Забыть - чтобы вспомнить

Душно и влажно. Из-за пара не продохнуть. В одной из душевых кабинок капает вода, с раздражающим мерзким звуком разбиваясь о кафельный пол. Люминесцентные лампы иногда мигают, тихо потрескивая под потолком. Стою посреди бани на одной из заброшенных и давно забытых военных баз, прислонившись лбом к прохладной поверхности покрытого конденсатом зеркала, и стараюсь не думать. Перевалочный пункт, завтра снова в путь. Честно признаться, не помню, как нам удалось внутрь пробраться. Клемануло. Просто мозги отключились, а когда вернулась способность соображать, я уже стоял в одном из отсеков полностью изолированного уровня, прислонялся спиной к стене, пытаясь отдышаться, прижимал к себе малую и, слушая, как с характерными щелчками по квадратам включается свет, брезгливо морщился, потому что насквозь пропитанная темной густой кровью форма мерзко липла к телу. Сколько полудохлых тварей успокоил — не знаю. Как дрался — не помню. Знаю только, что лазерное оружие терпеть не могу, а ножи, прихваченные из той деревушки… Мне нужны мои. Ну, или хотя бы похожие. Но сейчас, увы, выбирать не приходится. Тяжело выдыхаю и, мотнув головой, машинально зачесываю назад мокрые отросшие пряди чуть потемневших волос, уговаривая себя открыть глаза. А перед мысленным взором до сих пор выжженная деревня, остывшие тела, копоть, сажа и пропитанная кровью земля. Ебаные мудаки! Разомкнув ресницы, со всей дури впечатываю раскрытую ладонь в кафельную стену около зеркала и болезненно морщусь. Ну почему никто никогда ничего не делает? Многие знают. И все молчат. И сколько лет уже… Нет. Я не верю, что на ЦКБ нельзя найти управу. Просто никто не искал. Всем своя шкурка дороже. Мотаю головой и, мысленно убеждая себя, что надо успокоиться, принимаюсь одеваться в найденные здесь шмотки. Шнурую берцы, выпрямляюсь и несколько секунд смотрю в зеркало, понимая, что из-за стекла на меня глядит совершенно другой человек. Не тот, которым я был год назад. Не Витя. Камуфляж, тельняшка, куртка нараспашку, порядком отросшие волосы, гладко выбритый подбородок… Но разве это я?.. Нет. Плечи стали гораздо шире, мышечной массы прибавилось. Сомневаюсь, что теперь кто-то смог бы перепутать парня, глядящего из зеркала, с белобрысой девчонкой. Вот только за стеклом не я. Есаул. И усмешка не моя, и искорки эти на дне глаз. У Вити такого не было никогда. Все это — Саша. И, видимо, уже не только на подсознательном да сознательном уровне. Та тонкая грань, разделяющая нас, постепенно стирается. Уже почти стерлась. Вик и Шурка теперь слишком похожи. Подстричься немного — и от Есаула не отличит никто. И самое странное — мне это даже нравится отчасти. Только неясно, какой именно части. Я, кажется, начинаю забывать, каким был прежде. А может, вспоминать?.. Не знаю. Уже не знаю ни черта. Не могу разобрать. Не знаю, кто так бесится внутри меня. Я сам? Шурка ли?.. А может, та необдуманная фраза, сказанная когда-то Максу, и есть единственной правдой. Мы — единое целое. Потому и не удается определить, чья душа на части рвется от осознания, что та деревня — не первая и не последняя. Что погибнет еще столько же невиновных, сколько уже погибло, и всем будет наплевать. Что группа, отправленная в деревню, по сути, ни в чем не виновата. Эти ребята просто выполняли приказ, может, даже и не совсем понимая, что делают. А вот я, в свое время, понимал отлично, знал, сколько крови пролил, и как измарал свои руки. Да что там руки?.. Весь в ней искупался. Я уже тогда это осознавал так же хорошо, как сейчас осознаю: все это нужно прекратить. Любой ценой. Странное, такое простое осознание приходит почему-то именно в этот момент. Я не вижу своего отражения, не вижу зеркала, покрытого конденсатом, стен бани — просто не здесь. У меня перед глазами асфальт в крови, тела на фонарных столбах, пустые города и переход метро. Тела, трупы… Просто гора тел на окраине какой-то деревушки, сено повсюду, багрянцем перепачканный гранит. Пахнет авиатопливом, скошенной травой, металлом и кровью. Стог вспыхивает как спичка. На горизонте брезжит рассвет. Знакомый голос шипящим матом орет в эфир. Отворачиваюсь, глядя в алеющее небо. Выживших нет. Олег опускает руку мне на плечо, и я, чувствуя этот до отвращения знакомый запах перегретого пластика и крови, впервые в жизни думаю, что меня тошнит от прикосновений Князя. Любых. Тошнит от нас обоих, от Эта, Комитета, от такой жизни, от смерти, будь она чужой или дышащей тебе в затылок. Хватит. Просто все это надо прекратить. Надо прекратить — вот оно, осознание, которым лупит, словно молнией. Только ошибался Есаул, думая, что прекратить это просто. Было бы просто — он бы прекратил, и не подох, возможно. А может, не успел прекратить — только и всего?.. Если бы ему чуть больше времени, он бы сумел. Они с Олегом сумели бы. Но что толку теперь рассуждать. Обоих давно нет на этом свете. Теперь мы с Максимом за них. И ничего не меняется. Это надо прекратить. Выдыхаю и выхожу в коридор, направляясь в столовую. Люминесцентные лампы мигают под потолком, заливая пространство тусклым электрическим светом. Где-то снаружи что-то мерзко скребет и воет, но эти звуки уже давно не пугают меня. Они привычны, знакомы, и оттого не вызывают больше страха. Пугает только неизвестность. В столовой Сет с Демоном и Браги пытаются проложить самый короткий маршрут, Локи прочесывает порядком отросшие волосы, пропахшие дымом и кровью, котенок тяжко вздыхает, уткнувшись подбородком в скрещенные на столешнице руки, а Макс уже битый час старается накормить малышку тушенкой. Получается у него, надо признать, не очень. Девчурка морщится, фырчит и отворачивается, но Наумов не сдается. — Смотри, как вкусно, — состроив скорбную мину, тянет он, с горем пополам запихнув себе в рот ложку этой загадочной субстанции. — М-м… — силится изобразить блаженство, но, как видно, безуспешно. — Блядь, из кого эта дрянь?.. — Не смей материться при ребенке! — шикаю на него я, застыв в дверном проеме. — Не умничай, — морщится Макс, поднимается на ноги и вручает мне банку с ложкой. — Пока ты там плескался, она сожрала херову гору моих нервов. И ни ложки этого… — болезненно стискивает зубы и фыркает. — В общем, этого. Лучше бы взял ее с собой и искупал. — Искупал?.. — искренне недоумеваю я и, принюхавшись, аккуратно вынимаю из банки кусок чего-то, кажется, в шерсти. — Фу, бля… — возвращаю банку Максу и в зародыше давлю рвотный позыв. — А почему я? — А почему я? — хмыкает он и, поморщившись, передает банку флегматично развалившемуся на столе котенку. — Помнится мне, это ты хотел себе пару-тройку ушастых сорванцов, — хмыкаю, в точности копируя тон, и скрещиваю руки на груди. — Радуйся и воспитывай. Я тебе доверяю. — Благодарю за доверие, — ехидничает он, изображая шутовской поклон. — Но, если на то пошло, тогда… — странный звук никак не вяжется с ситуацией и обстановкой, посему, видимо, заставляет Наумова заткнуться, не завершив фразу, вместе со мной переводя взгляд на тихо хихикающую малую. — Черт, какая же она милая, — улыбается он, склонив голову набок. — Так что ты там говорил? — еле заметно усмехаюсь, переводя взгляд на него. — Если я буду ее воспитывать, то… — То это пиздец, — на выдохе заключает котенок, доедая тушенку. — То руки прочь, — безапелляционно заявляет Максим. — Это мой ребенок. — Почему это? — тут же напрягаюсь я. — Потому что я так решил, — говорить подобное с таким выражением лица — это только Наумову под силу. — Охуенный аргумент, — выдыхает Локи, пытаясь замаскировать наглое ржание приступом кашля. — Ну, а че? — пожимает плечами Макс. — Все равно ни один из вас ее воспитывать не станет. — С чего ты это взял? — хмурюсь, искренне стараясь, чтобы недоумение по минимуму отражалось на роже. — Может, я стану. — Ушел поезд, — беззаботно отзывается Наумов, судя по всему, ни грамма не сомневаясь в вескости приводимых аргументов. — Кто не успел — тот опоздал. Она моя. Точка. — Ну, если твоя, то иди и купай, — веду плечом я. — От нее премерзко тащит гарью и кровью. И пижамку не забудь простирнуть. Уверен, ты легко справишься с поставленной задачей, — мне бы заткнуться и не язвить, но куда там, оно сильнее… — Справлюсь, — утвердительно кивает Максим и, круто развернувшись, направляется к шипящему с перепуга ребенку. — Ну-ка, милая, пойдем купаться, — шерсть на кошачьих ушках девчурки встает дыбом, и что-то мне подсказывает, что это нехороший знак… Но Наумов, благополучно игнорируя это обстоятельство, сгребает шипящего, брыкающегося ребенка на плечо и, прикурив, гордо топает в направлении коридора. Оглядываюсь на него, после перевожу взгляд на ребят, снова на него, и обратно. Слов просто не хватает, потому беззвучно открываю и закрываю рот. Вернее, не так, слов слишком много, и я не знаю, какие выбрать, чтобы четче сформулировать вопрос. — Чем бы дитя ни тешилось, — отмахивается Демон, отвлекаясь от карты и наблюдая за моей бестолковой жестикуляцией. — Оставь его в покое и иди сюда. Потолкуем. — Так он же… — выдавливаю из себя, все еще чувствуя нехватку кислорода. — Ну, нельзя ему доверять детей! — Ну, он же тебя не угробил, — лениво заключает Фир, выписывая кончиком хвоста непонятные узоры на нержавеющей поверхности стола. — Значит, и другого ребенка не угробит. Из него отличный воспитатель. — Нет, — решительно заявляю я. — Так не пойдет. Ему нельзя доверять детей. Он непедагогичен. — Зато честен, — откидываясь на спинку стула, произносит Демон. — А это гораздо важнее. Отстань от них. Нам не до того сейчас. Тут бы определить самый короткий и безопасный маршрут до Смоленска. Не хочешь на карты взглянуть? — Хочу, — тут же киваю, и прежде, чем начинаю отдавать себе отчет в собственных действиях, уже сижу на столе, вклинившись между Демоном и Сетом. — Вот сюда, — отобрав карту, увеличиваю изображение легким прикосновением и разворачиваю голограмму. — Здесь болота, конечно, но мы пройдем, если осторожно. По зеленке безопаснее всего. В города лучше не соваться. Поменьше бы на виду мельтешить. Засекут ведь, если сильно захотят. Это только вопрос времени, — выдыхаю и качаю головой. — Закурить бы, — говорю, скашивая взгляд на Демона. — У тебя нет? — Сань? — зовет он несколько неверяще. — М? — отзываюсь, утаскивая галет из пачки, отгрызаю кусочек и морщусь — мерзейшая штука. — Че, проверка слуха? — Ты пугаешь меня, Вить, — сообщает накрахмаливший уши Фир. — Реально пугаешь, — качает головой, собираясь, надо полагать, сказать что-то еще, но не успевает. В этот момент в столовую, дико вереща, влетает мокрая, мыльная и совершенно нагая девчурка. Продолжая орать дурным гласом, она наматывает круг и успевает спрятаться за спиной Локи как раз в тот момент, когда, грохоча тяжелыми ботинками по полу, взбешенный, взъерошенный, покрытый пеной Макс, как ураган, врывается в помещение. Он обряжен в насквозь промокшие штаны, зажимает потухшую сигарету в уголке губ, яростно сверкает серыми глазищами на косо расцарапанной роже, у него покусанные руки и гримаса бессильной злобы на лице. — Где это исчадие ада?! — рявкает он, едва влетев. — Пущай готовится. Я серьезно возьмусь за ее воспитание. — Наумов, — соскочив со стола, зову негромко и даже сколько-то ласково, чувствуя, как губы, сами собой, растягиваются в чужой и весьма пугающей улыбке, — только через мой труп. — Она покусала меня! — возмущается Максим. — Ты ноешь? — скептически изгибаю бровь я. Тон чужой, голос не мой. Это и пугает какую-то часть меня, и, в то же время, успокаивает другую. — Я не ною никогда! — начинает закипать Наумов. Только пар из ушей не валит еще. — А по-моему, сейчас как раз тот случай, — задумчиво изрекаю, глядя на него и ехидно усмехаясь. Ничего не могу поделать с собой. Жутко это на самом деле. Так жутко, что словами не выразить. Но ничего нет: ни дрожи на кончиках пальцев, ни холодного пота на ладонях. Я могу только внутренне орать от ужаса. А сделать уже ничего не могу. Не получается. — А в бубен? — не, Макс уже закипел… — А сдача? — спокойно, участливо интересуюсь, не прекращая усмехаться, а самому заорать хочется, хочется себе же пощечину выписать, чтобы опомнился, чтобы прекратил. — Не замучит, не? — Шурка, — злобно скалится он, едва не шипя, — как же ты меня бесишь! — Спасибо, что сообщил, — отзываюсь, даже понимающе кивнув пару раз. — Я знаю, — знаю-то я, а вот говорит — он, и жутко именно от этого. — Попробуй справиться с этим самостоятельно. Может, подобная попытка поможет повзрослеть и ума набраться… Максим только молчит, злобно глядя на меня исподлобья, сверкая ртутными глазами и начиная непроизвольно разминать кулаки. Я усмехаюсь, скрестив руки на груди, и не разрываю зрительного контакта. Напряжение настолько материальное, что, кажется, еще несколько секунд — и воздух от него заискрит. — Так, — образовавшуюся тишину нарушает Локи, подхватывая на руки перепуганную малышку. — Пойдем, крошка, Брунхильда тебя искупает и уложит, пока эти тут будут шипеть друг на друга, — тормозит меж нами, прижимая ребенка к груди, и раздосадовано качает головой. — Здоровые пацаны, а мозгов ни грамма. Ее еще покормить да уложить надо, а вы тут орете… Ни ума, ни совести, — и мне почему-то резко делается стыдно настолько, что чувствую, как краска рожу заливает, а Макс мгновенно сникает, выдыхает и, умолкнув, уползает к дальнему углу стола, волоча за собой стул. — До того, как кое-кто начал тут выступать, мы, если мне память не изменяет, разговаривали, — произношу, пододвигая поближе пустующий стул; металлические ножки скрежещут по кафелю. — И дай закурить уже, — устраиваюсь напротив Демона, обнимая нержавеющую спинку. — Я знаю, вы раскурочили автомат при входе в отсек, — он молча протягивает мне открытую пачку и подносит зажженную спичку, только головой качает укоризненно. — Хочешь что-то сказать? — прикуриваю и, с удовольствием затянувшись, выдыхаю дым; ефрейтор отрицательно мотает головой. — А вот я хочу. Почему все это происходит? — спрашиваю, окидывая сразу выжидательным взглядом Демона, после — Сета. — Может, мне кто-то расскажет? Я пропустил слишком много. Теперь никак рамсы не соберу. Так, может, кто-то соизволит объяснить? Сам я не помню, не помню всего, а этот, — киваю на Наумова, — он никогда ничего не рассказывает. — Тебе не надо рассказывать, — тяжело выдыхает ефрейтор и тоже закуривает. — Ты все знаешь сам. — Я не знаю, — говорю, слыша, как непривычно в голосе звенит металл. — Он — не знает. Их… — запинаюсь и морщусь. — Нас в школе учили… — Забудь все то, чему тебя учили в школе, — выдохнув дым, перебивает Демон. — Забудь все, что знаешь об истории, о правительстве, о мире и себе самом. Забудь все, что знаешь о Вите, — произносит он, и мне делается до усрачки страшно от этой фразы; не Есаулу — он-то как раз доволен — мне самому. — Только так ты сможешь вспомнить правду. Так и тянет проорать в лицо: «Но я не хочу!» — едва останавливаю себя, заставляя прикусить жало. Мне страшно, до оцепенения страшно, что, вспомнив все, я просто перестану быть собой. И, вместе с тем, интересно. Интересно, что будет после. Как все изменится, и изменится ли вообще. Сможет ли он… Смогу ли я тогда что-то изменить. Хоть что-то сделать, чтобы остановить все это. Чтобы прекратить эту кровавую бойню, которая длится уже не первый год, со временем только приобретая все более ужасающие масштабы. — Думаешь, мне это под силу? — невесело усмехаюсь, низко опуская голову. Сам знаю: если захочу, мне почти все под силу. — Конечно, под силу, — кивает ефрейтор, стряхивая пепел в жестянку из-под консервов. — Тебе только мотивация нужна. — Та выжженная деревня, — выдыхаю и, прикусив нижнюю губу, прикрываю глаза; картинки перед мысленным взором как живые. — Она не первая и не последняя. Когда это было во время войны, я хоть понимал, с кем и за что мы боремся, а теперь… Теперь я не вижу смысла. Не понимаю, зачем это все. Зачем уничтожать тех, кто, по сути, не представляет особой угрозы, мирно сидя на своей территории. — Вот в территории-то все и дело, — с задушенным смешком фыркает Серый. — Города перенаселены. Им нужны новые площади, и не только. Ресурсы обжитых людьми территорий подходят к концу. Они намудрили в самом начале войны. Намудрили здорово, и теперь не знают, как выкрутиться из этой паутины собственного вранья. Но и это не самое главное. Им бы взять, да уничтожить всех мутантов одним махом, но они не могут. Все это надо как-то оправдать перед мировым правительством. Потому они и уничтожают города да деревеньки поштучно, но, уверен, недалек тот час, когда Комитет разом сумеет стереть всех мутантов с лица земли, придумав правдоподобное оправдание и годную легенду для отупевшего народа. Не знаю, как они смогут объяснить, что за пределами куполов вполне пригодный для жизни мир, как смогут объяснить такое массовое уничтожение, по сути, не столь опасных и не особо отличающихся от людей существ, но выход они найдут — это несомненно. — Это нужно прекратить, — твердо заявляю я, поражаясь тому, как звучит мой голос. — Нужно прекратить все это, пока оно не перешло в последнюю стадию. Нужно как-то предотвратить подобное развитие событий. Меня совершенно не устраивает такой исход. За что мы воевали? За что воевали тогда? А за что теперь воюют они? Бессмысленная, совершенно ненужная война, которая длится уже хуеву тучу лет. Пора заканчивать с этим. — И как ты себе это представляешь? — скептически изогнув бровь, вопрошает Сет. — Что можем сделать мы? Какой ценой это все можно прекратить? Как можно остановить Комитет? На что способны мы — кучка зеков — без прошлого, без будущего, и с очень нестабильным настоящим? Для того чтобы что-то предотвратить, нужно хотя бы знать, что готовит Комитет. Нужны связи, средства, информация и нехилая такая поддержка. А у нас нет ничего вышеперечисленного, и мы не сможем что-либо сделать сами. — А нам, в принципе, и делать-то особо ничего не надо, — склонив голову, хмыкаю, чувствуя, как губы растягиваются в совершенно ненормальной, предвкушающей улыбке. — Нам нужно сделать правду достоянием общественности, подтвердив свое заявление документально. А еще — сообщить Совету интереснейшие новости, которые все это время ЦК удавалось тщательно скрывать от них. Уверен, они будут в восторге от поступившей информации, и оперативно примут меры. Но только если успеют, и свой же народ не прикончит всю комитетскую верхушку с генсеком заодно, узнав, что на самом деле творилось все это время просто у граждан под носом. — Ну и как же ты предлагаешь все это провернуть? — явно недоумевает Серый. — Ну, допустим, показать в каждом городе увлекательное кино, проливающее свет на отдельные эпизоды истории — это не проблема. Но кино сие надо из чего-то слепить, нужен материал, поддержка, помощь, оборудование, документальное подтверждение и человек, способный взломать комитетскую защиту. Человек, допустим, есть. Даже два. Но у нас нет всего остального. Где все прочее достать, а? — Я не знаю, — честно признаюсь, выдыхая. — Пока не знаю. Не придумал. Но, если придумаю… — Тебе интересно, останемся ли мы на твоей стороне? — негромко интересуется Демон, наблюдая, как я раздавливаю окурок в жестянке. — А как ты сам считаешь? — Никак, — пожимаю плечами и отвожу взгляд. — Кто я такой, чтобы решать за всех?.. — И то верно, — кивает Сет, — но ты сам посуди: каждый из нас давно умер для существующего сейчас общества, и все благодаря системе с Комитетом. Нам всем уже больше терять нечего. У каждого с ЦК свои счеты. Локи лишили лицензии и сделали государственным преступником. Браги тоже, можно сказать, разрушили карьеру, а вместе с ней — и жизнь нормальную, пусть даже относительно. У меня та же история: база данных, годами нарабатываемая, техника, куча информации — все сгорело, а сам я теперь никто. Бесенок… Тут и говорить нечего. Комитет отнял всех, кого этот пацан любил, всех, кем дорожил. Он один остался. Ты думаешь, он не захочет насолить Комитету, если вдруг появится хоть малюсенькая, совсем крохотная возможность? Да с превеликим удовольствием! И я могу его понять. Демон… Ну, думаю, тут ты и без нас понимаешь. Батя, ты скажешь что-то? — интересуется, переводя на него взгляд. — Не стану, — качает головой ефрейтор. — Слишком много всего. — Лады, — вздыхает Серый. — Мак всегда на твоей стороне, просто потому, что он на твоей стороне, и тут все тоже понятно. Или я ошибаюсь, а? — лукаво усмехается, переводя взгляд на Максима. — Он, конечно, заноза в заднице еще та, — пожимая плечами, задумчиво начинает Наумов. — Язва, к тому же, упрямая, а временами — и безмозглая, но у меня никого нет, кроме него. — Во-от, — тянет Сет, ткнув пальцем куда-то в потолок. — Следовательно, у каждого из нас свои причины, каждый пойдет и с тобой, и за тобой, если вдруг появится какой-то более-менее достойный план, возможность что-то изменить и хоть какая-то надежда. Но пока ничего этого нет, Вить. Как только что-то изменится, я буду первым, кто встанет подле тебя. — А я — второй, — сообщает Локи из дверного проема, удерживая на руках искупанную и забавно сонную малую, закутанную в полотенце. — А теперь, папочка, вали ребенка укладывать. Ночь на дворе давно. А ты, Мак, шел бы в душ, — говорит, переводя несколько обеспокоенный взгляд на Максима. — Нечего в мокрых шмотках сидеть. Задницу застудишь. — С каких это пор ты так озаботился состоянием моей задницы?.. — ворчит Наумов, но из-за стола все-таки выбирается, направляясь в коридор. — Действительно, с каких это пор? — хмыкает Браги. — Ой, не начинай! — морщится Локи. — У меня нет настроения. Надо еще помочь Вику ребенка уложить. — Э, я сам ее уложу! — больно резво подскочив, возмущается Фир. — Ты же пойдешь со мной, милая? — протягивает руки, и малышка охотно идет к нему. — Вот, она будет спать со мной, — довольно улыбается он. — А я думал, я буду спать с тобой, — с напускной обидой тянет Серый. — Ты будешь спать на соседней койке, — шевельнув ухом, фыркает котенок. — Здоровый. Мы вдвоем на одной не поместимся. — Боже, бля, — изображает картинный фейспалм ефрейтор. — Пацаны, а вы бы не могли держать при себе подробности своей личной жизни? — Идет, старик, — ехидно отзывается Фир, да так сладко, что тошно делается. — Мы обязательно будем. — Куда я попал?.. — тяжко вздыхает Демон, и впервые за очень долгое время мне хочется беззаботно, совершенно по-детски рассмеяться.