Забыть - чтобы вспомнить

18 декабря 2372 года. 02:28 Смоленск. Лабораторный комплекс при базе «Арес». Город за крепостными стенами продолжает жить привычной жизнью. Его обитатели плавят металл и выпекают хлеб, торгуют на площадях и охотятся в окрестных лесах, ссорятся и мирятся, плачут и смеются, работают и воспитывают детей, и мало кто знает, что на самом деле происходит на территории старой лаборатории, где теперь располагается что-то вроде нашего штаба. Мало кто знает об истинных причинах и масштабах мобилизации, объявленной среди мутантов, об угрозе, нависшей черными грозовыми тучами над каждым из внешних городов. Так же мало знают местные жители и о совещании командующих, которое Анико назначила на девятнадцатое декабря. А кто знает — в тех можно быть уверенными. Во всяком случае, Анико так утверждает. Впервые, когда я увидел ее, одна только мысль о том, что эта немолодая, но все еще красивая женщина с черными кошачьими ушками и ярко-желтыми глазами, пылающими адовым пламенем, может быть предводительницей повстанцев, вызывала у меня смех. Как выяснилось, эта женщина может. И может не только это. На вид хрупкая и безобидная, она прошла две войны, была майором, и знает не понаслышке, что такое настоящая битва. Знает цену человеческой жизни, пролитой крови и сказанным словам. Боевой офицер, наслушавшийся вволю комитетской лжи, натерпевшийся лишений, и видевший, как братья гибли за пустоту. Она серьезно настроена на победу, и ее настрой передается нам всем. Мужу Габриэлю, который не слишком-то занимался обустройством лаборатории и сбором спецов. Анико взвалила все на свои плечи, и просто не подпускала его, хотя Гейб и порывался помочь. Ее запал передается и Владу, который работает с утроенной силой, почти не покидая лабораторию, и новоприбывшей команде, пусть молодой, но перспективной. Анико — как живой огонь. Пылающий костер, чьи искры разлетаются вокруг и разжигают в каждом желание бороться, внести свой вклад, но, что важнее — зарождают веру в победу. Каждый из нас, глядя на эту женщину, старается помочь подполью, как умеет. Пока Сет с Браги запираются, работая над обращением и разбирая материалы, оставленные Олегом, Локи с Максом помогают команде ученых. Немногим, конечно. Ведь единственное, что они могут на себя взять в подобной работе — это обязанности лаборантов, но и то уже неплохо, потому что рук катастрофически не хватает. Мик сутками мается со старым и неисправным оборудованием, кряхтит и матерится, стенает, но каждое утро эти его старания приносят хоть какие-то плоды, потому рыжик не опускает рук. Лютер с Демоном каждое утро покидают корпус, отправляясь в штаб к Анико. Тактику они там разрабатывают, стратегию ли — я не знаю, но оба возвращаются поздно ночью и весьма уставшие. Сапфир помогает, чем может, то есть нянчится с Олькой, которая тоже стремится помочь, носится по белым коридорам корпуса, но, благо, хоть пока до сканеров не дотягивается. Я же, пока Фир всячески старается унять мою дочь, жертвую пинтами крови во благо общества, науки и светлого будущего. И, если умом я это понимаю прекрасно, то организм, из которого периодически откачивают жизненно важную жидкость, всячески протестует против такого произвола. Со стола, после необходимых процедур, я слезаю бледный, качающийся и еле живой, но, даже когда пребываю в подобном состоянии, мне кажется, Максим гораздо бледнее и ближе к обмороку, пусть это и невозможно. Владу удается расшифровать все записи Этьена. До последней. И нам теперь остается уповать лишь на то, что успеем быстрее, чем Лада и ее команда комитетских лабораторных крыс. Если же нет — никто не знает, поможет ли что-то всем мутантам, обитающим на территории нашей когда-то великой державы. Разведка доложила вчера, что среди комитетских бойцов тоже объявлена мобилизация, идет она полным ходом, и я, как только узнал эту радостную весть, почувствовал… Это сложно объяснить. Внутри что-то будто оборвалось, и мне уже сутки неспокойно. Неспокойно уже давно, но настолько — впервые. До дурноты, до удушья. Думаю, тому причиной не только вести, но и тот факт, что обращение к населению официально жилых городов, как и письмо в Союз, уже почти готово. Когда-то и другое выйдет за пределы базы, уже ничего нельзя будет переиграть. Нельзя воротить вспять. И это, наверное, пугает меня. Пугает, что мы могли где-то просчитаться, что что-то пойдет не так, и крови прольется гораздо больше, чем предполагается. Но пугает именно меня. Есаул же отчасти верит, что игра стоит свеч, и именно он не позволяет мне скатиться в панику. Не позволяет спасовать. Он заставляет ждать и верить. Верить в нас, в подполье, и надеяться, что выгорит, что мы сможем в этой войне победить. С Наумовым, хоть он и не заявляет об этом во всеуслышание, тоже что-то не в порядке, и сейчас это предельно ясно. Он пропадает после отбоя. Тихо, незаметно выскальзывает из корпуса. Полагаю, в город ходит. Ну, правильно. Куда он может ходить, чтобы возвращаться после в ссадинах и синяках?.. Только в город. Дерется, темноволосая эгоистичная дрянь, никогда не думающая о чувствах других. Хотя порядком помятым он появлялся только дважды. В большинстве случаев, от него пахнет спиртным, табачным дымом и чужим одеколоном. Значит, играет в каком-то салоне. В карты, скорее всего. А когда появляется под утро и пытается тихо забраться в постель, откровенно говоря, мне хочется вмазать ему. От всех щедрот душевных, не рассчитывая силу. По чему прилетит. Но сдерживаюсь, понимая, что такими темпами мы вернемся к тому, с чего начинались наши отношения. А двинуть так хочется, что я временами даже чувствую, как нестерпимо чешутся кулаки. Двинуть хочется и сейчас, когда Олька мирно спит в своей постели, видя десятый сон, Демон курит с полусонным Владом где-то на балконе, потакая профессору в его злоупотреблении кофеином, часы показывают половину третьего ночи, а я не сплю, глядя, как кружатся снежинки за оконным стеклом. Мне вовсе не хочется дождаться Наумова. Нет. Просто не могу уснуть. Пару раз заглядываю в спальню к малой, брожу по пустому уснувшему корпусу, курю на лестнице, здраво рассудив, что Демону с Ильиным лучше не мешать, и думаю, думаю, думаю. Думаю так много в последние дни, что это выливается в мигрень. Хочется так много сказать, столько всего обсудить, но я понимаю, что это сейчас лишнее. Не с кем обсуждать. У каждого сейчас башка своим забита, и нечего им на нервы действовать еще больше. Был бы жив Олег, я, может, и подумал бы, а стоит ли выплескивать весь тот бред, который в мыслях верчу, наружу, но сейчас — нет. Потому сижу в столовой, пью чай в темноте, и продолжаю думать — молча, прикидывая — пока в помещение не вваливаются Демон с Владом. Щелкнув выключателем, ефрейтор чертыхается, подпрыгнув от неожиданности, и интересуется, мотнув головой: — А ты тут что забыл? — только молча выдыхаю, глядя на него, а где-то на задворках сознания успевает мелькнуть мысль, что форма цвета хаки идет Демону больше, чем камуфляж. — Болит где-то? — мгновенно всполошившись, вопрошает Ильин, оказывается рядом так быстро, что я не успеваю возразить, и принимается щупать пульс. В белом халате, порядком измятой рубашке, черных брюках, с волосами, убранными в высокий хвост, и чуть отросшей щетиной… Он выглядит сейчас еще моложе, и действительно похож на профессора. Такого, каким я его представлял. — Не, — мотаю головой и высвобождаю руку. — Просто не хочется. Я Наумова жду, — как-то само собой слетает с губ. — Пора бы уже и вернуться. — А куда он пошел? — вроде бы немного беспокоится Влад. — А мне и самому интересно, — веду плечом, склоняя голову набок, и очень стараюсь не ехидничать. — Спросим, когда вернется. — Шел бы ты спать, — качает головой Демон, разливая кофе по чашкам. — Поздно уже. Нечего по корпусу шататься. — А вы как же? — хмыкаю я. — А у нас совещание на балконе, — улыбается ефрейтор. — Может, тут посовещаетесь, а то холодно там, да и мне одному скучно, — решаю предложить, ни на что особо не надеясь. — Или мешать буду? — усмешка появляется на губах быстрее, чем я понимаю, что происходит. — Вик, ты не будешь мешать нам, просто… — Ильин умолкает ненадолго, покусывает нижнюю губу и щелкает пальцами, словно пытается слово подобрать. — Это все равно заметно, как бы ты ни старался не показывать своего состояния, — тяжело выдыхает Демон. — У тебя же и так душа не на месте. Зачем добавлять лишних поводов для беспокойства?.. — Вы о чем? — хмурюсь я. — Да не суть, — с улыбкой отмахивается профессор. — Владька, — не знаю, откуда у меня в голосе берутся стальные нотки, почему появляется эта интонация, но Ильин вздрагивает. — Разослан приказ по нашим городам, — глухо произносит Демон. — Предприятия должны за двадцать четыре часа после получения его перестроиться для работы на фронт и оборону. Двадцать четвертого Анико планирует отправить послание в Союз и повсеместно пустить наше обращение к населению в эфир. — В канун католического Рождества? — хмурюсь я. — Да, — кивает он. — Дороги назад уже не будет. Начнется настоящая война. Нам надо будет как-то продержаться, пока не придут войска союзников. — Сколько времени, — я мысленно прикидываю, и ситуация нравится мне все меньше. — Понятия не имею, — ведет плечом ефрейтор. — У нас с вооружением полный пиздец, — голос чужой, я почти не узнаю его. — КБ-шники разобьют нас за семьдесят два часа — это в лучшем случае. И то, если артиллерию в ход не пустят. А я бы пустил. Все равно им уже терять нечего, если документы попадут в Союз. — Есаул, ты забываешь, что каждый из наших бойцов — это уже живое оружие, — усмехается Демон. — И что? — я чувствую, как начинаю закипать. — Мы все были живым оружием! Ты, я, Князь, пацаны! И где мы теперь?! Сидим тут в беспросветной жопе, планируя, как сделать ее еще темнее и глубже, и то — только потому, что живы еще! А четырнадцать уже на том свете! И если бы только четырнадцать… А подготовку этих ушастых и нашу не сравнить. Они полягут. Процентов восемьдесят — точно. И, если твои ровесники еще, возможно, выживут, потому что они варились в том котле, что и мы, они знают, с чем дело имеют, то все остальные… Бля, Демон, ну ты видел этих солдат, а? — от разочарования выть хочется, запрокинув голову. — Это же пацанята. Совсем дети еще. Не бойцы — пушечное мясо. — Ну, других у нас нет, — вздыхает он. — Так это повод отправлять детей в ад?! — гаркаю, подскакиваю из-за стола и, со всей дури двинув ладонями по столешнице, наматываю круг по столовой. — На наших руках и так крови хватает, в том числе и детской. Хватит. Просто, блядь, хватит. — Хватит тут орать, Саш, — морщится Ильин. — Осмелюсь напомнить тебе, что вы, когда попали в проект, были такими же пацанятами, не старше. Да, подготовка этих бойцов, безусловно, уступает. Да, не все они понимают пока, с чем придется дело иметь. Но нам выбирать не приходится. Других у нас нет. И, да, кто-то из них погибнет, но это война — кем-то приходится жертвовать, чтобы жили все остальные. Не мне тебе объяснять подобное. Ты сам все прекрасно понимаешь. И, можешь не верить, но они понимают тоже, пусть пока и не все. Жертвы будут — их избежать не удастся. Единственное, что можем сделать мы — приложить все усилия, чтобы это было не напрасно. Мы и так уже делаем все, что от нас зависит. Не стоит изводить себя еще больше. От того, что ты будешь бегать и орать, лучше никому не станет. Решение уже принято. Все, что нам остается — помогать фронту, чем получится. Сыворотка скоро будет синтезирована. Анико хочет пустить ее в массовое производство и провести вакцинацию. Хочется верить, что мы окажемся сообразительнее и быстрее Лады с ее группой. Если так и будет — это достаточно весомый вклад, не считаешь? — Считаю, — не могу не согласиться, тяжело выдыхая и чувствуя, как разом все откатывает, даже голос становится прежним. — Значит, иди отдыхать, Вик, — просит Влад, выбираясь из-за стола. — У тебя есть несколько часов. Проведи их с пользой для организма. Демон с Ильиным забирают чашки и уходят, а я остаюсь один. Еще какое-то время блуждаю по этажу, курю на лестничной клетке, заглядываю в спальню к малой и долго сижу, прислонившись спиной к стене. Мордашка спящей Ольки в тусклом свете ночника кажется умиротворенной и спокойной. Малышка тихо посапывает, прижимая к себе старую куклу, которую Наумов тогда забрал из поселка, иногда забавно шевелит ушками и хвостом да сильнее зарывается в подушки. Почему-то созерцание спящей малютки не успокаивает меня, как бывало прежде, и, поправив одеяло, я покидаю ее комнату. Курю в столовой у распахнутого окна, глядя, как над заснеженным Смоленском начинает брезжить рассвет, и все еще жду Максима, понимая, что он должен появиться с минуты на минуту. База вот-вот начнет просыпаться. Так и есть. Шаги Наумова я слышу еще из коридора, но на звук не поворачиваюсь. Выбросив окурок, стараюсь надышаться свежим морозным воздухом, но не получается. Что-то будто сдавливает легкие, не позволяя нормально вдохнуть. — Привет, — Макс, наверное, думает, что подкрался неслышно, обнимая меня со спины; я даже не вздрагиваю. — Ты почему еще не спишь? — А может, я уже, — хмыкаю, не пытаясь вывернуться из объятий, и накрываю его холодные пальцы с разбитыми костяшками, переплетенные замком на моем солнечном сплетении, своей теплой ладонью. — Ты почему шастаешь черт-те где? — Мне было нужно, — выдыхает Максим в затылок. — Подраться, потрахаться, или поиграть? — я спрашиваю совершенно спокойно, в голосе ни грамма язвительности. Мне просто интересно. — Ты же знаешь, что я ни с кем там не трахался, — Наумов усмехается — по голосу слышно. Зарывается носом в волосы у меня на макушке и несколько раз глубоко вдыхает. — Зачем тебе это все?.. — качаю головой я, вопрошая без укора. — Чего тебе не хватает? — Мне надо, — Макс не оправдывается, просто отвечает. — А не хватает… — тихо хмыкая, задумывается ненадолго. — Ума, наверное. — Наверное, — невесело усмехаюсь, тяну его за руку и принимаюсь рассматривать ссадины, дабы оценить масштабы повреждений. — Я люблю тебя, Вик, — на грани слышимости шепчет он куда-то в макушку. Только молчу, прижимаясь губами к узору колючки поверх шрама на его запястье, утыкаюсь носом в ладонь, пахнущую кровью да морозной свежестью, и подозреваю, что Макс что-то задумал. Слишком виновато звучал его голос. Слишком тесно Наумов прижимает меня к себе. Словно в последний раз обнимает, прощаясь.