднимающиеся вверх — и все. Темнота. В сознание прихожу рывком, и долго, мучительно кашляю. Кажется, в легких что-то хлюпает, но хоть не тошнит — и то уже неплохо. Макс перетягивает мне руку рукавом от своей робы, капая водой с мокрых прядок немного отросших волос, Демон постукивает меж лопаток. Мокрый котенок сидит на земле, глядя в пространство отсутствующим взглядом, пока Сет раздирает на повязки насквозь промокшую робу и мечется вокруг него, пытаясь, по крайней мере, оказать первую помощь. Локи зачем-то считает мне пульс, и я вижу дока так нечетко, словно все еще под водой, и смотрю на него через ее слой. До старой, давно наполовину проржавевшей лестницы мы добираемся не так долго, хотя Фира заносит немного, у меня голова кружится от кровопотери, Максим постоянно тормозит да оглядывается, а мокрое шмотье мерзко слипается, доставляя неудобства и замедляя движения. Гораздо больше времени занимает подъем на поверхность. Ступени все шаткие, проржавевшие, влажные и скользкие — едва держатся. С крышкой люка Демон возится минут пятнадцать, наверное, но, когда она поддается, снаружи доносится запах ночных цветов и озона — и это ни с чем не сравнить. Передвигаться по поверхности оказывается гораздо сложнее, но, несмотря на это, на головокружение и странную слабость, разливающуюся по телу, я успешно умудряюсь пялиться по сторонам. В темном небе здесь две луны. Одна бледно-красная, другая — сизовато-синяя. Не холодно, на удивление, хотя вроде и ночь уже, зато очень сыро, настолько, что дышать тяжело. В высокой траве стрекочут какие-то насекомые, белыми пятнами на ветвях спят, надо полагать, крупные птицы, что-то шуршит вдалеке, и мне хочется прислушаться, но Наумов рявкает: — Ты хочешь, чтобы тебя сожрали?! — и все желание разом пропадает. К тому моменту, как добираемся до взлетки, я уже близок к обмороку, и прекрасно осознаю это. Путь вроде и недальний, но передвижение сквозь джунгли порядком выматывает. Твердая бетонка под подошвами хлюпающих ботинок как-то странно успокаивает. Настолько, что буквально физически чувствую, как последние ниточки, связывающие с реальностью, рвутся одна за другой. В сознании пока еще удерживает понимание, что нужно проложить курс, поднять борт, войти в авторежим — и тогда хоть сознание теряй, хоть помирай — неважно уже. Главное — убраться отсюда. А там, во время криосна, все заживет и восстановится. Благодаря Бесу с Сетом, мы оказываемся на борту достаточно быстро, и, глядя на слабо светящуюся лазурную сенсорную панель, я даже не задумываюсь, что нужно делать, пока Демон выставляет режим криокамер. Пальцы двигаются сами, кажется, независимо от сигналов мозга. Мне не нужно вспоминать, как проверить систему, как задать координаты и провести просчет — я все это помню. Когда мы стартуем, выходим на орбиту, Геста проплывает под нами в синеватой дымке, а ребята уже спят, выдыхаю с облегчением, откидываясь на спинку кресла. Второй этап завершен успешно. Курс на планету Земля. Мы возвращаемся домой.