Забыть - чтобы вспомнить

22 октября 2372 года. 07:44 Планета Земля. 54°00′58″ с. ш. 32°48′09″ в. д. Шумит под порывами ветра смоленский лес. Высокие сосны, щетинясь хвоей, раскачиваются на фоне низкого свинцово-серого неба. Негромко плещется вода у берегов реки, вдоль которой яркими пятнами осеннего золота желтеют березы. Молочно-белый туман низко стелется по земле, росой оседая на пожухлую траву, забираясь в ложбинки и окутывая стволы вековых деревьев. По пересеченной местности мы пилим уже около часа, переодевшись в сменную форму караула и оставив где-то позади в низине догорающий борт. Нет, я-то правильно рассчитал все, и посадить его удалось без проблем, но мы с Демоном решили, что уничтожив его, сможем хоть сколько-то времени выиграть. Также, посовещавшись всей командой, мы пришли к выводу, что удобнее путешествовать вместе. Официально существующих населенных пунктов в здешних местах не осталось, в Смоленске, как и во многих заброшенных городах, прочно обосновались мутанты. Ребята решили, что стоит держать путь туда, так как большинству из нас возвращаться некуда, все мы каторжники, умершие для общества, а нам с Максом все равно по пути. Мне прекрасно известно, куда нужно идти. Я возвращаюсь домой. Есаул возвращается. Тихо потрескивают под ногами тонкие ветки, шуршит опавшая листва. Ветер шебаршит камышами у берегов реки. В лесу пахнет сыростью, прелой листвой, грибами, мхом, а еще — хвоей. И я не могу надышаться этим запахом, не могу насмотреться на сереющее небо и рыжие кляксы осенней листвы меж зеленеющих елок. После «Оксиана» все это кажется чем-то непередаваемо прекрасным. И туман, и елки, и березы, и река, и это серое небо — все мое, родное. Нет, я все-таки люблю свою землю. Не страну, потому что нет никакой страны. Но землю свою я люблю. И почему-то окутанный смогом Свердловск сейчас кажется настолько чужим, далеким, будто воспоминание-вспышка из прошлой жизни. В лесу так тихо, спокойно. Слышно, как шуршит каждый листик и как птицы порхают где-то в вышине, у самых верхушек деревьев. Сапфир весело болтает с Сетом где-то позади. Не знаю, о чем они говорят, но по интонации котенка понимаю, что что-то изменилось. В его голос возвращаются привычные, давно забытые нотки. Видимо, компания Серого идет Фиру на пользу. Конечно, я в жизни не поверю, что он начал забывать Тумана. Это просто невозможно. Первая любовь не забывается. Но, возможно, Сапфир решился-таки отпустить его и попытаться жить дальше. И это по-своему радует меня. Оглянувшись на него, ловлю себя на мысли, что в этом полумраке, даже обряженный в черную форму, которая велика ему размера на два, Фир светится. Это такое странное необъяснимое свечение, которое вроде и не особо заметно, но его ни с чем не перепутаешь. Выдыхаю и мотаю головой, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в дурацкой улыбке. Почему-то теперь кажется, что все у него будет хорошо. У них. Сапфир обязательно очухается. Сет ему поможет. Он не похож на Тумана. Не похож ни на кого из нас. Он другой — и это очень хорошо. Может, именно такой человек Фиру и нужен. Мудрый, рассудительный, как правило, сдержанный, но не лишенный собственного мнения и умеющий его отстаивать. Макс с Демоном беседует о чем-то, уйдя вперед, а Локи восторженно пялится по сторонам, почти как я, на что Браги только качает головой, не уставая подгонять дока, обалдевшего от свежего воздуха. Первым это чувствует Максим. Останавливается на полушаге, присаживается на корточки и, разгребши листву, прижимает ладонь к сырой земле. Я не понимаю, в чем дело, но тоже замираю, настороженно озираясь по сторонам. Котенок реагирует, как и Наумов. Застывает, стрижет воздух пушистыми ушами и принюхивается, забавно морща нос. — Ты чувствуешь это, Мак? — негромко интересуется, кивнув Наумову. — Да, — глухо отзывается тот. И только теперь до меня доходит: усилившийся ветер разгоняет туман, принося с собой странный, смутно знакомый запах. Пахнет гарью, кровью, жженой шерстью, каким-то тряпьем, горелой плотью и смертью. Запах дыма легко уловим, а карканье голодного воронья далеко слышно в прохладном влажном воздухе. Треска пожираемых огнем домов уже не различить, но, думаю, не потому, что мы далеко — потому что мы опоздали. Где-то рядом, скорее всего, выгоревший дотла поселок. Картинки, такие яркие и живые, как никогда прежде, мгновенно возникают перед мысленным взором: пылающие дома, обугленные развалины, кривая арматура, покореженный металл, асфальт в багровых лужах, пепелище, детская мордашка в крови и саже, красное платьице в белый горошек — словно это было вчера. Мотаю головой, чтобы отогнать наваждение, и, выдохнув, подхожу к Максиму, хлопая по плечу. — Где это? — Нам туда, — он понимает меня, каким бы удивительным это ни казалось, и выпрямляется, взмахнув рукой. — Точно не скажу, сколько идти. — Рискованно, — качает головой Демон. — Да и не надо нам это, пацаны. — Там никого нет, батя, — невесело усмехается Макс. — Группа, скорее всего, уже ушла. — Что еще за «Никого»?! — возмущенно шипит Сапфир. — А вдруг там выжил кто-то? Вдруг помощь нужна?! Вы — как хотите, а моя память еще свежа, — он морщится, отводя взгляд. — Я помню… — качает головой и, шумно выдохнув, прикусывает губу. — Все помню. Вы — как знаете, а я на запах иду. — Я с тобой, — безапелляционно заявляет Сет, поймав его за руку. — Нечего одному по лесу шляться. — Мы все с тобой, — произношу, не узнавая ни голоса, ни интонации. — Возражения? — окидываю взглядом всех, собравшихся на полянке, и тихо хмыкаю. — Значит, решено. Идем все. Не разбирая дороги, припускаюсь вперед, продираюсь через заросли и, самому кажется, шагаю слишком быстро, оставив Макса с Демоном далеко позади. Ветки шелюга хлещут по лицу, колючий боярышник цепляется за ткань формы, но это нисколько не заботит, только вспышкой остается где-то на краю сознания. Меня подгоняют вперед воспоминания, давно забытые ощущения и какое-то странное чувство, шибко смахивающее на предвкушение чего-то неведомого. Чего-то, что никак не удается наградить именем. Березовая роща, тополя, алеющие кусты, холмы и ложбинки — ничто не отпечатывается в памяти. Остается смазанным выцветшим кадром на ее задворках. И только когда оказываюсь на усыпанной листвой грунтовке средь берез, перед глазами немного проясняется. Земля разворочена, и совсем недавно. Следы еще даже не смыло дождем. Теперь мне ясно, куда идти. Лес все так же тихо шумит под порывами ветра, и никаких посторонних звуков не слыхать. Только воронье каркает все громче, да запах гари становится отчетливее. Именно благодаря этому, понимаю, что мы почти у цели, когда меня нагоняет Наумов и, тормознув, за плечо разворачивает к себе. — Вить… — ему не надо это даже озвучивать — все в серых глазах читается. — Я уверен, — твердо произношу, не разрывая зрительного контакта. — Как никогда. Вперед. Все мои подозрения подтверждаются, когда дорога выводит нас к указателю на холме. Где-то капает вода, гулко разбиваясь о бетон. Голодное воронье, мерзко каркая, кружит в сером небе. Тихо поскрипывает что-то вдалеке, раскачиваясь на ветру. Мне почему-то думается, это качели. Над обугленной деревней кружится сизый пепел. Черные скелеты обгоревших домов темным акцентом выделяются на фоне рыжей березовой рощицы вдали. Мы по раскуроченной дороге молча спускаемся в деревню. Она в низине, и, кажется, здесь даже ветер затихает. Угли под подошвами ботинок еще теплые, но уже не горячие. Пепел поднимается вверх от каждого шага, тянется за ногами. Едкий дым низко стелется по земле. Перегоревшие балки, погнутая арматура, скелеты обгоревших домов и оплавившиеся провода, осколки лопнувших стекол и чернеющие провалы пустых окон, замызганный медвежонок с оторванной лапой среди пепла, обугленные детские качели с почерневшей краской, и тела, тела, застывшие в неестественных позах — сознание выхватывает все урывками, кадрами старого кино с поблекшими красками. Только кровавые лужи в центре деревушки выглядят все еще яркими, хотя не могут, не должны, кровь давно свернулась, и это просто мое воображение или память ее малюет именно такой. Яркие волосы молоденького рыжего парнишки, раскачивающегося в петле на деревенской площади. Кто скажет, сколько ему?.. Семнадцать? Шестнадцать?.. А может, и меньше. Яркая тряпичная кукла с кошачьими ушками, валяющаяся среди пепла. Замечаю ее, едва не наступив, и она мне кажется слишком пестрой среди этой серости. Яркая молния на курточке чернявого, кудрявого и бледного мальчишки средь обгоревших балок. Словно воображение делает акцент только на отдельные предметы. Я заторможено озираюсь по сторонам, а в сознании прошлое и настоящее смешиваются воедино. Кто я? Вик? Есаул?.. Не разобрать уже. В памяти осколками остаются дрожащий Сапфир, Сет и Браги, вытаскивающие остывшее тело из петли, Демон, силящийся нащупать пульс у девушки, калачиком свернувшейся меж обугленных развалин, и Макс, закрывающий глаза какому-то мужчине с чернеющей дырой во лбу. Запах гари, жженой плоти и крови способствует приступам тошноты, подкатывающей к горлу. От едкого дыма слезятся глаза. — Витя, — зовет Локи, встряхивая меня за плечи. — Вик! — его голос слышен как через слой ваты. — Виктор! — Порядок, — хриплю я. Голос тонет в карканье голодного воронья. Сет прижимает к себе трясущегося Сапфира так, будто еще миг — и их растащат по противоположным сторонам света. — Выживших нет, — глухо сообщает Демон, качая головой. — Здесь не могло быть выживших, Сань, — подходя ко мне, заглядывает в глаза. — Зачистка. Надо уходить. — Витька, — подоспевший Максим выглядит отчего-то виноватым, — мы здесь уже никому не поможем. Некому помогать. — Зачем? — качая головой, хрипло вопрошаю я. — Это же не зомбари. Это же… Они же такие, как мы. Зачем?.. — Их было слишком много, — тихо отзывается Сет, не выпуская котенка из объятий. — Мутанты, по мнению ЦКБ, слишком расплодились в последние годы. Комитет считает, они представляют опасность. Он за сокращение их популяции. — А кто дал право этим штабным уебкам?! — зло шиплю, от ярости дыхание перехватывает, и я уже собираюсь продолжить, глотнув воздуха, но Макс, шагнув вперед, прижимает меня к своему плечу, принимаясь успокаивающе поглаживать меж лопаток. — Хватит, — тихо говорит он. — Не заводись. Ни к чему. Надо уходить. — Да не могу я не заводиться! — выплевываю раздраженно, отталкивая его и инстинктивно отступая на шаг. — Ты не поймешь! Ты не можешь понять, потому что тебя не было в том аду! Ты не создавал его своими руками, которые никогда не отмоешь от крови, и тебе ни за что… — странный звук заставляет заткнуться, не закончив фразу, и его ни с чем нельзя спутать. — Откуда это? — принюхиваюсь, принимаясь озираться по сторонам. — Вы слышите? Сапфир, шевельнув синим ухом, отлипает наконец-то от Сета. — Ребенок, — шмыгнув носом, заключает котенок. — Живой. Плачет. Где-то здесь уцелевший детеныш. — Невозможно, — качает головой Локи. — Это ветер, наверное. — Цыц! — шиплю я, отмахнувшись, и, прислушавшись, срываюсь с места. Макс что-то хрипло орет позади, но мне наплевать. Я мчусь на звук, потому что не могу разобрать запаха. Он теряется средь гари и крови. Выскакиваю за поворот, проносясь мимо скрипучих качелей на орехе, лихо сигаю через цветник с оплавившейся оградой, перепрыгиваю обгоревшие кусты терна и торможу у крыльца старого дома, до половины сожранного огнем. Дверь жалобно скрипит петлями. Фонарь на крыльце мигает и потрескивает. Деревянные ступеньки залиты багровыми пятнами подсохшей крови. А где-то там, внутри, в прокопченной черноте дома плачет ребенок. Как ему удалось выжить — только он и знает. — Погоди, — Макс, ухватив меня за плечо, тормозит на полушаге. — Я с тобой. — А если рухнет? — хмыкаю, кивая на чернеющие балки. — Вот именно, — невесело усмехается он. — Пойдем. Полуобгоревшие закопченные обои свисают драными лохмотьями. Паркет покрыт сажей. Стены закопчены. Обгоревшие обломки мебели не особо выделяются на фоне общей черноты. От запаха гари и чего-то сладковато-терпкого дышать тяжело, тошнота тот час же подкатывает к горлу. А где-то там, среди этих руин, иногда покашливая, всхлипывает ребенок. Мы с Наумовым пробираемся осторожно, опасаясь, что пол, пожранный огнем, в любой момент может провалиться. Как оказывается, малыш плачет где-то наверху, куда ведет закопченная лестница. Тело женщины обнаруживается на ступеньках. Она лежит, неестественно изогнув ногу и запрокинув голову. Во лбу чернеет дыра. В груди — три. Светлые ушки и волосы потемнели от сажи. Темная кровь застыла в уголках губ. Все это уже было. И я мотаю головой, чтобы отогнать наваждение. — Не смотри, — бросает Макс, оглядываясь. — Заткнись, — глухо отзываюсь я. За третьей по счету дверью, которую лишь частично лизнуло пламя, обнаруживается детская, не тронутая огнем. Дымом здесь все равно все пропахло, и я каким-то краем сознания даже удивляюсь, как не угорел этот ребенок. Когда мы подбираемся к шкафу, всхлипы с кашлем становятся громче, и, глубоко вдохнув, я шепчу Максиму: — Только не спугни. У тебя ж рожа протокольная, — сдвигаю дверь и, присев на корточки, вглядываюсь в темноту. На миг перехватывает дыхание, а затем горло сжимает. Она дрожит, забившись в темный угол, укутанная в какую-то прокопченную мокрую тряпку. Только ярко-зеленые глаза сверкают в темноте. И пусть не вижу мордашку, я совершенно точно уверен, что это девочка. — Милая, не бойся, — тихо прошу, очень медленно протягивая руки вперед, вверх раскрытыми ладонями. — Мы пришли помочь. Иди сюда. Она только яростно шипит в ответ, испугано забиваясь еще дальше. — Просто вынь ее оттуда за шкирку, — хмыкает Наумов за спиной, и мне хочется ему прямо сейчас врезать, но нельзя — только это и останавливает. — Закрой рот, — очень раздельно произношу, стараясь ни в коем случае не выдать мимикой своего раздражения. — Солнышко, иди сюда, — обращаюсь к ребенку, но она лишь шипит, не слушая меня. — Завязывай, — тяжко вздыхает Макс и, шагнув вперед, слишком резко, как по мне, протягивает руки к малышке, которая, с молниеносной скоростью подавшись вперед, от всей души вцепляется в его ладонь острыми белыми зубками. — Дрянь! — Наумов, отпрянув, зло выплевывает, баюкая пострадавшую конечность. — Поделом, — фыркаю я. — Нечего лезть. Ты с детьми обращаться не умеешь. Не слушай его, милая, — говорю мокрому дрожащему свертку, — иди сюда. Глупый дядька тебя больше не обидит. Иначе я глупому дядьке башку откручу, — и все это с ласковой улыбкой и неподдельной нежностью в голосе, повернувшись к Максу. — Будто ты умеешь, — скептически хмыкает он. Ребенок издает какой-то странный мурлычущий звук, и через секунду я чувствую, как мокрая тряпица касается руки, а сама малышка льнет к ладони. — Вот, как надо, — сообщаю с довольной улыбкой, осторожно подхватываю ребенка на руки и выпрямляюсь. — Валим отсюда. — Смотри, не лопни от самодовольства, — выдыхает Максим, и, задержавшись в комнате всего на какие-то секунды, догоняет меня, спускающегося по ступенькам. Как оказывается, когда мы выбираемся наружу, Наумов прихватил из дома тряпичную куклу, но на кой — мне не понять. Да и не особо стремлюсь. Гораздо больше интересует сама малышка. Я трачу, наверное, минут сорок на то, чтобы уговорить ее вылезти из мокрой простыни. У Макса с уговорами явно не ладится, и он, психанув, просто вытряхивает ее из этой прокопченной тряпки. Как и предполагалось, чудо, которое мы обнаружили, является девочкой, перепачканной кровью и сажей. Она в алой махровой пижаме, босая и взъерошенная. Ей, наверное, года четыре, может, пять. У нее льняные вьющиеся волосы, собранные в растрепавшиеся и перекошенные хвостики, светлые кошачьи ушки, такой же хвостик, огромные зеленые глаза, и она ни слова не говорит. Только дрожит, фырчит, мурчит да шарахается периодически ото всех, кроме Сапфира, в котором сразу же, видимо, признает своего. Локи утверждает, у нее шок, а еще настаивает, что из деревушки надо убраться как можно скорее, и я с ним полностью согласен. Навряд ли пребывание среди трупов может оказать положительное влияние на психику ребенка. Я устраиваю девчурку у себя на груди, укутав в свою куртку и умудрившись соорудить из уцелевшей портьеры странную конструкцию наподобие слинга. Вес ощутимый, но ничего. В любом случае, так удобнее. О том, что надо бы девочку отмыть и разговорить, мы все, наверное, подумываем, но негласно принимаем решение, что сразу недурно бы покинуть деревню.