Забыть - чтобы вспомнить

Небо окрашивается алым на востоке. Густой молочно-белый туман, низко стелется по земле, окутывая стволы деревьев и забираясь в ложбинки. Темная вода пруда — словно зеркало, отражающее низкие свинцовые тучи с золотисто-красной бахромой по краям. Я сижу на берегу, устроившись просто в мокрой траве и опавшей листве. Курю последнюю сигарету из последней пачки. В голове так много всего было за последнее время, что теперь мозг, будто нарочно, вырубился на полумысли. Кажется, в черепной коробке совершенно пусто, только ветер воет. Вдыхаю, выдыхаю и прикрываю глаза. Ветер… Где-то далеко курлычут птицы, ветер шелестит камышами и негромко завывает в верхушках деревьев. Почти как в голове. Шуршание травы и шорох листвы слышу еще метров за двадцать. По шагам узнаю Наумова, но не реагирую. Просто смотрю на темную гладь пруда, не видя ничего перед собой. — Вить, — Макс подходит совсем близко, вздыхает тяжко и плюхается позади меня, прижимаясь спиной к спине. — Поговори со мной, Князь, — молчу; я просто не знаю, что ему сказать, теперь — не знаю. — Есаул? — у Наумова даже интонация меняется, становясь не такой жалобной. — Что? — хмыкаю и передаю ему сигарету после третьей затяжки. — Это я хотел спросить, — в его голосе невеселая усмешка и вселенская усталость. — Что ты вспомнил? — Все, — пожимаю плечами и опускаю голову. — И что теперь? — показное спокойствие, даже безразличие; жаль, я так не умею. — Что ты собираешься делать дальше? — Честно? — забираю сигарету из его холодных пальцев и затягиваюсь. — Я не знаю, — делается смешно от того, как, на самом деле, все хуево. — Впервые в жизни я не знаю, что делать дальше, — несколько нервных, уж больно истеричных и по-дурацки звучащих смешков срывается с губ. — Просто не знаю, Макс. — Пиздишь, — усмехается он, качая головой. — Ты всю жизнь не знал, что делать и как. Но до сих пор жив. Давай вместе придумаем. Поговори со мной, Вить. — Я — знал всегда, — все еще практически нестерпимо хочется смеяться; это подозрительно похоже на истерику. — Но такое… — очередной смешок удается проглотить, не позволив сорваться с губ. — Такое у меня впервые. Вспомнив все, увидев, прочитав, на руки получив готовые документы, я не знаю, как лучше поступить. Не знаю, что со всем этим делать, — выдыхаю дым и передаю сигарету. — Бороться, — спокойно отзывается Наумов, затягивается и откидывается назад так, что его вес становится более ощутимым, начиная давить на спину. — Со всем этим на руках, нам ничего не остается, кроме как бороться. До конца. — Все это может обернуться пиздецом таких масштабов, что нам и не снилось, — забрав сигарету, в последний раз затягиваюсь и раздавливаю ее во мху около ног. — Не расхлебаем потом вовек. Да и сами… — вдыхаю, выдыхаю и прикрываю глаза. — Что мы с тобой можем сами?.. Нам нужна помощь. Нужно посовещаться и принять решение сообща. Я не имею права решать за всех. А даже если и решу, нас все равно слишком мало. Честно, не знаю, как поступить. — Ты спал, Вить? — негромко интересуется Максим. — Не переводи стрелки, — качаю головой я. — При чем тут это? — При том, что тебе нужно отдохнуть, а там, глядишь, ребята расшугаются и как-то оно само все решится. — Ничто не происходит само, — выдыхаю и опускаю голову. — Мне надо подумать. — Нечего здесь думать. Тебе надо поспать. Хотя бы часа три. У твоего… — он заминается, будто слово подбирает. — Нашего… — похоже, не особо удачно. — А, бля, у Олега там бутылка водки двадцатилетней выдержки. Пьется как вода, накрывает моментально. Тебе понравится и лишним не будет, — встает, обходит меня и протягивает руку. — Пойдем. — Я не хочу пить, — смотрю на него снизу вверх, и взгляд у меня, наверное, как у брошенного ребенка. — Пойдем, Вить, — не сдается Максим. — Надо. Тебе надо отдохнуть. Просто доверься мне. Все будет хорошо. — Если мы это все заварим, если сделаем достоянием общественности, ничто хорошо уже не будет, Наумов. Будет пиздец. Действительно гражданская война. Да не война… — тяжело выдыхаю и, ухватившись за протянутую ладонь, рывком поднимаюсь на ноги. — Бойня. — Это все заварили без нас, Вить, — качает головой Макс. — Война уже началась. И, пусть она не наша, воевать придется всем, кто хочет после жить мирно. — Где логика у этих людей?.. — мне действительно не понять, и от этого по-детски обидно делается. — Воевать за мир… — Нет, Вить, они воюют за будущее, потому что каждый жить хочет, — качает головой Макс, — и, даже если эта война еще не набрала оборотов, то скоро наберет. ЦК не может вечно скрывать происходящее. Все это однажды всплывет, и, да, будет бойня. Да, кровь рекой польется, и страна ею захлебнется, потому что все старшее поколение мутантов — бойцы. Их учили убивать, они этим себе на жизнь зарабатывали, и уж теперь не позволят той стране, за которую воевали, стереть себя с лица Земли. Они будут воевать. И подразделения ЦК будут воевать, и солдаты, может, если все это всплывет, то и гражданские. И тогда будет пиздец. Много народу поляжет. Но, когда все это закончится, выжившие смогут жить в мире. По крайней мере, мне хочется верить в это. Надо же мне хоть во что-то верить, Вик. — И после этого я должен спать? Спокойно? — мне снова делается смешно. — Я просто сказал тебе правду, Князь, — выдыхает Максим и, запустив пальцы в волосы на затылке, притягивает меня ближе, прислоняясь лбом к моему лбу, прикрывает глаза. — Правда, какой бы она ни была, всегда лучше лжи. — Знаю, — тоже прикрываю глаза, молчу несколько секунд и, насколько позволяет положение, киваю своим мыслям. — И я благодарен тебе. Правда. Но не могу решить, стоит ли… — Игра всегда стоит свеч, — прерывает меня он. — Я пытаюсь подсчитать хотя бы примерное количество жертв, и чувствую, как волосы на затылке дыбом встают, — умом понимаю: пора бы заткнуться — но это никак не удается. — Так или иначе, это же будет на нашей совести. На моей. — Не на твоей, — Наумов говорит медленно и спокойно, будто простые истины пытается донести до несмышленого ребенка, но сейчас меня это почему-то не раздражает. — Олег оставил тебе кучу документов и записей, но это еще не значит, что ты будешь виновен в том, что народ войной пойдет на ЦК. Комитет виноват, и рано или поздно это должно было произойти. А жертвы… — умолкает ненадолго и выдыхает тяжело. — Жертвы всегда были, они всегда будут. «Лес рубят — щепки летят». Но, если мы будем сидеть и ждать, жертв будет только больше. ЦК просто уничтожит тех, кто защищал когда-то эту страну и тех, кто вообще не представляет никакой угрозы. Их перебьют, всех, прикроются очередным враньем, и гражданские поверят, потому что они хавают любую ложь. Но, если мы хоть что-то сделаем с тем, что оставил нам Олег, возможно, жертв будет меньше. А теперь тебе надо вздремнуть, — отстраняется, перехватывает меня за запястье и тащит обратно в развалины, — пойдем. Я не сопротивляюсь. Каким бы странным это ни казалось, сил уже просто нет. Водка действительно пьется как вода. Почти нет ни вкуса, ни запаха, но по мозгам лупит сразу. Может, потому что на пустой желудок, а может, оттого, что усталость сказывается. Устраиваюсь в углу на куртке Наумова, сворачиваюсь подобием клубка и зову тихонько, стараясь не разбудить ребят: — Макс, иди сюда, — он отвлекается от чтения какого-то документа и кивает вопросительно, глядя на меня. — Я отвык спать один, — Наумов щелкает еще несколько секунд, запускает копирование чего-то и, оставив компьютер в покое, устраивается рядом. — Тебе просто страшно, Вик, — шепчет на ухо, обнимая меня и притягивая ближе. — Нет, — вру напропалую, качая головой. — Нет, мне не страшно. — Конечно, — на выдохе отзывается Максим, соглашаясь больно покладисто. — Спи. Минут через пять, когда уже начинаю блуждать по пустому городу, затянутому густым туманом, но еще не сплю крепко, слышится какой-то шорох и где-то в ногах начинается копошение, а после кто-то пытается нагло щемиться между нами. Я даже один глаз открываю от такого. — Пап, — Олька высовывает мордашку из-под куртки, — пусти. Я тоже к вам хочу! — Ш-ш, — Макс немного отодвигается, и малышка устраивается между нами. — Не буди Вика, — шепчет еле слышно и, чмокнув ее в макушку, утыкается носом в светлые волосы меж пушистых ушек, прикрывая глаза. — Спи, солнышко. Выдыхаю и прикрываю глаза, тоже обнимая Олю. Мне делается до странного спокойно от близости их двоих. Вероятно, тепло успокаивает, как и знание того, что они рядом, живые и дышащие. Я отрубаюсь почти моментально, и не вижу ничего, не чувствую холода, не брожу по пустым городам с залитым кровью асфальтом, наверное, впервые за последнее время. Будит меня не фоном идущий галдеж пацанов, и даже не беготня проснувшейся Ольки. Будит холод, понимание, что рядом нет ни малой, ни Максима, и четко прозвучавшая среди гула голосов фраза Локи: — Я начинаю сомневаться, Мак. Это не наша война, не мы ее развязали. — Не наша? — кажется, Наумов начинает закипать, и, услышав такой его голос, я даже на месте подскакиваю. — Да это война каждого из нас! Ты хочешь жить нормально? Все мы хотим. Я тоже хочу. А если хочу — это и моя война тоже. — Жить нормально? — задумчиво тянет док. — Ну, крошка, это только если выживешь… То, что ты предлагаешь, может закончиться очень нехорошо, и не факт, что выгорит. Рискованно. Слишком рискованно. Думаешь, оно того стоит? — Я хочу, чтобы у моего ребенка было нормальное будущее, — выдохнув, Максим говорит уже гораздо спокойнее. — Хоть какое-нибудь будущее. Но в этой стране, на данном этапе ее развития, подобное невозможно. Ее граждане уже больше двадцати лет воюют между собой, и никто не знает, сколько еще это продлится. Никто не может сказать, когда наступит мир. А так как известно, что полноценный мир является результатом полноценной драки, я готов идти воевать. Воевать — чтобы у моего ребенка появился шанс обрести те же права, которые предоставляются другим детям. Воевать — чтобы человек, которого я люблю, мог спокойно спать по ночам, не подпрыгивать от грохота салютов, путая его с взрывом мин, и не подскакивать с криком, потому что во сне ему снова приходится отстреливаться от зомбарей в одном из городов-призраков. Воевать — чтобы знать, что на моих друзей, по крайней мере, тех, которые выживут, не охотится Комитет. Воевать — чтобы, вернувшись домой, иметь возможность жить спокойно, — вдыхает, выдыхает и молчит несколько секунд, будто с мыслями собирается. — Я считаю, оно стоит того, а если стоит — за него нужно бороться. За него и ради него. Потому что само ничего никогда не приходит. Если мы все будем сидеть и ждать — ничего не изменится. Комитет передавит нас всех по одному. Историю пишем мы. Будущее в наших руках, и за него нужно сражаться. За все, что хоть чего-то стоит в этом мире, надо бороться. И я готов. Пойду и буду! И даже если сдохну там, не считаю, что это бессмысленно. Неважно, сколько нас поляжет там. Если наши дети смогут жить в свободной, во всех смыслах, стране, где нет предрассудков, дискриминации, разделения на людей и нелюдей, и этого кровавого геноцида, значит, все было не зря. Значит, не напрасно мы полегли. Ради этого стоит рисковать, стоит бороться до последнего вздоха. И я готов. А готовы вы или нет — решать только вам самим. — Готовы мы или нет — это уже даже не вопрос, — произносит Браги, отвлекаясь от экрана и закрывая какую-то папку. — Каждый из собравшихся здесь готов идти до конца. Каждый понимает, что нет другого пути. Что война уже началась. Началась давно, и не по нашей вине, хотя нашему поколению приходится все это расхлебывать. У нас другого выхода нет, и все это прекрасно понимают. Но Ламберт все еще сомневается. Ему свойственно сомневаться, ты же знаешь. Он думает, что мы, со своим желанием сделать лучше, можем только навредить, и, когда станет хуже, исправить уже ничего не сможем. — А куда — хуже? — хмыкает Лютер. — Хуже уже некуда. Война началась давно, пламя постепенно разгоралось, и страна вот-вот превратится в настоящее поле боя. Подполье зашевелилось в каждом жилом городе. Командиры повстанцев потихоньку подтягиваются в Смоленск. Анико — предводительница наших, собирает всех. У нас объявлена мобилизация. Они с Габриэлем ждут чего-то, только никто пока не знает, чего именно. Мы как раз направлялись в Смоленск, когда нашу колонну разбили. Анико все еще ждет нас с Миком, и, думаю, будет очень кстати, если мы принесем ей информацию о том, что готовит ЦК. Хуже не сделается. Так, возможно, мы спасем хоть пару тысяч наших. Хоть чем-то поможем. — Чем поможем? — мой голос со сна хриплый и низкий. — Чтобы чем-то помочь, надо придумать, как из материалов, оставленных Олегом, слепить что-то стоящее. — Так мы придумаем, — усмехаясь, пожимает плечами Серый. — Мы с Бэсфордом. Это наша работа, в конце концов. Мы подобным на жизнь зарабатывали, и это ремесло нас не один год кормило, так что и теперь справимся. Верно, Бес? — Конечно, — согласно кивает Браги. — Оно-то конечно, — тяжело выдыхаю я, — но вам оборудование нужно, нужен доступ в жилые города или, на крайняк, ломать систему защиты ЦК. А это не так легко, как кажется сейчас. Оступитесь — и вас грохнут на месте. — Оборудование, допустим, предоставит Габриэль, — ведет плечом Мик. — Он мэр Смоленска, а Анико — предводительница повстанцев и его жена. Мы с ними преследуем одни цели, у нас общий враг, так что грех не помочь друг другу. В каждом жилом городе у нас есть свои ребята, да и почта наша работает без перебоев, так что с доступом проблем особых не будет. Пацаны помогут, если все доступно объяснить. Мы все в одной лодке. Если нам в руки попала такая информация, ее надо использовать по полной. — Рыжий прав, — кивает Демон. — За что полегла моя группа? Ради чего умер Князь? За что Моро грохнули?.. Если мы ничего не сделаем, получается, все они погибли напрасно. Да и Мак дело говорит. Если мы будем сидеть и ждать, Комитет перемочит нас всех по одному. Не только нас. Два поколения бойцов, которых он сам сделал такими. Эт оставил нам все: формулы, расчеты, свои рабочие журналы — грех не воспользоваться его записями, чтобы предотвратить этот геноцид. — А ты хоть что-то смыслишь в его записях? — язвительности в голосе столько, что удавиться впору; ефрейтор хорошо говорит, но только говорит, а я звереть начинаю. — Так вот я тоже ни черта в них не понимаю! Каким языком оно написано, как разобраться в формулах и что с ними делать — не знает никто! Лада знала, но где она сейчас, жива ли, и, если жива, согласится ли помочь — этого тебе никто не скажет! Сам Моро мертв, и нам не на кого больше рассчитывать! — Лада была не единственным ассистентом Моро, — как-то странно улыбается Демон. — Ты, может, его не помнишь, но был еще один, который якобы умер. Влад Ильин. Уж кто-кто, а он в записях Эта сможет разобраться получше Лады. Они с Моро говорили на одном языке, понимали друг друга практически без слов, Этьен мог начать фразу, а Владька закончить. Так и в работе — все четко и слажено. Вспомнил теперь, о ком я говорю? — Владька, — картинки черно-белыми кадрами начинают мелькать перед глазами, и мне приходится мотнуть головой, чтобы отогнать наваждение. — Белый халат, патлы до поясницы, черти в глазах… Он еще с нашим принцем-идеалистом трахался. Хрен такого забудешь. — Вик! — шикает на меня Наумов, и я замечаю на коленях у Сапфира Ольку, явно крахмалящую уши. — Погоди, но он же погиб, когда рванула лаборатория во втором блоке, — отмахнувшись, хмурюсь, продолжая говорить с Демоном. — Это ты так думаешь, — усмехается ефрейтор. — Так думали все. Он просто ушел, когда понял, к чему все это может привести. В отличие от Моро, Влад никогда не был настолько двинутым на науке. Ему своя жизнь дороже и, я считаю, это правильнее. — И где он теперь? — решаю выяснить сразу, хотя цепочка в голове уже начинает выстраиваться. Мне просто надо убедиться. — Под Смоленском, — склонив голову к плечу, с улыбкой отзывается Демон. — Баклажаны выращивает в экологически чистой среде, и клал он на все исследования Комитета, который его найти не может. Конечно, кто станет искать бывшего ученого, который теперь в глуши занимается знахарством и варит мази из какой-то херни… — выдыхает и со смешком опускает голову. — Влад согласится помочь нам, когда узнает все. — А ты уверен, что ему доверять можно? — хмыкаю я. — По твоему описанию выходит, что у Ильина крыша поехала окончательно. — Она у него давно поехала, — отмахивается ефрейтор. — Нормальные в «Востоке» долго не выдерживали, — молчит несколько секунд, вертит в пальцах нож и, видимо, прикидывает что-то. — Влад все помнит, он не мог растерять навыки, просто живет сейчас один, в свое удовольствие, потому что люди осточертели ему еще в пятидесятые. Он поможет. У него, как и у каждого из нас, теперь с ЦК свои счеты. — Лады, допустим, — киваю я, и, все-таки подняв свою тушку с пола, направляюсь к столу. — А как быть с оборудованием, реактивами, лабораторией и прочей необходимой херней? Ему надо где-то заниматься разработкой, а места такого, как и всего прочего, у нас нет. — У нас нет, — вклинивается в разговор Мик, — но есть у Габриэля. Под Смоленском был один объект… — хмурится, покусывает ноготь на указательном пальце и молчит недолго, словно вспоминает. — Бывшая военная база, переоборудованная под лабораторию и жилой комплекс при ней. Таких по стране раньше много было натыкано. Когда началась война, ее забросили, вернее, покинули. Сейчас она закрыта. Не знаю, как там оборудование. Может, что-то вывезли, но немного, думаю. Ее второпях покидали. Габриэль посодействует, так что, можешь считать, место есть. — Хорошо, — киваю я, но солидарности при этом не испытываю. — Как просто у вас все… А что насчет команды? Есть Влад, есть я в качестве донора, а команду где взять? Не будет же он один проводить исследования. Это невозможно. Он не справится. Нужны люди, знающие свое дело. А все доктора и ученые из команды Моро или мертвы, или в тюрьме, или в дурке, или выращивают барвинок да маргаритки в какой-то глуши. Мы не найдем никого из них. А если даже кого-то найдем, не факт, что они помогут нам. — А не надо никого искать, — как ни в чем не бывало, заявляет Лютер. — Анико найдет, кого надо. Да, на это может время потребоваться, но среди наших ребят тоже есть надежные и знающие. Не было бы — мы не смогли бы обеспечивать достойное медицинское обслуживание, да и не только его. Со многим бы не сложилось в наших городах. Ребята есть, их надо только собрать, и Анико займется этим, как только узнает, ради чего все. Они согласятся помочь, потому что каждый хочет, чтобы все это поскорее закончилось, и уж надежнее будут, чем какие-то лабораторные крысы ЦК. — Может, я тоже чем помочь смогу, — предполагает Локи негромко. — Опыта у меня в таких делах — ноль, но, возможно, хоть в чем-то другом пригожусь вашим медикам и ученым. — В таком случае, что мы делаем? — вопрошаю я, устроившись на краю стола. — Решайте, ребята. Я не могу решать за всех. — А что тут решать? — фыркает Сапфир. — По-моему, все уже решено, и старик сказал, что надо делать. Идем к этому вашему Владу, а там видно будет, что он скажет. Многое от него зависит. Поговорим с ним, и тогда уже разберемся, что делать дальше. — Тогда завтракаем и выдвигаемся? — решаю внести предложение я. — Нет, — отрицательно мотает головой Демон. — Надо скопировать все необходимое, разобраться с оружием, если уж Князь позаботился о его наличии здесь, и отдохнуть маленько. Пацаны уже чувствуют себя лучше, но путь неблизкий, а Мик с Лютером ранены, и Олька вымоталась за эти дни. Выдвинемся завтра с рассветом. За те восемь дней, что мы в пути, все заброшенные деревушки и пустующие придорожные мотели сливаются для меня во что-то расплывчатое и несуразное, превращаясь в сознании в какое-то непонятное место без координат, не существующее в реальности и не обозначенное ни на одной карте. Кругом туман, густой белый туман, елки, березы в золотой листве, одичалые земли, заброшенные полуразрушенные строения, высокие травы да всякая полудохлая дрянь, скребущая когтями по крышам и стенам после заката. Медикаменты в санитарной сумке Локи тают, как снег под лучами весеннего солнца, а Лютеру и Мику лучше не делается. Кажется, только хуже. Нет, они-то идут, во всяком случае, пытаются, но раны постоянно напоминают о себе, что здорово снижает скорость наших передвижений. У рыжика температура держится постоянно, пусть и не слишком высокая. Я по глазам вижу, как ему паскудно, но этот упрямый рыжий кошак молчит. Молчит и плетется вперед, лишний раз даже о привале не говоря. Лютеру тоже несладко, но эта парочка упертая до усрачки, они стоят друг друга и одинаково стараются держаться. Олька хнычет, капризничает, постоянно просится на руки, пристает к Максу и Демону, категорически отказываясь идти самостоятельно, виснет на мне и ребятах, но, в общем, это даже неплохо. Ее присутствие разбавляет гнетущую атмосферу и отвлекает от невеселых мыслей, которые вьются в голове, наверное, каждого из нас. Когда мы на девятый день достигаем пункта назначения, солнце окрашивает кромки тяжелых свинцовых туч в золотисто-кремовый цвет и уже клонится к западу. На поляне около небольшого бревенчатого домика густой туман. Дым из печной трубы давит к земле. Вода тихо плещется у берегов ручья. Честно признаться, мне слабо верится, что в этом небольшом строении, к коему мы вышли, живет тот ученый, о котором говорил Демон, потому что жилище больше смахивает на знахарскую избушку, огороженную плетенью. Пучками разнообразных трав и цветов, развешенными под навесом, играет ветер. По двору бродят куры, под яблоней белая коза мирно щиплет напитанную влагой, яркую осеннюю траву. На аккуратных грядочках что-то произрастает. Китайские колокольчики позвякивают на крыльце, а на нитке меж ними болтаются какие-то перья и — о, ужас! — кости. По правде сказать, мне делается немного не по себе от вида всего этого. Легенды и мифы мгновенно оживают в памяти. — Бать, а ты уверен, что мы по адресу? — поворачиваясь к ефрейтору, негромко вопрошает Наумов, будто мысли мои читает, и удобнее перехватывает бессознательного Лютера. — Уж больно это место странное… — Мы по адресу, сына, — усмехается Демон. — Погнали. Внутри домик пахнет медом, молоком, какими-то травяными настоями, грибами, и оказывается еще более странным, чем снаружи. Травы и грибы сушатся под потолком. Все подоконники заставлены цветочными горшками с разнообразными растениям. В огромном медном котле на печи что-то кипит, тихо булькая. И письменный, и обеденный стол завален сотнями исписанных листов, старыми книгами, пробирками, колбами с неведомой цветной хренотой, огарками свечей и склянками с какой-то сушеной дрянью. — «Дождевые черви», — читает Сапфир на одной из них, и брезгливо морщится. — Старик, что за псих тут живет?.. — Он понравится тебе, — с улыбкой заверяет Демон. — Чужаки… — доносится хриплый голос откуда-то из-за перегородки, которая должна, видимо, отделять рабочую зону от спальни. — Чужаки! Чужаки! Прочь отсюда! Прочь! — Это что еще за хрень? — хмурится Макс, закидывает руку Лютера на плечо Демону и, в несколько шагов преодолев расстояние до источника звука, хрипло матерится оттуда. — Ну что за пацан?.. — качает головой ефрейтор, перехватывая Люта удобнее. — Помоги, Вить, — я подхватываю Лютера под другую руку, и мы кое-как устраиваем его на стуле около одного из столов. — Надо уложить его, — тяжело выдыхает Демон. — А вы, ребята, не стойте в дверях, — бросает, оглянувшись на Локи и Браги, держащих Мика. — Проходим, располагаемся и ждем возвращения хозяина. Он будет рад гостям. — Слышь, бать, а давай ему клюв перевяжем? — спустя несколько минут, задумчиво изрекает Максим, удерживая за крылья трепыхающегося черного ворона, норовящего явно клюнуть за руку, когда мы с ефрейтором приходим на шум. Птичка изворачивается, издает странные звуки, и тараторит между ними: — Чужаки! Чужаки! Вон! Вон отсюда! — Хорош пичугу тиранить! — гаркает Демон, и Макс как-то пристыжено опускает голову, разжимая пальцы. Несколько черных перьев остается на полу, когда ворон, шлепнувшись, пушится и отряхивается. — Изверг! — каркает птица, трепещет крыльями и отступает к кровати. — Не злись, Абигор, — говорит Демон, склоняясь и подставляя руку, ворон будто кивает, запрыгивая на запястье, и прекращает пушиться. — Лучше скажи, где твой хозяин. — Лес, — изрекает птица очень четко, — грибы. — Ясно, — кивает ефрейтор. — Значит, скоро вернется. — А давайте его зажарим и сожрем, — улыбаясь истинным разбойничьим оскалом, предлагает Макс, то ли всерьез, то ли шутя, яростно сверкнув лунными глазами. — Эта тварь клюнула меня. — А наличием ума-то ты и не блещешь… — задумчиво тянет ворон, вспархивает и, нарезав круг под потолком, приземляется на край стола, как раз возле Лютера, ловит клювом прядь его волос, дергает легонько и отпускает. — Тупица… Макс несколько секунд просто открывает и закрывает рот, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба. Бледнеет лицом, зеленеет, кажется, и, наконец, багровеет, а после яростно вопрошает: — Это он мне?! — кажется, от этого рыка даже стекла дрожат в ветхих рамах, но мне иррационально хочется смеяться, потому отвожу взгляд, отворачиваюсь и, чтобы не прыснуть, переключаюсь на сонную Олю, забирая ее из рук Фира. — Да я его на котлеты пущу! — Отставить маразм! — рявкает Демон и от всей души выписывает Наумову подзатыльник, да такой, что Максим едва мордой не встревает в близстоящую тумбочку. — Э, бать! — возмущается он. — Нечего чушь городить! — похоже, Максу удалось-таки вывести его из состояния равновесия. — Ты тут гость, как и все мы! Веди себя подобающе, чтобы мне не приходилось за тебя краснеть! — Эй, Демон, — не успеваю себя тормознуть, и голоса собственного практически не узнаю — таким низким он становится. — Орать ты можешь, сколько влезет, но руки распускать не смей. Я за него пасть порву кому угодно. И ты — не исключение, — Оля вздрагивает, стрижет воздух ушами и, ловко вывернувшись из моих рук, шустро смывается к Фиру. — Так, крошки, хорош вам! — гаркает Локи, понимая, надо полагать, что обстановка накаляется, и тем самым заставляет нас всех заткнуться, воззрившись на него. — Воды чистой вскипятите. Придумайте, что на бинты пустить, чтобы хозяин дома не шибко обиделся. Надо пацанами заняться, покуда еще хуже не стало. Шевелитесь живее. Нечего тут орать. Есть дела поважнее. Качая головой, Демон уходит куда-то вглубь дома и находит в шкафу чистую простыню, которую мы благополучно пускаем на повязки. Максим притаскивает воду из ручья и ставит кипятиться в каком-то котелке. Лютера и Мика мы общими усилиями укладываем на одну кровать, так как ефрейтор заверяет, что хозяин дома сильно ругаться не будет. Локи принимается возиться с ребятами, когда кипяток остывает. Сколько времени уходит на все медицинские процедуры — не знаю, но док изводит два полотенца, три пузырька йода, найденных здесь, и четыре раза ходит на улицу, чтобы вылить из таза мутно-алую воду. Шмотки Лютера и Мика, закончив с обработкой ран ребят, принимается стирать, а полощет, когда на дворе уже достаточно темно. Демон как раз загоняет козу в какое-то небольшое строение за домом, Сет и Браги негромко обсуждают что-то, устроившись за столом, котенок силится укачать Ольку, которая проснулась от нашего ора, и больше вовсе не хочет спать, а Наумов изучает карту, устроившись в углу около печки. Я же сижу напротив, подпирая лопатками стену, и, скользя подушечками пальцев по экрану планшета, просматриваю документы, оставленные Олегом, вполглаза наблюдаю за ребятами и подумываю, что хозяину дома пора бы уже вернуться. Не успеваю даже мысль закончить, как снаружи доносится странный шум, чем-то напоминающий лошадиное ржание, тонущее в свисте ветра. Пацаны тоже слышат это. Замирают, переглядываясь, принюхиваются. Я и слова не успеваю сказать, так как дверь распахивается и, надо полагать, хозяин дома предстает перед нами во всей своей красе. В первые несколько секунд мне кажется, либо глаза, либо мозги подводят… Человек, замерший на пороге, похож на профессора, примерно, как я — на зубную фею. У него длинные каштановые волосы с проседью, собранные в две тяжелые косы, перетянутые изумрудными лентами. Оливковая косынка, сложенная и повязанная на лбу, не позволяет отросшей челке спадать на ярко-зеленые, кажущиеся не по-человечески выразительными, глаза. Я затрудняюсь определить, сколько лет этому мужчине. У него почти нет морщин, кожа по-цыгански смуглая, а может, загар на нее просто хорошо ложится, и это совершенно не старит. Борода, правда, длинновата и с проседью, но это единственное, что выдает возраст, а так… Песочные кожаные штаны идеально сидят по фигуре и неплохо смотрятся на стройных ногах. Зеленая меховая куртка почти под цвет глаз. Черные мокасины, сумка, лук с колчаном на спине, посох в руках… Ну не похож он на ученого. На охотника из старых сказок Моро — это да. Но не на профессора. — Чем обязан, гости дорогие? — негромко интересуется он, прислоняясь спиной к дверному косяку и окидывая нас взглядом. — Вы кто такие и как нашли меня? Этот мужчина не выглядит опасным, но есть в его взгляде нечто, говорящее: «Не ответите — быть беде». — Послушайте, нас привел сюда Демон, — начинает Сет, поскольку находится ближе всех к двери. — Ты послушай меня, пацан, — хмыкает хозяин, качая головой. — Придумай другую басню. Демон год, как мертв, — такие нотки знакомые, такая привычная усмешка… Интересно, чего она стоит ему теперь, когда приходится говорить такие слова. — А ты уверен, Влад? — срывается с губ само собой; убираю планшет, встаю и выбираюсь из тьмы. — Быть не может, — ошарашено выдыхает Ильин и, кажется, бледнеет лицом. — Ты же сдох, — качает головой он, а его зеленые глазищи становятся еще больше. — Нет. — Ну, во-первых, добрый вечер, — тяжело выдыхает Наумов, направляясь ко мне, а Влад бледнеет пуще прежнего. — Во-вторых, не надо впадать в ступор, и давайте обойдемся без истерик. — Вы — не они, — тихо и очень медленно произносит профессор. — Верно, Владька, — из темени крыльца сразу доносится голос Демона. — Это другие пацаны, — ефрейтор вздыхает и сам выходит на свет. — А вот я — живой и прежний. Профессор что-то радостно изрекает на незнакомом языке и, круто развернувшись, с такой скоростью подается к Демону, заключая в объятия, что, кажется, еще немного — и тот лежал бы на полу, надежно припечатанный к доскам тушкой Ильина. — Живой… — Влад говорит что-то еще на кошмарной смеси венианского, французского и русской матерщины, и тискает несчастного Демона так, что он краснеет лицом то ли от смущения, то ли от недостатка кислорода. — Боже, бля, живой! Опешивший ефрейтор, видимо, не успевает тормознуть его, и не на шутку разошедшийся восторженный Ильин, сгребши его за ворот куртки, целует совершенно не по-дружески, машинально скользя ладонями по ребрам, будто на предмет переломов проверяет. — Ты че творишь, чумной?! — отпрянув, возмущается Демон. — Дети же смотрят! — Где дети-то? — смеется Влад. — Ты про нее, что ли? — кивает он на Ольку, которой улыбающийся Сапфир все еще закрывает глаза ладонью. — Так больше нет вроде. — Есть разговор, Влад, — моментально серьезнея и успокаиваясь, говорит ефрейтор. — Нам помощь твоя нужна. — Ну, сейчас и расскажешь все, — пожимает плечами тот. — Я только ужин вариться поставлю. Надо же вас покормить чем-то. — Нет, потом ужин, — отмахивается Демон. — Ты выслушаешь меня сейчас? — Ты таким тоном спрашиваешь, что у меня выбора не остается, — улыбается Ильин. — Выслушаю. Запирай дверь, а то там эти уже бегать начинают… Устроившись за столом, мы с ефрейтором и Максом рассказываем Владу все с самого начала, пока Сапфир с Сетом чистят картошку, а Локи обрабатывает Лютеру и Мику раны мазью, выданной Ильиным. Рассказываем об Олеге, Ладе, комитете и побеге из Свердловска, о Томске и зачистке, о смерти Моро, и Влад только головой качает, отводя взгляд. — Я тысячу раз ему повторял: «Комитету такие, как ты, не нужны. Тебя грохнут, как только эта двуличная дрянь станет достаточно образованной, чтобы занять твое место» — и он никогда не слушал, — тяжело вздыхает Ильин. — Ну, правильно, зачем же меня слушать?.. Лучше сидеть, окопавшись, зато в полной заднице, и спокойно ждать пиздеца, взращивая двуличную змеюку у себя на груди. — Эта двуличная змеюка — моя мать, — негромко напоминает Наумов совершенно без ноток злости в севшем голосе. — Прости, сынок, но она действительно двуличная змеюка, — состроив непонятную гримасу, пожимает плечами Влад. — Я знаю, — болезненно морщась, фыркает Макс. — Ты документы посмотришь, которые Этьен оставил? Нам нужно знать, что ты решишь для себя. — А что я могу решить? — негромко хмыкает Ильин. — Если это записи Моро, я разберусь, что к чему, и, конечно, помогу вам, чем смогу. Этот тупорылый придурок свято верил, что должен исправить то, что мы все наворотили, вот только Комитет такого мнения не разделял, за это Этьена и порешили. Если я откажу вам, получается, он зазря погиб, а этого не хотелось бы. Он рассчитывал, что я соглашусь. Да, у нас были разногласия… Почти во всем. Иной раз мы орали друг на друга так, что, казалось, крыша корпуса поднималась. Я даже думал иногда, что однажды мы просто поубиваем друг друга. Но, черт, я любил этого венианского кретина, — с каким-то горьким смешком произносит, прикусывая губу. — Не хочу, чтобы его смерть была напрасной. Я помогу вам, но мне нужна техника, оборудование, помещение, возможность спокойно работать и хотя бы пара знающих помощников, хотя пары, конечно, мало будет. Сам я ничего не могу. — Мы попытаемся организовать все, — обещает Демон. — Как — Лютер и Мик тебе лучше объяснят, но они сейчас в отключке, так что… — Я поставлю на ноги ваших пацанов, — заверяет Ильин. — Дня три — и они будут в порядке. Вы пока отдохнете и отоспитесь здесь, а у меня будет время просмотреть материалы и собраться. Я не знаю, что у нас получится, и получится ли что-то вообще, но сделаю все, что от меня зависит, чтобы помочь вам. На меня можете рассчитывать.