Забыть - чтобы вспомнить

В командирской спальне темно и холодно. Застоявшийся воздух пахнет давно пустующей комнатой и чем-то еще, смутно знакомым. Почему-то уверен, что порохом, хотя в глаза его не видел никогда, и уж тем более не могу знать, как он пахнет. Раздеваюсь около здоровенной кровати, машинально складываю вещи, вешаю куртку на спинку стула, и, только нырнув под одеяло, с отвращением морщусь, понимая, что сделал. Не мои привычки. Чужие замашки. Чужие выражения, и даже некоторые жесты чужие. Хочется в пятак засветить самому себе. Мотаю головой, шумно выдыхаю и прикрываю глаза. Простыня шуршит под пальцами. Постельное холодное, но какое же блаженство — оказаться на нормальной, мягкой, удобной кровати! Не на холодных досках продуваемого всеми ветрами вагона, не в капсуле для криосна, не на жестких нарах, где каждая доска в ребра врезается, и не на койке тюремного лазарета, а на нормальной человеческой кровати! Потягиваюсь до хруста в суставах, устраиваюсь удобнее, и замираю, слушая приглушенный шум засыпающего отсека. Одну ночь нормально отдохнуть, а завтра снова в путь. Иногда мне кажется, мы гонимся за призраками. Просто призраками прошлого, у которых, по сути, и нет ответов на наши вопросы. Ни одного ответа нет, самих их нет, потому, может, никак и не получается нагнать их. И все бы ничего, если бы один из этих гребаных призраков не испытывал меня на прочность каждый день. Возможно, даже удалось бы закрыть глаза на очевидные факты. Но Есаул не позволяет. Я знаю, он знает ответы, пусть не на все вопросы, но на многие. Просто не может вспомнить, пока, постепенно оживляя себя день за днем, не воскреснет, полностью вытеснив меня из моего же тела. Жутко и интересно одновременно. Я так хочу посмотреть, что же будет потом, но совершенно не хочу терять себя, превращаясь в него. Каждый новый день — неравная схватка. И, по всему получается, Есаул сильнее. Только и я не намерен сдаваться, даже прекрасно понимая, что он побеждает. Я не готов отдать ему всех, кого люблю. Не готов уступить, позволяя прожить мою жизнь за меня. Не готов принять тот факт, что должен бесследно исчезнуть. Значит, нужно бороться до последней связной мысли, до последнего вздоха, хотя уже сейчас временами затрудняюсь определить, жив ли я еще. Я ли? Где заканчиваюсь я, и начинается он? И надолго ли я еще задержусь в этом теле? Нет, безусловно, иногда Есаул очень полезен. Но порой так хочется почувствовать себя снова живым. Именно себя. С тихим гулом открывается дверь спальни, и я даже не вздрагиваю. Даже темп дыхания не меняется. По шагам и запаху узнаю Наумова. Он привычно, до боли знакомо пахнет грозовой свежестью, чем-то пряно-сладким, таким насыщенным, что химический запах обеззараженной воды и здешнего мыла просто теряется на этом фоне. Макс шлепает босыми ступнями по полу, шуршит тканью притащенной формы и долго возится в темноте. А мое воображение живо рисует слипшиеся от влаги, потяжелевшие и прилично отросшие пряди темных волос. Рисует капли воды, стекающие от ключиц вниз по испещренной шрамами коже и впитывающиеся в махровую ткань полотенца, повязанного на бедрах. Губы пересыхают моментально. Едва справляюсь с желанием облизнуть их. — Вить, — полушепотом выдыхает Наумов мне в затылок, пошуршав за спиной и нырнув под одеяло. — Дубак какой! — ощутимо дрожит и тычется кончиком холодного носа в шею, чуть ниже линии роста волос. — Вить, — не больно, играючи прихватывает кожу зубами и, обняв поперек груди, отирается всем телом. — М-м, Князь? — А может, я сплю, — хмыкаю чуть слышно, на автопилоте отвечая на такое знакомое движение. — Пиздишь, — фыркает Максим, поцелуями спускаясь вниз по шее и норовя, видимо, губами пересчитать позвонки; спадающие пряди волос елозят по коже и щекочут спину. — Я слышу, когда ты спишь, — кончиком носа чертит линию вправо и зубами прихватывает кожу на лопатке. — Злишься? — Нет, — мотаю головой и, изогнув руку, запускаю пальцы во влажный шелк его волос где-то меж виском и макушкой, прижимая ближе. — Нет. Я просто никак не могу прекратить думать. — Помочь? — кожей чувствую похабную, совершенно блядскую улыбку, играющую на его губах. — А я думал, ты обижаешься на меня, — веду плечом, совершенно не стремясь уйти от прикосновения сухих обветренных губ, просто так получается. — А похоже? — в первые секунды не понимаю даже, что это за звук, а после доходит: Наумов ржет, глухо, хрипло ржет, уткнувшись лбом в мое плечо. — Я пиздецово соскучился по тебе, — выдохнув, произносит ровно и поразительно серьезно. — Все время рядом, а между нами будто километры. Заебало, как… — не позволяю ему закончить фразу. Развернувшись в кольце рук, запускаю пальцы во влажные волосы на затылке, притягиваю ближе и решительно затыкаю поцелуем. Что угодно, только не всякая там лирическая хуйня. Из уст Максима это почему-то звучит неебически смешно, особенно сейчас. У Наумова потрескавшиеся, привычно искусанные губы. Отросшие пряди темных волос щекочут кожу. И, хоть Макс отвечает с готовностью, от которой жар по телу разливается, волной стекая к паху, поцелуй получается непривычно нежным для нас, каким-то слишком осторожным, несмелым, будто каждый заново узнает другого. Без знакомого безумия, без одурения, от которого захватывает дух. И это все… Не то. Этого мало. Так чертовски мало, что от разочарования хочется простонать. Меня это все совершенно не устраивает. Не хочу так. Не это мне сейчас нужно. Отстранившись немного, выдыхаю в припухшие губы, и даже понять не успеваю, когда, ухватив за плечи, опрокидываю Макса на лопатки, прижимая к простыне своим весом, и упираюсь коленями в матрац. Наумов ерзает подо мной и шумно выдыхает. Серебристо-дымчатые глаза слабо мерцают в темноте. — Что ты задумал? — хмыкает Максим, и я не могу понять, какой у него взгляд в этот момент. — Ты как неживой, — склонившись, шепчу на ухо, почти касаясь мочки губами, и слышу, как Наумов хрипло смеется. — Что такое? — прикусываю нежную кожу, полностью припечатывая его к кровати, практически ложась сверху и скользя стояком по твердому прессу; от соприкосновения накрывает волной дрожи. — Что происходит? — не знаю, откуда это ехидство. — Я недостаточно хорош для тебя? Не нравлюсь больше? — губами прихватываю кожу как раз там, где на шее бьется пульс, и, коротко лизнув, тут же выпускаю. — Нравишься, — хрипло выдыхает Максим. — Ты мне всегда нравишься, — специально делает ударение на первом слове и, подхватив под ягодицы, тянет меня выше. — Вот только я опять понять не могу, кто оказался со мной в одной постели: Вик или Есаул, — слова — как удар кнута: по больному, до живого. — А Есаул бы позволил? — ехидство на грани злости; совершенно по-блядски притираюсь всем телом, так тесно прижимаясь к Наумову, что между нами, кажется, не остается места воздуху. — Стал бы просить? — тон полностью выдает раздражение, и, чтобы переключиться, требуется несколько невероятно долгих секунд. — Трахни меня, — звучит почти так, как надо, только голос слегка срывается. — Выеби уже, и прекрати сомневаться. Перед тобой я, — так и хочется добавить: «Пока» — но торможу себя и утягиваю Максима в горячий, страстный поцелуй, надеясь, что это поможет не думать ни о чем. Просто остаться собой, и катись оно все к чертовой матери. Раствориться в жаре чужого тела, утонуть в ощущениях, и не задаваться каждую секунду вопросом: «Кто я такой». Наумов отвечает так, жарко, порывисто, привычно оглаживая бедра и сминая под пальцами ягодицы, что я плыву. Крышу просто сносит от такого простого и знакомого прикосновения. Губы горят, легкие ноют от нехватки кислорода, на внутренней стороне прикрытых век пуржит, и перед глазами все расплывается, стоит только немного отстраниться, чтобы глотнуть воздуха. — Вить, — Макс ловит за руку, притягивая ближе, снова практически укладывая на себя и прижимаясь губами к запястью, где под неровным шрамом бьется пульс, — куда? — коротко целует в уголок губ, щеку, скулу, куда-то под линию челюсти, и прихватывает зубами кожу у основания шеи. — Сам напросился, нехер мылиться теперь, — и, ухватив за плечи, так лихо опрокидывает на спину, что от неожиданности я давлюсь выдохом. — До утра ты мой, — перехватив за запястья, одной ладонью припечатывает обе мои руки к подушке над головой, и, по голосу слышу, усмехается. — Попался. — Я всегда твой, — хмыкаю чисто из вредности, запоздало понимая, как звучит сейчас мой голос. — И, по-моему, не убегал, — бля, Вик, заткнись, просто заткнись… И я затыкаюсь. Подаюсь вперед, насколько позволяет положение, и на полпути накрываю его губы своими. Прихватываю зубами нежную кожу, оглаживаю языком, очерчиваю, выпускаю, чувствуя, как где-то внутри разгорается такой знакомый пожар, и углубляю поцелуй. Да. Вот так — правильно. Так и надо было. Сразу. Ноги сами сгибаются и раздвигаются. Ничего не могу с собой поделать, хоть и понимаю, какой блядью, наверное, сейчас выгляжу. Скольжу коленями по исчерченным шрамами бокам Максима и смыкаю щиколотки на его пояснице. Мысли из головы с тихим шорохом вылетают одна за другой. А может, это просто простыни шуршат да отброшенное одеяло, а может, крыша шифером — уже не разбираю. — Витька, — немного отстранившись, Макс спускается поцелуями все ниже, от шеи к ключицам и вниз по солнечному сплетению, и каждое прикосновение обжигает, — какой ты… — я плавлюсь, утопая в ощущениях, захлебываюсь чужим жаром, и связно мыслить уже почти не получается. — Какой? — выдыхаю, едва узнавая собственный голос; запустив пальцы в волосы на затылке Наумова, несильно тяну, вынуждая отвлечься от вычерчивания языком неведомых геометрических фигур на моем прессе и посмотреть уже в глаза. Серебристо-лунный взгляд кажется пьяным, глаза будто дымкой затянуты, каким-то непроглядным мерцающим туманом, и я тону в этом тумане, думая, какой же Наумов все-таки чертовски красивый, и как сейчас не хватает света. — Потрясающий, — дыхание опаляет кожу, а Макс с новой вспышкой энтузиазма возвращается к прерванному занятию, так что, даже при всем желании, ничего язвительного ответить у меня не получается — только выдохнуть сорвано, запрокидывая голову и понимая, что запястья больше никто не удерживает. Наумов на этот выдох отвечает сдавленным смешком, и принимается с любопытством первооткрывателя изучать редкие шрамы на моей коже. Оглаживает их подушечками пальцев, очерчивает языком и повторяет путь губами, а я определить затрудняюсь, чего мне хочется больше: отстраниться или за волосы притянуть Макса ближе. И он явно наслаждается этим моим состоянием, когда от каждого прикосновения ведет, кроме того, прекрасно видя в темноте. Чертит подушечками больших пальцев линии к низу живота, сминает бедра, жарко выдыхает на кожу, мимолетно касаясь губами, но намеренно игнорирует стояк. А я чувствую, как яйца поджимаются, и все тело наливается темным, едва сдерживаемым желанием. Еще немного, и, честное слово, если Наумов ничего не сделает, сам его трахну. Нет сил сдерживаться. Каждый миллиметр тела ноет. И мне мало, невыносимо мало всего этого. Мало прикосновений, мало просто поцелуев, мало Максима. Хочется теснее, ближе, прижаться, потереться ноющим членом хоть обо что-то, ощутить прикосновение пальцев, губ — чего угодно. — Макс, — изо всех сил стараюсь не сорваться на скулеж, сбивчивые просьбы и мольбы, что получается с огромным трудом, и голос все равно звучит слишком низко. — Максим. — Что? — мурлычет он, склонив голову набок; прядь волос щекочет кожу. — Пожалуйста, — бля, и это мой голос?! — Пожалуйста — что? — не понимаю, как он в подобной ситуации может говорить так… Так. Это кажется до обидного неправильным. — Да хоть что, только сделай уже что-нибудь! — Черт, я ж не железный, — тяжело выдыхает Наумов, и, подхватив под бедра, рывком тащит меня вверх. — До полусмерти затрахаю, — не понимаю, это как угроза должно звучать, или как обещание?.. — Приступай, — произношу на грани слышимости, просто потому, что громче не получается, и опомниться не успеваю, когда Макс, подхватив под бедра, опрокидывает меня мордой в матрац. — Эй! — пытаюсь шипеть возмущенно, но куда там, когда тебя рывком ставят на колени, вынуждая прогнуться в пояснице. — Максим, — он шуршит чем-то, и сейчас, даже если я извернусь, все равно не смогу разглядеть выражение его лица в темноте. — Наумов, что ты… — договорить не удается, потому что в этот самый момент ягодицы сминают, раздвигают и влажным росчерком языка чертят линию от мошонки до копчика, затем еще одну, и еще, и, огладив по кругу, ввинчиваются внутрь, так что окончание предложения тонет в глухом полустоне. Сминаю простыню и прогибаюсь сильнее, прикусывая нижнюю губу. Тьма перед глазами не расцветает искрами, но становится подозрительно колышущейся и полупрозрачной, как марево. Ткань под пальцами трещит, дыхание кажется слишком громким в тишине комнаты. Макс проникает внутрь, кружит, вылизывая, растягивая, буквально трахая меня языком. Рваных выдохов удержать никак не удается, они звучат будто чужие, и я уже плохо отдаю себе отчет в собственных действиях, подаваясь навстречу каждому движению, потому что Наумов вытворяет что-то просто немыслимое. Все звуки сливаются в какой-то странный неразборчивый гул, на внутренней стороне прикрытых век метель искрится, и мне мало, так чертовски мало этих прикосновений, что с губ срываются совершенно незнакомые, глухие стоны, больно уж смахивающие на жалобный скулеж. Какой-то крем холодит кожу, Максим заменяет язык пальцами, оглаживает изнутри, кружит, растягивает. Затрудняюсь определить, сколько их внутри, но этого все равно мало. Стоит до боли, и мне всего бы несколько прикосновений, всего несколько знакомых уверенных движений, чтобы кончить больше не надо. И, когда я уже на грани, Наумов с влажным хлюпающим звуком извлекает пальцы, опрокидывает меня на лопатки и, подпихнув подушку под поясницу, подхватывает под бедра, одним плавным толчком входя на всю длину. Срываюсь на протяжный стон и, запрокинув голову, дугой изгибаюсь на кровати. Сразу становится так много, ярко, правильно, как надо. Макс замирает, упираясь ладонями в простыню, зацеловывает шрам у меня на плече, очерчивает неровные рваные линии кончиком языка и просто ждет, позволяет привыкнуть. Но мне это не надо, не надо абсолютно. Не сейчас. — Двигайся, — хрипло шепчу на ухо, запустив пальцы в темные прядки волос на затылке, и скрещиваю щиколотки у Наумова на пояснице. Дважды повторять не приходится. Макс, тихо рыкнув, прикусывает кожу на плече, оставляя, наверное, след от зубов, и крайне медленно подается назад. Шумно выдыхаю, прикрывая глаза, и на полпути встречаю очередное, уже более уверенное движение, слыша такой же сорванный выдох в ответ. Ерзаю на простыне и прикусываю губу. Эти чертовы медленные размеренные движения — совсем не то. Меня щадить не надо. Запустив пальцы в волосы Максима на затылке, притягиваю ближе, заставляя склониться к моему лицу, заглядываю с серебристые мерцающие глаза и впиваюсь в губы горячим страстным поцелуем. Прошу без слов, скользнув в рот языком и буквально имея, надеясь только, что сработает. Наумов отвечает с готовностью, глухо стонет в поцелуй, когда прихватываю зубами нижнюю губу и подаюсь навстречу бедрами. — Мы сегодня трахаться нормально будем? — отстранившись, интересуюсь настолько язвительно, насколько это возможно в подобной ситуации, обжигая сбитым дыханием, и очень стараюсь ухмыльнуться припухшими губами И, да, да черт! Это действует, как всегда, безотказно. Макс глухо рыкает сквозь зубы, упирается ладонями в простыню и сразу срывается на такой бешеный темп, от которого из головы разом вылетают последние задержавшиеся мысли. Жар захлестывает волнами, в башке делается пусто, как никогда, тело ноет возбуждением, и от шумных выдохов Наумова, мешающихся с моими глухими стонами, скрипом кровати, шорохом ткани да влажными шлепками кожи о кожу, я завожусь еще больше. Подмахивая бедрами, встречаю на полпути каждое движение. От ярких вспышек удовольствия меня выгибает на простынях, искусанные губы саднят, стоны становятся громкими и совершенно несдержанными, смешиваясь с хриплым дыханием Максима, на внутренней стороне прикрытых век расцветает огненная метель, и мне хватает всего нескольких движений, нескольких прикосновений сжатых пальцев и ощущения зубов, смыкающихся на плече. Накрывает таким ярким оглушительным оргазмом, что я, дугой изогнувшись, уже не стону — ору вслух, и на какое-то время просто вырубаюсь, выпадая из реальности. Не слышу совершенно ничего, не понимаю, оказываясь погруженным в потрясающую пустоту. Способность соображать возвращается крайне медленно и неохотно. Приятная усталость разливается по мышцам, ткань простыни липнет к влажному телу, наша сперма, мешаясь, остывает на животе, а Наумов курит на краю кровати, судя по огоньку сигареты да мерцанию лунных глаз, удобно устроившись и изучая меня внимательным взглядом. — Что? — мой голос звучит хрипло и сорвано, совсем как чужой. — Ничего, — по голосу слышно, что Макс улыбается. — У нас еще пять часов до рассвета, — сообщает до неприличия довольно, и протягивает мне сигарету. Как бы ни старался, такого же богатого на впечатления утра припомнить никак не получается. Болит у меня абсолютно все, что может болеть, ободранные колени ноют, башка раскалывается от недосыпа, и, что парадоксально, мы с Наумовым оба выглядим примерно как жертвы группового изнасилования, но Макс до неприличия бодр и полон сил, а мне упасть и уснуть мертвым сном хочется под ближайшим кустом. Мы идем вдоль раздолбанной бетонки через лес. Первые лучи утреннего солнца окрашивают в золотистый цвет туман, оставшийся с ночи. Поднимающийся ветер шуршит в верхушках елок и таскает вдоль обочин яркую березовую листву. Малая бодро скачет вокруг Сапфира, который силится поговорить с Сетом, но куда там, когда тебя все время за хвост ухватить норовят. Чешки, прихваченные Локи из деревушки, явно девчурке велики, но что уж поделать, пускай хоть эти таскает, не носиться же ей босиком в такое время года, в самом деле. — Макс, — ору, тормознув у березки, и дожидаюсь, когда же он соизволит оглянуться. — Эй, папаша, ребенка на руки возьми! Он останавливается, застыв вполоборота ко мне, и то ли усмехается, то ли улыбается, низко склонив голову. — Не, только на спину, — а, ясно, усмехается, зараза. — На руках я тебя не потяну. Силы уже не те. — Наумов, пошел в… — начинаю я злобно, но он прерывает, примирительно подняв руки. — Ну не злись. Я просто смотрю на твою обиженную помятую мордаху, и… — выдыхает со смешком и качает головой. — Черт, тебе не понять. — Куда уж мне, — не съязвить — это просто выше моих сил. — Ребенка на руки возьми. И, кстати, пора бы нам, наверное, ей имя придумать. — И как ты пришел к подобным умозаключениям? — мне кажется, эта скотина совершенно открыто издевается сейчас, очень натурально недоумевая. — А как ты думаешь? — фыркаю в ответ, и зову, присев на корточки: — Солнышко, иди к папе, — малая не реагирует. — Милая, — зовет Наумов, в точности копируя мою позу, — иди сюда, — и она идет; непередаваемо обидно делается: почему это к нему она идет, а ко мне — нет? — Ну, так как мы ее назовем? — усадив ребенка на плечи, Макс дожидается меня, чтобы идти в ногу. — Эм-м… — глубокомысленно изрекаю я. — А что ты предлагаешь? — Гертруда, — на полном серьезе выдает он, и я давлюсь смешком. — Наумов, ты издеваешься? — Не, ну, а че? — вроде бы удивляется Макс. — Я ж не предлагаю ее назвать Драздопермой или Бухариной. — Я тебя сейчас тресну, — проглотив странный, какой-то истеричный немного смешок, считаю долгом предупредить его. — Ладно, ты придурок, — отмахиваюсь, качая головой, — а ребенку с этим жить потом. — О, еще Тракторина есть, не хочешь? — кажется, он сейчас ржать начнет. — Самое то для девочки. — В живот или в пятак? — я совершенно не испытываю желания подыгрывать ему сейчас. — Та ты ж сам спросил! — нет, он точно изгаляется. — Завязывай издеваться, упырь! — гаркаю, начиная закипать от одного только созерцания его довольной рожи. — Злой ты, Витя, — наигранно обижается Наумов, отводя взгляд. — Оля, — звучит в образовавшейся тишине тоненький детский голосок, и мы с Максом застываем на полушаге. — Она сказала что-то? — очень стараюсь, чтобы ахуй не слишком отражался на харе, но, кажется, у меня паршиво получается. — Милая?.. — осторожно начинает Макс, запрокинув голову так, что их взгляды встречаются. — Меня зовут Оля, — твердо произносит это чудо, обиженно насупившись, и снова умолкает. — Только не верещи и не скачи на месте, — по выражению лица понимая состояние Наумова, успеваю предупредить, пока он хуйни не напорол. — Испугаешь ребенка, и она снова говорить перестанет. — Князь, здорово же! — довольно скалится он во все тридцать два. — И подбрасывать не вздумай, — заранее предупреждаю я. — Ну, можно, я ее хоть покружу? — никогда бы не подумал, что у Макса может получаться такой жалобный щенячий взгляд. — Нет, — твердо отвечаю, мотнув головой. — Неси и за… — умолкаю на полуслове, принюхиваясь и наблюдая, как Сапфир замирает, начиная стричь воздух пушистыми ушами. — Вы чувствуете? — оглянувшись, вопрошает он. — Да, — отвечает Наумов за нас обоих. — Топливо, гарь и кровь. — Как по следам айнзацгруппы, — морщится Фир, вздрогнув всем телом. — Думаете, деревня впереди? — На карте нет, — отзывается Демон. — И что? — фыркает Сет. — Погнали. Там и посмотрим. Деревни действительно не обнаруживается, зато за поворотом виднеется темный каркас обгоревшего грузовика. Ошметки брезента, шурша, трепещут на ветру. Наумов прищуривается, будто пытается что-то разглядеть, подбирается весь, бледнеет лицом, стащив ребенка с плеч, сует ее мне в руки, и, гаркнув: — Не пускай туда Ольку! — срывается с места. Я только прижимаю малышку к груди, глубоко вдыхаю и уже сейчас прекрасно знаю, что мы увидим, пройдя дальше. Сожженная колонна, трупы, кровь на бетоне… Я видел все это не раз. Но почему Макс именно так отреагировал?.. Несмело шагаю меж почерневших скелетов грузовиков, переступая темные лужи и стараясь не запоминать лица покойников. Где-то на задворках сознания отпечатывается изрешеченный хаммер, окровавленная и перепачканная сажей рука, торчащая из-под искореженного металла, пара запасных батарей в багровой луже, венианский нож в траве у обочины и светлые разметавшиеся волосы какого-то мальчишки с тремя дырами в спине. Демон с Максом силятся открыть заклинившую дверь порядком помятого, перевернувшегося поперек бетонки военного внедорожника, но, глядя на это, я думаю как-то отстраненно, что здесь только автогеном, скорее всего. Да и бесполезно все. Навряд ли в этой консервной банке хоть кто-то выжил. Как оказывается, ошибаюсь. С руганью, не без усилий, но им удается вскрыть помятую и чудом не рванувшую машину. Наумов кого-то выволакивает наружу, и мелькнувшая копна ярко-рыжих волос, слипшихся от крови, кажется мне смутно знакомой. Мы уже пересекались с этим пацаном. Без вариантов. — Фир, держи, — вручаю Олю застывшему и подрагивающему котенку, а сам срываюсь к ребятам. Так и есть. На покрытом багровыми лужами бетоне Мик. Пятнистая ткань брюк насквозь пропиталась кровью чуть ниже левого колена, по правому виску стекают алые ручейки, убегая за ворот куртки. Он бледный, как покойник, но дышит же. Дышит, значит, не все потеряно. — Браток, держись, — Наумов одним движением выдирает пояс из шлевок своих брюк и разрывает мокрую от крови ткань, прилипшую к ноге Мика. Этот треск будто заставляет меня очнуться. Мотаю головой и, грохнувшись на колени возле них, в два рывка отдираю лоскут от рукава своей куртки. — Уйди, — забираю ремень из дрожащих перепачканных кровью пальцев Максима, и склоняюсь над рыжиком. — Я помогу. Помню… — перед глазами хоровод картинок; губы пересыхают, и, мотнув головой, приходится пару раз глубоко вдохнуть, чтобы отогнать наваждение. — Помню, как надо. Найдите Лютера. — Да что его искать?! — раздраженно бросает Браги, помогая Демону вытащить того из машины. — Живой? — я спрашиваю, не глядя смывая кровь вокруг раны на ноге Мика водой из фляжки. — Фир, аптечку! — Живой вроде, — отзывается подоспевший Локи. — Я займусь. Руки двигаются, кажется, независимо от сигналов мозга. Я перетягиваю ногу поверх лоскута плотной ткани, открываю аптечку, зубами раздираю упаковку бинта и, померив к руке, отрываю нужных размеров лоскут. Складываю на колене пополам, подворачиваю внутрь края, еще раз складываю. Марли нужного размера нет, но, за неимением лучшего, сгодится и это. Промываю рану антисептиком, накрываю получившейся салфеткой, пристраиваю сверху приличный клок ваты и хорошенько приматываю бинтом. Все на автопилоте, совершенно бездумно. Как оказывается, у Лютера плечо прострелено насквозь, но Локи утверждает, что тот будет жить, хотя и потерял много крови. Мы решаем, что идти дальше через лес — самый оптимальный и безопасный вариант. С двумя ранеными парнями и одним сонным ребенком это не так легко, но выбора у нас попросту нет. Мик без сознания, и его все время лихорадит, несмотря на три дозы вкаченного жаропонижающего. Лютер тоже только зубами скрежещет, глухо стонет и не приходит в чувство. Оля хнычет, фырчит, мурчит и отказывается идти самостоятельно. И нам приходится ближе к вечеру остановиться в заброшенном охотничьем доме у реки. Бродя по осеннему лесу вместе с Фиром и силясь поймать нам какой-то ужин, я начинаю подумывать, что здешние места кажутся смутно знакомыми. Когда-то здесь уже доводилось бывать. Мне известно, что на том берегу реки, и березовую рощу за домом уже не раз приходилось видеть. Это наводит на мысль, что мы совсем близко к цели, но пока молчу, потому, наверное, что самому в это верится с большим трудом. Конечно же, зомбари сползаются на запах крови, и вечером в наглухо запертом доме хорошо слышно, как эти твари, скрежеща когтями, ползают по крыше. Накормленная Олька так и засыпает с кусочком запеченной рыбы в руках, тесно прижавшись к порядком измотанному Наумову и забавно шевеля кошачьими ушками во сне. — Ложитесь спать, — шепчу я, отбирая у малой недоеденный ужин и вытирая салфетками ее маленькие ручки с острыми коготками. — Мы с Локи покараулим до трех. Потом поменяемся. Наумов собирается, видимо, что-то возразить, но, все поняв по моему злобному зырку, скоропостижно затыкается, разумно порешив, наверное, что спорить нежелательно. Мика все колотит, он бредит, рассказывает что-то на незнакомом мне языке, кажется, венианском, мечется, сминая под пальцами куртку, которой я его все время укрываю, и холодное полотенце, что Локи, постоянно смачивая, прикладывает ему ко лбу, нисколько не помогает сбить жар. — Как думаешь, выживут? — спрашиваю шепотом, пока док вкатывает обезболивающее скрежещущему зубами Лютеру. — Эти ребята живучие, — как-то странно улыбается Локи. — Они справятся. После полуночи Мик успокаивается, прекращая метаться, температура начинает потихоньку спадать, и мы с доком выдыхаем с облегчением, а спустя какое-то время, рыжик и вовсе открывает глаза, силясь сфокусировать на мне затуманенный взгляд. — Котеночек, ты ли это? — хрипло шепчет, пытаясь улыбнуться потрескавшимися губами, и силится сесть, но кто ж ему позволит. — Я, — выдыхаю тяжело, надавливая на плечи и возвращая его обратно. — Не дергайся. Сейчас воды дам. — Бля, какие вертолеты, — хрипло смеется Мик, срываясь на кашель, а после замирает, будто что-то осознав. — Лют? — он так резво подскакивает, что я не успеваю среагировать, но тут же со стоном падает обратно. — Твою мать, — изрекает что-то на незнакомом языке и, проскрежетав зубами, старается выровнять сбившееся дыхание. — Что с Лютером? — Жив твой благоверный, — заверяет Локи, протягивая ему фляжку, и, кажется, собирается взъерошить рыжие волосы, но так и застывает, глядя на белые линии бинтов. — Не дергайся. Очухается скоро. — А ребята? — глотнув воды, рыжик возвращает фляжку, и спрашивает так, будто уже сам знает ответ; Локи только головой качает. — Жаль, — выдыхает Мик, прикрыв глаза. — Правильные пацаны… Были. Ебаный Комитет, — помолчав немного, переводит взгляд на Локи. — А ты здесь какими судьбами, Брунхильда? — Долго рассказывать, — вздыхает Локи. — Давай лучше обезболивающее тебе вколем. В три часа Максим с Сапфиром меняют нас, и утром я понимаю по поведению оклемавшегося Лютера да воинственно настроенного Мика, что Макс зря времени не терял. Рассказал ребятам ночью все, что нужно и не нужно. Весь день, выдвинувшись с рассветом, мы пробираемся по лесу, следуя намеченному маршруту. Мик порывается самостоятельно продираться через бурелом, матерно возмущается и орет, что все в порядке, Лютер орет, чтобы тот не выебывался, и тут же прикусывает жало, поймав на себе злобный взгляд Наумова. Где-то после полудня, когда мы оказываемся в уже не столь заросшей части леса, малая начинает наматывать круги меж соснами, дергать за хвост Фира и виснуть на санитарной сумке Локи. Я иду не спеша, стараясь не терять Олю из виду, но скорость передвижений этого ребенка, честно признаться, ввергает меня в легкий шок. — Папа, понеси меня! — звонко требует малышка, тормознув напротив Макса, тащащего Мика на спине. — Не, солнышко, иди к Вику, — по голосу слышно, что Наумов улыбается, и, как по мне, непомерно довольно. — Вик! Понеси! — подбежав ко мне, требует она, начиная скакать и тянуть за руку. — А почему это он — папа, а я — Вик?.. — бухчу только для порядка, подхватывая малую на руки. Интересно, этот ребенок хоть что-то помнит до того, как мы подобрали ее в сожженном поселке. Надеюсь, нет. Для нее же так лучше. — Деда, расскажи сказку! — пристает Оля к Демону на привале, когда тот чистит рыбу неподалеку от костра. Я только усмехаюсь, отводя взгляд, и, прислонившись спиной к спине устроившегося рядом Макса, забираю из его пальцев сигарету. Внутренне колотит всего, и радует только то, что внешне это пока не проявляется. — Завтра на месте будем, если все сложится, — негромко произносит Наумов, сворачивая пискнувшую садящимся аккумулятором карту. — Вить, — накрывает своей ладонью мою руку, прижатую к земле, — тебе страшно? — Нет, — качая головой, вру напропалую я. — Нет. Нормально все. Что бы там ни произошло, что бы мы ни нашли, все будет в порядке. Я останусь собой. Правда же? — звучит так жалобно, что от интонации тошно делается. — Конечно, — кажется, Макс грустно улыбается, чуть сильнее сжимая мои пальцы. — Ты такой сильный у меня. Сильнее Есаула. Ты справишься. — Спасибо, — тяжело выдыхаю, затягиваюсь и прикрываю глаза. — Спасибо за все. Я люблю тебя. — Ну перестань, — качает головой Наумов. — Все будет хорошо. — Будет, — киваю я, ни грамма не веря в сказанное.