Забыть - чтобы вспомнить

Осенний ветер шуршит камышами у берегов, скрипит старой калиткой, завывает в верхушках высоких сосен, таскает по земле последнюю яркую березовую листву, мешая с белым пухом, кружит и уносит куда-то вдаль. Я провожаю ее взглядом, выдыхаю и замираю на лесной поляне, покрытой высокой ярко-зеленой от дождей травой. Вслушиваюсь в смесь звуков, запрокидываю голову и подставляю лицо прохладному ветру. В сизом небе темнеет клин каких-то птиц. Рябь идет по темным водам затянутого тиной пруда. Небольшие серые зверьки, похожие на белок, скачут по сосновым веткам совсем низко, и, кажется, вовсе не боятся. Сажусь на поваленное дерево, выдыхаю и невесело улыбаюсь, глядя на полуразваленный бревенчатый дом, потемневший от времени и поросший диким виноградом. Ярко-желтая листва березки, проросшей через провал в стене, трепещет на ветру. Пустые рамы скалятся осколками стекол. Скрипят ржавыми цепями старые качели на груше, а им вторит облезлый флюгер. Травы низко клонятся к земле под порывами ветра. Вода тихо плещется у берегов пруда. Воронье каркает, кружа над лесом. Вдыхаю, выдыхаю и на миг прикрываю глаза. Перед мысленным взором совсем другая осень, и Олег в красном свитере, и мама на веранде, и дом еще не выглядит такой жуткой развалиной, и все у нас пока относительно хорошо. Мне тринадцать, и я, запрокинув голову, стою под яблоней, думая, как бы забравшийся на самую верхушку Олежка не грохнулся вниз, а ветер шуршит ярко-желтой листвой. Мотнув головой, прикусываю нижнюю губу, надеясь, что это хоть сколько-то отрезвит, и поднимаюсь на ноги. Мне нужно оказаться во дворе. Просто открыть ту скрипучую калитку, зайти в развалины и убедиться. Я должен. Туда будто тянет что-то, чему невозможно противостоять. Но что-то другое удерживает. Здравый смысл?.. Может, инстинкт самосохранения? Не знаю, если честно, но почему-то до сих пор не решаюсь сделать всего несколько шагов. Это как за грань шагнуть, понимая, что после уже ничего не будет так, как прежде. — Вик! — доносится из-за спины знакомый голос, когда я, выдохнув, киваю сам себе, уже делая первый шаг по направлению к дому, и взъерошенный Наумов выскакивает на опушку, удерживая за уши трупик какой-то животинки с ярко-зеленым мехом, да так и замирает на полушаге. — Оп-па… Останавливаюсь вполоборота к Максу, пожимаю плечами и, очень надеясь, что улыбка получилась не совсем уж жалобной, тихо произношу: — Я вернулся домой, — звучит почему-то как оправдание. — Ну, так чего мы ждем? — хмыкает Максим, оставляет наш предполагаемый ужин на бревне и в два шага нагоняет меня, попутно оттирая от рук кровь пучком сорванной травы. — Пойдем. Нужно убедиться, раз уж мы здесь. — Сейчас, — киваю я. — Дай мне минуту, — и не могу с места сдвинуться — будто примерз. — Вить… — сочувственно, как мне кажется, и даже несколько понимающе начинает Макс. Морщусь и жестом предлагаю ему умолкнуть. Вот сочувствие — это последнее, что мне нужно в этой жизни. У Наумова слишком тонкая грань между ним и жалостью. — Я не знаю, что может произойти, когда шагну за порог, потому просто дай мне собраться, — на одном дыхании произношу, изучая взглядом вовсе не развалины, а аккуратный домик с ухоженным садом. — Сейчас, — в горле ком — не вдохнуть нормально. Олежке четырнадцать. У него взъерошенные волосы, ямочки на щеках и желто-красное яблоко в руках. Лучи предзакатного августовского солнца золотят отросшие темные прядки челки. В глазах бесенята. На губах улыбка. Я читаю что-то вслух, валяясь на траве меж смородиновым кустом и клумбой. Не столько читаю, сколько цитирую. Наизусть уже давно знаю, и это вовсе не сложно. Наблюдаю за Олегом из-под полуопущенных ресниц, вспоминая реплики главных героев. Мама вяжет на веранде. — Вик! — встрепенувшись, только теперь понимаю, что Макс явно говорил что-то еще, но я прослушал. — А?.. — с головой что-то неладное происходит. — Если не хочешь этого делать — просто скажи. — И весь пройденный путь насмарку? — хмыкаю и качаю головой. — Ну нет. Я пойду, — не позволяя себе передумать, в три широких шага сокращаю расстояние до калитки и, толкнув, открываю ее. Проржавевшие петли отзываются скрипом. Шуршит приминаемая высокая трава. Я выдыхаю, зачем-то мысленно считаю до трех и, зайдя во двор, замираю. Щелкаю пальцами, улыбаюсь и, не отдавая себе отчета в собственных действиях, подняв руку, срываю ярко-красное яблоко с нижней ветки огромного старого дерева. Это не я делаю. Есаул. Что-то из привычек, из прошлого. Подбрасываю фрукт несколько раз, направляясь к развалинам по давно заросшей тропинке, так давно, что ее найти невозможно, если только не знаешь, где искать. Оставляю яблоко на первой из прогнивших скрипучих ступенек и поднимаюсь на крыльцо. Покосившаяся дверь поскрипывает, покачиваясь на одной петле. Я помню, как мы ночами курили на этом крыльце, разглядывая звезды и рассуждая. Планы на будущее строили. А потом смерть мамы, лагеря, война… Мы после возвращались сюда, но все уже было другим, и не только в том дело, что от дома одни развалины остались. Дело в том, что дети и взрослые все видят по-разному. Когда взрослеешь, звезды становятся выше, трава ниже, а мечты кажутся несбыточными. Слабо улыбаюсь, прикрываю глаза и прислоняюсь к дверному косяку. Дышать почему-то тяжело, голова кружится, перед мысленным взором хоровод картинок, а в горле ком. Я почти ни о чем не жалею. Почти. Жаль только, Олег так и не смог выпутаться из всего этого, так и не дождался того времени, когда можно будет спокойно жить, не думая о Комитете. — Витька, тебе плохо? — Макс ловит за плечи, встряхивает легонько и заглядывает в глаза. — Нет, — мотаю головой, машинально облизывая пересохшие губы. — Нет, мне хорошо. По крайней мере, теперь я знаю, куда дальше и что делать, — веду плечами, высвобождаясь из его рук, и, протиснувшись мимо, направляюсь вперед по темным развалинам. Доски под ногами отзываются скрипом на каждый шаг. Под подошвами шелестит сухая осенняя листва, трещат осколки стекла. В воздухе пахнет сыростью и пылью. Перед глазами январский лес. Снежинки, летящие в лицо, кажутся пеленою осколков, мороз обжигает — не вдохнуть нормально. Кровь пропитывает тельник с курткой, струится меж пальцами и каплями срывается вниз, окрашивая искристо-белый снег темно-красными пятнами. В эфир пробивается чей-то мат пополам с хрипом. Вьюга завывает в ветвях деревьев. Холодно. Пропитавшиеся кровью шмотки мерзко липнут к телу. Этот лес так похож на тот, что за рекой, где мы в детстве с Олегом играли в партизан… Вот тут и сдохну, тут и буду лежать меж березок. Обглоданный труп только по весне найдут, когда снег сойдет. Зато на Родине, а не у черта на рогах, на другом краю галактики. Хотя, впрочем, уже без разницы. Кровь льет и льет. Паскудно все. Судя по цвету, минут двадцать осталось, и то — если хорошенько зажать. Не дотяну до базы. Никак. Да и своих не найду. Искать почти некого. Если хоть трое из группы уцелело — хорошо. Они не ждут нашего возвращения. Нас всех послали на убой. Вспышками где-то на периферии сознания остаются потемневшие бревна, пыль по углам, посеревшие ободранные занавески и перевернутый стул. Выгоревшие фотографии на стенах в перекошенных рамках и вышитое перепачканное полотенце, валяющееся на покосившемся комоде, паутина, грязь да темные провалы в полу. Как оказываюсь возле двери в подвал — не знаю. Просто стою и смотрю на нее, не видя. А вижу я в прах сожженные города, дымящийся асфальт, кровавые лужи, тела на столбах и пылающие БМ в черном едком дыме. Бычок тлеет в подрагивающих окровавленных пальцах. Промерзшие кирпичи холодят лопатки через два слоя ткани. Хабаровск. Сорок девятый год. Распахиваю дверь и, невидящим взглядом уставившись в сырую темень подвала, ни на секунду не задумываясь, спускаюсь вниз. Как удается не оступиться, не наебнуться в темноте и не сломать себе шею — тайна, покрытая мраком. Наверное, просто слишком хорошо знаю каждый закуток этого дома. Помню. Наумов глухо матерится где-то позади, и только хмыкает удивленно, когда я останавливаюсь возле огромного стеллажа, заваленного всяким хламом. — Надо отодвинуть, — сообщаю тихо, скользнув кончиками пальцев по пыльной полке. Макс молча помогает, не задавая вопросов, и именно за то, что молчит, я благодарен ему в первую очередь, потому что не могу объяснить сейчас, зачем, только знаю: так надо. Несколько банок падает на пол. Дерево скрипит и скрежещет о дерево. Наумов с матом шипит, обдирая ладонь, но стеллаж все-таки удается отодвинуть. Я замираю напротив ровной кирпичной кладки, ухмыляясь чужой ухмылкой, пробираюсь к противоположной стене и медленно направляюсь к Максиму, зализывающему рану, при этом считаю шаги. Останавливаюсь, прикладывая ладони к неестественно ровной стене, и чувствую, как ухмылка делается слишком уж довольной даже для Есаула. Рябь идет по кирпичам под пальцами. Привычно свожу ладони, скользя по пластику, и узор исчезает. С характерным жужжанием преграда уходит вниз, а перед нами остается настоящая стена с огромной бронированной дверью. Панель замка мигает полоской алых светодиодов. Смотрю на цифровой ряд, и в памяти сами всплывают числа с жетонов, отброшенные при пересчете и вычислении координат. Набираю их по порядку, вспоминая, что за чем идет. Человек, не знающий этого, навряд ли смог бы уловить хоть какой-то проблеск логики в подобном бреде. Я же знаю, с какими датами связанна каждая цифра, и что она значила когда-то для нас. Запоминал их, выстраивая для себя хоть какой-то ассоциативный ряд, чтобы было проще. Светодиоды, мигнув зеленым, гаснут. Динамики под потолком пиликают об открытом доступе, и замки, щелкая, начинают отмыкаться друг за дружкой. Жужжит открывающаяся дверь и с характерным гулом поочередно загораются люминесцентные лампы под потолком, освещая погруженный во мрак бункер. Наш с Олегом запасной вариант на случай непредвиденных обстоятельств. Изменившийся за эти годы, конечно, но вполне узнаваемый. Аварийная система энергообеспечения заработала с открытием двери. Экраны потихоньку зажигаются, включаются компьютеры, помещение постепенно наполняется свежим воздухом, благодаря начавшей функционировать вентиляционной системе. Прохожу внутрь и осматриваюсь. Сенсорные экраны, столы, пирамида серо-зеленых, наверняка полных ящиков около стены. На крайнем из столов брошенная аптечка, перепачканные бинты, куртка, косынка и карта с давно разрядившейся батареей. Князь бывал здесь после… Всего. Он вляпался во что-то весьма нелицеприятное, и приползал сюда зализывать раны, наверное, не раз за последние годы. Придурок, каких еще поискать… Качаю головой и грустно усмехаюсь. Связаться с Комитетом и подпольем, и думать, что не грохнут. Да однозначно грохнут или те, или другие. Это только вопрос времени. Демон еще относительно легко отделался. У Олега так не получилось, увы. Макс тихо присвистывает где-то за спиной, и это заставляет меня, опомнившись хоть сколько-то, вернуться в реальность. Уверенно направляюсь к ближайшему экрану, провожу поперек него подушечками пальцев, снимая блокировку, и несколько секунд тупо пялюсь, периодически моргая. Доступ закрыт. Запрос пароля. А какой здесь может быть пароль?.. Зная изобретательность Князя, не удивлюсь, если до утра долбаться придется, а толку это не принесет. Выдыхаю, прикрываю глаза и, собравшись с мыслями, на пробу ввожу цифры. Система выделывается, пищит недовольно, а экран меняет окрас с синего на красный. В доступе отказано. Остается две попытки. — Витя, — тактично покашляв и сообразив, что толку от этого не будет, негромко зовет Максим; я не реагирую, хоть и слышу. — Саша! — вздрагиваю и бросаю на него недовольный взгляд. — Ну, чего тебе? — голос совершенно чужой, а тон… Самому себе двинуть хочется. — Не сочти за вмешательство, но, может, стоит попросить помощи у Сета или Браги? — он изгибает угольно-черную бровь и даже не язвит, будто и не заметил яда в голосе несколько секунд назад. — Может, стоит заткнуться и не мешать? — черт, ну как Олег это терпел столько лет?! Я б уже давно Есаулу рожу расквасил, честное слово. Жаль только, это невозможно… — Я тут подумал… — Наумов присаживается на край стола, и, стряхнув косынку, повязывает, убирая под нее отросшие пряди волос. — А что будет после третьей неудачной попытки? — Не знаю, — пожимаю плечами, какой-то частью сознания понимая, что Есаул постепенно остывает немого. — А я знаю, — хмыкает Наумов. — «Долго над лесом ботинок летал» — Нет, — мотаю головой, выдыхаю и сосредоточенно смотрю на цифровой ряд. — Я вспомню сейчас. — Ну-ну, — очень понимающе кивает Макс, скрещивая руки на груди. — Дерзай. Я же знаю Олега. Он с приветом, конечно, но должен был выбрать что-то такое, до чего мне легко будет додуматься. Что-то, что знаем мы оба. Что-то… Мысль кажется в высшей степени идиотской, но другого ничего в голову не приходит, потому решаю попробовать. Идентификационные номера с переставленными местами цифрами, две заглавные буквы, от Лады и Моро по числу в начале и конце. Все, подтверждаю. Экран вспыхивает ярко-синим, гаснет на миг, и система, пиликнув, открывает доступ. Передо мной десятка два папок. Чего в них только нет: документы, какие-то таблицы, записи на незнакомом языке, аудио и видеофайлы. На какой-то миг дыхание перехватывает от осознания. Мотаю головой, отказываясь верить, и, пораженный тем, как ловко все спланировали эти два сукины сына, обалдело плюхаюсь на оперативно пододвинутый Максом стул. «Марс», «Возрождение», «Аврора» — гласят названия документов, открывая которые, совершенно ничего не удается понять. Формулы, сплошь одни формулы и расчеты, изредка перемежающиеся записями на незнакомом языке, не похожем ни на венианский, ни на какой-либо другой, известный мне. Доходит далеко не сразу: рабочие журналы Моро, дневники, записи исследований — он оставил все. Все скопировал и оставил… Олегу? Нет. Нам с Максимом. Вот только толку от этого всего, если никто не может расшифровать то, что уцелело? Это под силу лишь Ладе, которая невесть где, и неизвестно, жива ли вообще, да самому Моро, который, без сомнений, покойник. Видео и аудиозаписи пестрят датами да названиями населенных пунктов. Мне хватает только взглянуть на них, даже не открывая, чтобы вспомнить, о чем речь, чтобы сообразить. Ну не мог Князь, просто не мог притащить сюда все, что фиксировала его камера во время буквально каждой операции. Если бы это всплыло еще тогда — трибунал и смертный приговор, без вариантов. А радиопереговоры… Черт. Олег все правильно рассчитал. Ему теперь все равно. Никого из наших уже нет в живых, по крайней мере, официально. А вот Комитет тут можно разглядеть в совершенно ином, весьма невыгодном свете, и никто не знает, что это может за собой повлечь. Но если только допустить, что выгорит, что удастся… Однозначно, оно стоит того, чтобы рискнуть. Надеваю наушники и легким прикосновением включаю одну из многочисленных записей. Воспоминания перед глазами оживают кадрами черно-белого кино, обретающего краски. Всего так много, что башка моментально гудеть начинает. Приходится скинуть наушники и, сжав виски кончиками пальцев, опустить голову, пережидая боль. Что-то темное капает вниз, с мерзким звуком разбиваясь о деревянную поверхность стола, и только ощутив на губах солоноватый привкус, я шмыгаю, с невеселой улыбкой осознавая, что это кровь, утираю нос тыльной стороной ладони и запрокидываю голову. Наумов что-то говорит, тормошит меня, Локи мечется вокруг с санитарной сумкой, и никак не получается вспомнить, когда док здесь появился. Все звуки в мерный гул сливаются. Котенок с мокрым бинтом подается ко мне, а я это все будто со стороны наблюдаю, не понимая, чего они все. Макс тянет меня за руку, вынуждая встать, усаживает на край стола, Локи орет что-то, пространство вокруг постепенно темнеет, и я не могу ничего понять, только мысль мелькнуть успевает, что сейчас сознание потеряю, за секунду до того, как это происходит. Сколько в беспамятстве валяюсь — понятия не имею, но через мерный звон до меня, словно издалека, долетают слова: — Пап, а почему Вик лежит? Он что, заболел? — детский голосок звучит на фоне бубнежа пацанов слишком высоко и непривычно. — Нет, милая, он отдыхает, — спешит заверить Наумов. — И с ним все будет хорошо? — не отстает девчурка. — Конечно, — кажется, Макс сам в это слабо верит, и, понимая, что подобное заявление не произведет на Ольку должного эффекта, я собираюсь с силами, заставляя себя открыть глаза. — Уже хорошо, — голос на воронье карканье смахивает. С трудом сажусь на столе и пытаюсь улыбнуться, просто потому, что малая не поверит, если этого не сделать. — Вик! Вик! — пищит она и тянет руки вверх. — Ну-ка, лег! — шипит на меня Максим. — Ну-ка, прекратил командовать! — отвечаю ему тем же, подхватываю Олю и усаживаю к себе на колени. — Да как мне не командовать, если сам ты себя тут чуть не угробил?! — возмущенно, но вовсе не зло шипящий Наумов — это что-то с чем-то. Если бы он не сидел, точно начал бы подпрыгивать от переизбытка эмоций. — Но не угробил же, — пожимаю плечами я, спокойно принимаясь перевязывать Оле покосившиеся хвостики. — Да, правильно, попробуй еще раз, чтобы наверняка, — ехидничает Максим. — И попробую, — уверяю я. — Да я тебя сам грохну, ты, дебил безмозглый! — Пап, а что такое дебил безмозглый? — с очаровательной детской непосредственностью интересуется Олька, и «Папа», осознав, что ляпнул, машинально втягивает голову в плечи. — Это твой папа, дорогая, — не могу не заметить я. — Это твоя… — раздраженно бросает Макс, но, замешкавшись, явно старается слово подобрать. — Вик, — и, похоже, безуспешно. — Правильно, пацаны, — тяжело вздыхает Локи, устраиваясь на столе рядом, и принимаясь мерить мне давление, — учите ребенка плохому. Не слушай их, солнышко, — ласково улыбается, переключаясь на малую. — Это они оба. Сто двадцать на восемьдесят, — хмыкает удивленно, скорчив рожу. — Что с тобой происходит — ума не приложу. — Ничего, — мотаю головой я, растирая руку. — Просто мозги кипят от воспоминаний. Но это нормально. Покорми Ольку. Мне надо еще кое-что просмотреть. — Ты подойдешь к компьютеру только через мой труп, Виктор, — на полном серьезе заявляет Максим, встает передо мной, загораживая обзор, и скрещивает руки на груди. — Ты ж понимаешь, что я тебя вырублю и все равно сделаю по-своему? — участливо интересуюсь, склонив голову набок. — Твоя гипертрофированная опека сейчас только раздражает. Отвали, Наумов. — Пацаны, да вы что, одурели?! — отрываясь от чтения какого-то документа, рявкает Демон, выглядывая из-за спины Браги. — Отставить выяснение отношений! — Бать, не лезь, а, — морщится Макс. — Лучше не вмешивайся, — глухо предупреждаю я. — Да вы морды друг другу сейчас поразбиваете! — начинает закипать ефрейтор. — Мы сами разберемся! — одновременно гаркаем с Максимом и, переглянувшись, так же одновременно, помолчав немного, срываемся на смех. — Бля, Вик, ну и ты меня пойми, — отсмеявшись, выдыхает Наумов, накрывая глаза ладонью, а я шикаю на него предупреждающе, наблюдая, как Олька крахмалит уши. — Ой, блядь! — вырывается у Макса, когда он понимает, что сморозил, после чего очередным осознанием его добивает, он прикусывает язык и чем-то начинает смахивать на нашкодившего щенка. — Все, я молчу. Только не надо так смотреть. — Позволь мне завершить начатое, — вдохнув и выдохнув, очень спокойно, тоном детсадовского воспитателя прошу я. — Не мешай, пожалуйста. Все будет нормально. Я живучий. Наумов вздыхает тяжело, только головой качает раздосадовано, но молчит, принимаясь возиться с Олей, а я, немного очухавшись, сгоняю Браги и Сета с насиженных мест, устраиваюсь удобнее и открываю очередной файл, который оказывается дневником Олега. 16 февраля 2354 года. Мы всегда думали, что принятые решения и совершенные поступки неизбежно приведут исключительно к лучшему. Большинству людей почему-то свойственно думать в подобном ключе. «Люди — загадочные существа» — как любит почитывать Этьен. И, безусловно, эти загадочные существа всегда стремились к лучшему. Они стремились к лучшему и в триста сорок пятом, когда началась Третья Мировая, и в триста сорок восьмом, когда ко всей разыгравшейся кровавой бойне подключились венианцы… Люди всегда стремились к лучшему, но в своем стремлении за многие века так и не научились созидать — лишь разрушать тем или иным способом. Да, вот в разрушении мы преуспели… Разрушили почти все, что оставалось от Старого Мира, а новый так и не построили. Есаул, я не знаю, что ты скажешь, когда прослушаешь эту запись, и прослушаешь ли когда-нибудь. Не знаю, что услышу от тебя, если когда-то посчастливится еще свидеться, но верю, что ты поймешь меня. Поймешь и простишь, брат. Не знаю, чем все обернется, не знаю, во что выльется, но, когда мы с Моро принимали такое решение, думали, что это все к лучшему. Я и сейчас так думаю. Пока думаю. У нас не было выбора. Не было других вариантов — лишь этот. И Наумова поддержала нас. Да она и не могла не поддержать. Но, Наумова, Моро… Это несерьезно, ты же знаешь. Ответственность за все произошедшее и происходящее только на мне. Хочется верить, что я не ошибся, приняв подобное решение. Хочется верить, что все получится, и, можешь смеяться, Есаул, но мне страшно. Не было так страшно, когда мы очутились в «Оксиане», в мертвых городах не было так страшно и в горящих джунглях, а теперь страшно. Страшно до смеха и холода под ребрами. Не так страшно, конечно, как несколько суток назад на залитом кровью лабораторном полу, но страшно. Казалось бы, ну что еще может напугать, после того, как в аду побывали?.. А что-то все-таки может. Есаул, по-моему, я не уверен, что справлюсь. Не уверен, что сумею. Это же не повстанцев укладывать, не венианцев… Это совсем другое. Ты помнишь, чтобы я когда-нибудь прежде сомневался в себе? А теперь сомневаюсь. Моро не сомневается, Наумова не сомневается, а вот я… Мне до Наумовой далеко, к сожалению, а быть может, к счастью. Не знаю. Я уже ни в чем не уверен. А впрочем, нет. Уверен. В тебе уверен, как всегда. Знаю, что сложно нам будет только первые лет двенадцать, хотя Этьен и Лада обещают помогать, а там уже проще, привычнее. Мы справимся. Ну что нам двенадцать лет? Теперь это как один день, правда?.. Я дождусь. А потом мы что-то придумаем. Придумаем что-то вместе, как раньше. У нас не было другого выхода, братуха. Пойми нас, если захочешь, и прости, если сможешь. С приветом от Эта. 22:44 Новый Южно-Сахалинск, «Восток». Прослушивая запись за записью, параллельно просматривая документы, я, как никогда, четко осознаю: все, чему нас учили шестнадцать лет, о чем талдычили с экранов, писали в книгах по истории, все то, о чем сняты десятки документальных фильмов, и то, во что свято верит большинство обывателей — все ложь. От первого и до последнего утверждения, слова, кадра. Теперь, благодаря документам Моро, уцелевшим фрагментам радиопереговоров и записям нескольких операций, задокументированных в видеожурнале Олега, я вспоминаю. Все осколки занимают свои места, выступы входят в пазы, и собирается цельная картинка, непохожая больше на разрозненные всполохи или отрывки давно забытого дурного сна. Теперь я абсолютно уверен, что этот кошмар случился взаправду. Горели деревни и поселки. Как спичка, вспыхивали целые города, исчезая с лица Земли за какие-то сутки. Пылали БМ и дымился асфальт под ногами. Жилые кварталы выгорали дотла, оставляя после себя только копоть, сажу, золу да потемневшие руины. Порой зачистка проводилась еще до того, как приходило подтверждение разрешения на диагностику определенного квадрата. Стоило появиться только одному зараженному — и весь город изолировался, попадая в карантин. Люди ждали помощи. Ждали докторов с вакциной. Ждали осмотра и эвакуации незараженных. А вместо этого появлялись мы. Не было никакой вакцины, не было эвакуации даже в проектах. Просто отдельно взятая точка стиралась с карты. Никто не разбирался. Никто не проводил никаких тестов. На это никогда не было времени. Нашей задачей было предотвращение распространения вируса, или хотя бы замедление процесса распространения. Любой ценой. Мы не рассуждали о том, кем являлись: убийцами или защитниками — мы просто исполняли приказ за приказом, обагряя руки кровью по самые локти. Буквально купались в этой крови. Это сейчас уже, спустя годы, пересматривая записи и слушая отчеты, я понимаю: мы не были защитниками, не были мы и убийцами — мы все были лабораторными крысами ЦКБ. Новым и перспективным живым оружием массового уничтожения. Нас посылали в такие точки, на такие задания, с которых живыми не возвращаются, а мы возвращались с минимальными повреждениями. Нас латали, позволяли зализать раны, перевести дух, и снова бросали в самое пекло, а мы снова и снова возвращались практически без потерь. Мы были пешками Комитета на шахматной доске войны. Любопытнейшей группой, аналогов которой не существовало. И все было хорошо до тех пор, пока пешки молчали, понимая, что приказы не обсуждаются. Но, вот незадача: когда в Третью Мировую сунулись еще и венианцы, серое вещество зашевелилось у многих. Мыслящий народ — это самая большая трагедия для правительства. Еще большей может быть только мыслящее войско, особенно, если далеко не все бойцы новообразовавшейся армии являются обычными людьми. Если у солдата в руках сосредоточена дурная сила, организм нечеловечески вынослив, тело почти нечувствительно к боли, и мыслит этот солдат не так, как выгодно командованию, то от такого солдата надобно немедленно избавиться, пока возможность есть. А ежели такой боец не один, то и подавно. Слишком опасно это. Видимо, именно так и рассудили в Комитете, послав нашу группу в пятьдесят четвертом на верную смерть. Я слушаю запись за записью, совершенно потеряв счет времени, и воспоминания волнами накатывают. Такие воспоминания, от которых дурно делается, и забыть бы, забыть бы это все, да никто, прошедший через подобное, уже не сможет. Последний файл открываю в пять сорок пять утра и, откинувшись на спинку стула, прикрываю глаза. Знакомый голос, почему-то навевая тоску, приглушенно звучит из наушников: Если ты слушаешь эту запись, то меня, наверное, нет в живых. Если захочешь — пойми меня. Если сможешь — прости. Думаю, это самый эгоистичный мой поступок за всю жизнь. Наверное, стоило тебя отпустить. Так было бы правильно. Человека надлежит отпустить, когда срок, отведенный ему на Земле, подходит к концу. Только теперь, спустя много лет, понимаю это. Но тогда, веришь, Шур, мне так осточертело разбираться, что правильно, а что — нет, что правильно для меня и неправильно для других… Ты можешь смеяться, конечно, но это был один из тех случаев, когда я поступал так, как велело мне… Даже не знаю, что. Совесть? Так будь она хотя бы у одного из нас, мы бы с Моро никогда даже рассматривать подобный вариант не стали. Сердце?.. Черт, а звучит-то как по-дурацки. Не суть важно, что там велело…. Но случаи, когда я прислушивался к этому вот голосу, можно сосчитать на пальцах одной руки. Я не оправдываюсь, Есаул, не говорю, что во всем случившемся нет моей вины. Ее здесь больше всего. Даже Эт не так виноват, хотя все воплощение было на нем. Я смалодушничал, Сань. Не усмехайся так косо и презрительно. Знаю, тебе хочется, но не идет. Хотя я заслуживаю, и не только эту усмешку. Струсил. Впопыхах принял необдуманное решение, которое в тот момент показалось единственно верным. И виноват. Виноват перед Ладой и Этом, потому что втянул их обоих в это. В этот спектакль, затянувшийся на десятилетия. Спектакль, финал которого даже сейчас не берусь предугадать. Перед самим собой виноват, поскольку не стоило ожидать, что одного человека другим заменить можно. Просто не стоило. Но, гораздо больше, чем перед другими, я виноват перед тобой, брат. Не только потому, что позволил тебе умереть, что вообще допустил подобное. Виноват еще и потому, что не смог отпустить. Не смог заставить себя представить будущее без тебя. Дьявол… Да оно же всякий смысл теряло! Сколько я себя помню, мы — одна семья. Всегда так было. И я просто не мог представить, что будет иначе. Да, эгоизм чистой воды, и я не жду, что ты простишь. Надеюсь только, что понять сумеешь. Для Этьена и Лады это стало возможностью продолжить свои исследования, независимо от распоряжения ЦК, и наблюдать за тобой годами, не привлекая особого внимания и не переставая надеяться, что в один прекрасный день опыты принесут хоть какие-то результаты. Они могли исследовать антитела, содержащиеся в твоей крови, наблюдать за влиянием этой заразы на организм и потихоньку заниматься разработкой антивируса, почти не светясь и прикрываясь другим проектом. А для меня… Это казалось таким замечательным шансом вернуть тебя. Единственным. Ну как его упустить?.. И плевать тогда было, сколько лет ждать придется, пока ты вспомнишь, пока станешь прежним. Плевать, что детей воспитывать не умею, и страшно, чертовски страшно опекать младенца, особенно, когда затрудняешься представить себя отцом. Тогда казалось, это требует гораздо больше ответственности, чем все, вместе взятое, с чем доводилось сталкиваться прежде. Но это давало надежду на то, что однажды, может, я смогу снова увидеть тебя, даже если придется ждать: двенадцать лет, семнадцать — сколько угодно. Тогда я еще не понимал, даже не представлял, что ты можешь быть другим, несмотря на внешнюю идентичность, а после не узнавал, просто отказывался признавать, что ты мог стать… Таким. Моро все винил, пытался на Ладу свалить ответственность, и очень долго не понимал, что среда, обстановка, обстоятельства и прочие факторы играют далеко не последнюю роль в формировании характера. Все думал, это их воспитание. Хотя, по сути, я виноват — взвалил всю заботу о тебе на Эта, сбежал практически, потому что воевать, так или иначе, мне всегда было проще, а вернувшись, рассчитывал увидеть тебя прежним, только с годами сходства не прибавлялось. Шур, мне так хотелось, чтобы ты вспомнил, каким был, и даже мысли не возникало, что у этих воспоминаний может быть обратная сторона. А после выяснилось, что может. Я знал, какие кошмары ты видишь ночами, что переживаешь снова и снова, и только тогда дошло, как мы виноваты. Это было проявлением эгоизма каждого из нас троих. Каждый преследовал свои цели, и никто не подумал о том, чего хотел бы ты, и через что тебе приходится проходить из-за нас. Теперь, когда я мертв, и Моро, вероятно, тоже, все может казаться глупым и бессмысленным, но это не так. О чем думала Лада — я не знаю. Никогда не понимал эту женщину. Зато знаю, о чем думали мы с Этьеном, помимо достижения каких-либо корыстных целей. И, я уверен, ты тоже знаешь. Догадываешься. Все мы совершили слишком много ошибок. Мы с тобой — своих, Этьен — своих. И в то, к чему пришло государство на данный момент, каждый сделал свой небольшой вклад. Грядет гражданская война, и, думаю, для тебя-то это не секрет. Это было ясно еще в пятидесятые, а с тех пор положение изменилось только к худшему. Страна послала своих сыновей и дочерей воевать, превратив в почти идеальных солдат, за что им пришлось человечностью заплатить, а теперь не знает, как бы побыстрее избавиться от них. Их вышвырнули за пределы жилых городов, рассчитывая, что мутантов, как и людей, постигнет невеселая участь. Но нет, они оказались невосприимчивы к вирусу, живучи и приспосабливаемы. Их такими лепили, а теперь сожалеют. ЦК несколько лет назад прислал распоряжение усовершенствовать эту дрянь искусственно, чтобы, свалив все на мутацию вируса, одним махом уничтожить всех, живущих за пределами куполов. Комитет начал поднимать архивы, размораживать старые проекты Моро, которому поручили новый, и каким-то образом комиссары вышли на нас, хотя мы с Этьеном думали, что все очень неплохо обыграли. Я знал, что нам с Этом не жить, если все раскроется, надеялся только, что они не успеют добраться до тебя. Антитела, содержащиеся в твоей крови, могут послужить основой не только для создания антивируса, способного побороть ту заразу, разработкой которой занимается сейчас Этьен, но, возможно, даже ту, которую они разработали много лет назад и не смогли контролировать. Эт предполагал еще в пятьдесят четвертом, что не сможет поработать с тобой. Начинать новый проект, да еще и несанкционированный, тогда было слишком рискованно. Сам вирус, претерпевший изменения, как и метаморфозы, происходящие с ним в твоем организме, не был изучен на все сто процентов. Моро хотел разобраться не спеша, уповая на улучшение ситуации, но в нашей стране перемен к лучшему, как известно, ждать не стоит. Моро оставил тебе все свои записи. Я настоял на том, что тебе нужно оставить и твои воспоминания. В экстренной ситуации это увеличивало шансы выжить. Мы оба тебе, можно сказать, живому оружию, вложили в руки все карты. Теперь остается только верить, что ты выиграешь. Сможешь сделать то, что не смогли сделать мы. Братишка, у тебя всегда получалось то, что не получалось у меня. Прости, что взвалил все на тебя, но я точно знаю, что ты справишься. Верю в тебя, как и прежде. Удачи. Прощай, Есаул. Я закрываю документ, снимаю наушники, перевожу компьютер в дежурный режим и, дождавшись, пока погаснет экран, еще какое-то время сижу, бездумно пялясь в темноту перед собой. То, о чем говорил Олег… Это кажется настолько неосуществимым, что смешно делается. Просто смешно, потому что я не знаю, как это сделать, и жутко вместе с тем, потому что, несмотря на все незнание, меры принимать надо, если уж такие карты, как выразился Князь, попали ко мне в руки. Если есть хоть малюсенькая вероятность, хоть крошечный шанс что-то изменить, грех этим шансом не воспользоваться. Все, что возникало перед мысленным взором, пока копался в старых документах, происходило наяву, и мы были частью этого кошмара. Мы писали его своей и чужой кровью, тогда еще не представляя даже, до каких масштабов он может разрастись. Слишком много ошибок было совершено, и их пора исправлять. Теперь это кажется такой же прописной истиной, как и то, что происходящее в стране сейчас необходимо прекратить. Любой ценой.