Забыть - чтобы вспомнить

6 января 2373 года. 23:45 Смоленск. Лабораторный комплекс при базе «Арес». Максим в очередной раз уходил черт-те куда, и вернулся только пару часов назад, что, правда, на сей раз от него не пахло привычно ни салоном, ни ареной. Притащил Ольге здоровенного плюшевого медведя, чуть больше самой девчурки. Малая непомерно радовалась, восторженно пищала, назвала этого игрушечного монстра Теодором и успела протереть им все полы на этаже до того, как Наумов уложил ее спать. Я курю у открытого окна в темной столовой, уговаривая себя, что на Максима орать нельзя. Ну, такой он человек: ни перед кем не отчитывается, никого не предупреждает — поступает, как считает нужным. Но если он сейчас подойдет ко мне, честное слово, въебу. Тоже не предупреждая. Потому что и я такой человек. Дурость — она заразна. — Вик, — Макс подходит, привычно обнимая со спины; я, стиснув зубы, ломаю в пальцах сигарету. — Что? — ядовитая змея сдохла бы от зависти… — Ты опять злишься, что ли? — он не издевается — реально не догоняет. — Нет, я радуюсь, что ты опять съебал в неизвестном направлении, никому ничего не сказав, — честно стараюсь не язвить, но оно сильнее меня. Вся выдержка уходит на то, чтобы не ебануть сейчас с разворота. — Прости, — Наумов даже не пытается оправдаться, хоть голос его звучит и виновато. — Мне было нужно, — трется кончиком носа о полоску голой кожи на шее, чуть ниже линии роста волос, молчит несколько секунд, а после разворачивает меня лицом к себе. — Ты чего такой нарядный? — хмурюсь я, глядя на него в тусклом свете фонаря, проникающем с улицы. Максим гладко выбрит, одет в отутюженную новенькую форму, врученную Анико, а его влажные после душа волосы собраны в тугую короткую косу. Выглядит он… В общем, ему идет. — Да так, — Наумов улыбается и пожимает плечами. — Ты спать еще не планируешь, да? — Что ты задумал? — вопрошаю, скептически изогнув бровь и решив не ходить кругами. — Пойдем прогуляемся, — предлагает он с потрясающе обворожительной улыбкой, такой, при которой искорки вспыхивают на дне глаз. — Ты решил пригласить меня на свидание? — ехидства в голосе столько, что удавиться можно. — После двухлетнего знакомства? — Я че, больной? — смеется Макс, уткнувшись лбом в мое плечо. — И мы знакомы больше, чем два года, — выдыхает, отсмеявшись, и выпрямляется, заглядывая в глаза. — Ну так что, пойдем? — Лады, — киваю я. — Но ты расскажешь мне, что задумал. — Я тебе покажу, — сверкнув лунными глазами, с улыбкой заверяет Максим, и, глядя на него такого, я не нахожу в себе больше сил спорить. Заснеженный город спит под покровом ночи. Народу на улицах крайне мало, что и неудивительно при таком-то положении в стране, хотя у нас пока еще относительно тихо. Мы с Наумовым бродим по заметенным улочкам старого города, пахнущего морозом и хвоей. Праздничного настроения не чувствуется вовсе, только тоска берет да беспокойство. — Вить, — начинает Макс, когда я забираюсь на парапет замерзшего фонтана, — я хотел серьезно поговорить с тобой, — произносит Наумов, придерживая меня за руку, и беспокойство в разы усиливается, даже екает будто что-то внутри. — Да, — с трудом выдавливаю из себя, машинально облизывая моментально пересохшие губы. — Говори, я слушаю, — голос звучит максимально ровно, а внутри все отчего-то переворачивается. — Вик, — мне кажется, Наумов тоже нервничает, и его, в отличие от меня, голос выдает. — Мы так давно вместе, ну, для меня — давно, во всяком случае. Иногда создается впечатление, что всю жизнь друг друга знаем, и… — глубоко вдыхает, выдыхает и срывается на смех, низко опустив голову. — Наумов, что происходит? — я останавливаюсь, не на шутку обеспокоенно смотрю на него и спрыгиваю с парапета просто в снег, коего за вечер намело немало. — Что с тобой такое? — ловлю его лицо в ладони, вынуждая запрокинуть голову, и заглядываю в глаза. — Ну? Говори. — С того раза, когда я спрашивал тебя, прошло достаточно много времени, — отдышавшись, Макс вроде бы успокаивается, и говорит уже нормально, — и… Я хочу знать, ничего ли не изменилось. — Я что-то плохо соображаю, — хмурюсь, мотнув головой, и в упор смотрю на него. — Вить, ну, мои чувства не изменились, и ты знаешь, то есть, бля… — он опять начинает ржать, уйдя от прикосновения и опустив голову. — Я не знаю даже, как сказать это. — Только не говори мне, что опять притащил откуда-то кольца, — тяжело выдыхаю я, чувствуя, как самому хочется смеяться. Нет, не из-за поступка Наумова, а из-за схожести ситуаций. И нашел же время, черт возьми! — Хорошо, не скажу, — кивает он, медленно отступая, и никнет плечами. — О, нет-нет-нет-нет-нет, — я все-таки начинаю нагло ржать, постепенно наступая, — даже не думай об этом! — качаю головой и, в два широких прыжка оказавшись рядом, ловлю его в объятия, почти полностью обездвиживая. — Где мое кольцо, придурок? — смеюсь, и даже не целую — просто касаюсь его обветренных губ своими. — Так ты согласен? — вроде бы не верит он. — Я же тебе уже сказал, — утыкаюсь лбом в его плечо и стараюсь отдышаться. — Потом, когда все это закончится. Гони кольцо. И надеюсь, оно такое же, как те, что у нас конфисковали. — Погоди, — Максим высвобождается из моих рук, отступая немного. — Я не хочу потом. Я сейчас хочу, потому что «Потом» у нас всех может и не наступить никогда. — Ты псих, — качая головой, неверяще тяну я и улыбаюсь. — Ну, куда мы пойдем сейчас? Ночь на дворе, все давно закрыто, и вообще, о таком заранее договариваются. Это не делается так. — В церковь пойдем, — пожимает плечами Макс, отражая мою улыбку. — У меня договорено все. — Зараза, — выдыхаю я, обнимаю его за шею и все-таки целую, стараясь вложить в это все чувства и эмоции, которые переполняют меня сейчас; поцелуй получается яростным, почти злым, но, вместе с тем, таким горячим, что по телу прокатывается волна знакомой дрожи. — Ты все спланировал, — шепчу в губы, не открывая глаз и уткнувшись лбом в его лоб. — Вот, значит, для чего все это было. — Я просто задолбался ждать, когда же все уже будет хорошо, — сообщает Наумов, ероша мне волосы на затылке. — Не злись, пожалуйста. — А похоже, что я злюсь? — почему-то снова хочется смеяться, может, потому, что все беспокойство как ветром сдувает, и я чувствую небывалое облегчение. — Тогда пойдем скорее, — Максим отступает на полшага и протягивает мне руку. — Нас ждут. Мы уже и так опаздываем. В старой церквушке на окраине тепло настолько, что руки покалывает с мороза. Пахнет ладаном, воском и еще чем-то, смутно знакомым. Пламя свечей золотит светлый мрамор пола и играет в цветных стеклах витражей. Здесь нет никого, кроме нас с Максом, пожилого батюшки, что должен провести обряд, да его жены венианки. Максим сует кольцо мне в ладонь, коротко целует в губы и шепчет что-то, но я сейчас мало что соображаю. Холод металла в руке обжигает. Голос батюшки эхом гремит над помещением, залитым золотистым светом. И, глядя в сверкающие глаза Наумова, в которых отражается странная, совершенно ненормальная нежность и еле заметная, какая-то щемящая тоска, на его улыбку, я повторяю, ни секунды не сомневаясь: «С этого дня — и до смерти». Мы меняемся кольцами, целуемся и несколько минут стоим в тишине, просто обнимая друг друга. Я не верю, что все это происходит взаправду, а Максу, кажется, хочется смеяться. Когда мы все-таки выдыхаем одновременно, размыкая объятия, матушка подходит к нам, обнимает, принимаясь весело тараторить что-то на своем языке, и я не понимаю ни слова. Вообще. Для меня вся ее речь сливается в абсолютно неразборчивый гул, суть которого не дошла бы, даже если Максим и начал переводить. Она говорит что-то еще, встав на цыпочки, целует в щеку смеющегося Наумова, после переключается на меня, проделывает то же самое и вкладывает в ладонь какой-то кулон на цепочке, чем-то напоминающий старые кресты, но все же отличающийся от них. Макс помогает мне застегнуть цепочку, и мы, поблагодарив священника и его супругу, покидаем церковь около двух часов ночи. Вываливаемся в ночной снегопад в распахнутых куртках, и оба срываемся на смех, стоит только выйти за ворота. Видимо, нервное напряжение сказывается, или… Я не знаю, что. Просто становится почему-то непередаваемо легко. — Что говорила эта женщина? — спрашиваю я, когда мы бредем по заснеженным улочкам, передавая бутылку друг другу; надо сказать, пить шампанское на морозе, да еще и с горла — это была не самая лучшая идея. — Она сказала, что мы — красивая пара, — улыбается Наумов, останавливается на полушаге и, запрокинув голову, несколько секунд смотрит, как на темную крышу католического собора ложится снег. — Мы ей понравились, — пожимает плечами и закуривает, плюхаясь на парапет фонтана. — А это что? — я тереблю кулон на цепочке, приземляясь рядом и протягивая Максиму бутылку. — Это амулет, — отвечает он, поведя плечом, и передает мне сигарету. — Воротник застегни, а то простудишься, — только брови изгибаю и усмехаюсь, склонив голову набок. — Символ веры на их планете, — Макс пристраивает бутылку в снегу, заталкивает кулон под ворот и все-таки полностью застегивает молнию моей куртки. — Что-то вроде нашего крестика. Он должен защищать тебя, по идее. Во всяком случае, та женщина в это верит. Она сказала, ты похож на ее брата. — Погибшего? — вопрошаю, затянувшись. Максим качает головой, помолчав несколько секунд. — Она не сказала, — говорит, стараясь улыбнуться, но я прекрасно понимаю, что умудрился испортить момент. До штаба в метель мы добираемся, к общему удивлению, достаточно быстро, и еще дорогой, по мутному, немного пьяному взгляду Наумова я понимаю: у него планы на эту ночь — и жду. Жду, пытаясь прикинуть, на что он настроен сегодня. Ждать долго не приходится, как я и предполагал. Максим прижимает меня к двери нашей спальни, стоит только коснуться ладонью сканера. Утыкается носом в волосы на затылке, пока жду, когда же мигнут зеленые светодиоды, тянет вниз собачку молнии на куртке, и, расстегнув, оттягивает воротник, прижимаясь губами к полоске голой кожи на шее. Меня будто током прошибает от этого простого прикосновения. Так знакомо — до дрожи, прокатывающейся по телу. — Макс, — выдыхаю, машинально облизывая мгновенно пересохшие губы. — Наумов… — М-м? — мурлычет он мне в самое ухо и, накрыв ладонью ширинку, принимается легонько поглаживать. Прикосновения, кажется, обжигают даже через несколько слоев ткани. — Да подожди ты, — голос звучит совсем страдальчески, даже поморщиться хочется. — Мы же в коридоре. — И что?.. — не понимаю, как ему удается так говорить, просто не понимаю. — Спят все давно. Вик… Когда дверь открывается, кажется, спустя полвечности, мы вваливаемся в комнату, и Наумов умудряется, одним рывком стянув мою куртку, бросить ее к ногам. Ткань, шурша, оседает на паркет, а я, крутанувшись, впечатываю Максима лопатками в пластиковую обшивку двери через секунду после того, как она с шипением закрывается. — Что происходит, Макс? — смотрю на него снизу вверх, медленно, чертовски медленно расстегивая его куртку. — Это же все не просто так, да? Что ты задумал? — Я? Задумал? — он вроде бы удивляется, и даже ухитряется улыбнуться. — Ничего криминального, — тянется за поцелуем, но я немного отстраняюсь, огладив его плечи и скинув куртку на пол. — Брачная ночь, и все такое, — усмехается, но есть в этой усмешке что-то незнакомое, непривычное, отчего в груди щемить начинает. — Но, если ты против… — Я не против, — шагнув вперед, прижимаюсь всем телом и отираюсь, обнимая, оглаживая лопатки Наумова через слои ткани, — но речь не об этом. Все то, что ты сегодня сделал… — не знаю, как подобрать слово, потому отвожу взгляд и усмехаюсь невесело, опустив голову. — Все это неспроста. Ты ничего не делаешь просто так. Должна быть причина, почему именно сейчас. Почему теперь. — Потому, что я хотел этого, — улыбается Макс и, поймав мое лицо в ладони, вынуждает запрокинуть голову, заглядывая в глаза. — А время — это слишком большая роскошь для нас, — почти шепчет, улыбка его приобретает несколько иной оттенок, и я успеваю заметить эту странную нежность во взгляде, буквально за секунду до того, как он склоняется и целует меня. От нее не делается теплее на душе. Напротив — тоской какой-то веет. Но на поцелуй я отвечаю с готовностью, стараясь вложить в этот ответ все чувства и эмоции, на которые еще способен, в надежде, что это поможет, и Максим не будет так смотреть на меня больше никогда. Как угодно — но не так. Наумов прихватывает нежную кожу зубами, несильно, но ощутимо сжимая, проникает внутрь и буквально имеет мой рот языком, меж тем запустив ладони под свитер, оглаживает бока, очерчивает ребра, сминает под пальцами ягодицы, и я чувствую, как возбуждение горячей волной разливается по телу, стекая к паху. Сразу же становится жарко, и воздуха катастрофически мало, и так хочется теснее, ближе прижаться, но уже некуда. — Макс, — тяжело выдыхаю, немного отстранившись, и инстинктивно склоняю голову набок, подставляя шею под россыпь коротких, почти болезненных полуукусов, — подожди, — голос звучит глухо и хрипло, глаза сами закрываются и я тянусь за прикосновениями; тело действует совершенно автономно от разума. — Постой, — а Максим уже раздевает меня, стягивая свитер и футболку, и тут же припадает губами к шраму на плече, стоит только ткани с шорохом упасть к ногам. — Да погоди ты, — голос срывается. Брюки все сильнее жмут, а когда Наумов запускает ладонь за пояс, оглаживает ягодицу и сминает другую свободной рукой сквозь ткань, меня и вовсе накрывает. Стон получается непривычно высоким, совершенно блядским, и именно он заставляет немного опомниться. — Хватит, — шепчу, уткнувшись лбом Максиму в плечо, и понимаю, что если посмотрю сейчас в его серебристо-дымчатые, наверняка мутные глаза с полупьяным взглядом, на яркие припухшие губы, растянутые в знакомой похабной улыбке — я уже не смогу остановиться. Сам трахну его прямо здесь, что бы он ни говорил и как бы себя ни вел. — Пусти, я в душ, — извернувшись, размыкаю его пальцы, переплетенные на моей пояснице и, поймав-таки этот осоловелый взгляд, от которого и сам пьянею, шумно выдохнув, оперативно, насколько могу, ретируюсь за дверь ванной, пока обалдевший Наумов не опомнился. Максим очень правдоподобно притворяется спящим, когда я, абсолютно голый и еще мокрый после душа, вваливаюсь в спальню, придерживая полотенце на бедрах. Его дыхание выдает, и мне прекрасно известно, что он не спит. Просто не смог бы уснуть. Решаю подыграть, и, склонившись, вопрошаю негромко: — Наумов, ты спишь? — ответа не следует, и я, излишне шумно выдохнув, скидываю полотенце на пол. — Ну, спи. — Иди ко мне? — он улыбается грустно, склонив голову набок, и, открыв один глаз, протягивает руку ко мне, откинув край одеяла. — Не делай так, — глухо прошу, чувствуя, как внутри все холодеет, и не понимая: от тона ли, или от этой его улыбки. — Мне страшно, когда ты такой, — сообщаю тихо, так и не двигаясь с места. — Напрасно, — он продолжает улыбаться, подается вперед так быстро, что даже среагировать не успеваю, и, сгребши меня поперек поясницы, утаскивает в постель. — Я сейчас не представляю угрозы, — прижимается теснее, обнимая, буквально впечатывая в себя — кожа к коже, так тесно, что между нами места воздуху не остается. — Ну, может, совсем чуть-чуть, — улыбается, и эта его улыбка… Мне стереть ее хочется, и я это делаю первым доступным способом. Надавливаю на плечи, опрокидывая его на лопатки, оказываюсь сверху в считанные секунды, перехватываю руки Наумова за запястья, впечатывая в наволочку над головой, и целую его в губы. Макс отвечает с такой готовностью и жаром, что кожа сразу же начинает гореть, от недостатка кислорода голова кружится, а на внутренней стороне прикрытых век цветные блики расплываются, и мне приходится отстраниться немного, чтобы глотнуть воздуха. Отпускаю запястья Наумова, глядя на него, раскинувшегося на простыне, как сквозь туман, и только теперь понимаю, что сжал, наверное, слишком сильно. Чувство вины мелькает где-то на задворках сознания, и гаснет, потому что Макс улыбается, протягивает руку, стоит только обрести достаточно свободы, и оглаживает мою скулу, глядя в глаза таким взглядом, от которого не по себе делается. Он никогда раньше так не смотрел. На дне серебристых глаз столько чувств сейчас, столько эмоций, что я затрудняюсь их как-то разграничить, отделив друг от друга, но нежности, думаю, там больше всего. Нежности и какой-то непостижимой грусти. — Прости, я… — не знаю, за что именно прошу прощения: за свои действия, за этот ли его взгляд — уже не понимаю, но смотреть сейчас в глаза Наумова спокойно просто не получается, потому склоняюсь, почти ложусь на него, принимаясь оглаживать и зацеловывать старые шрамы, подушечками пальцев прослеживая линии на смуглой коже. — Прости, — получается полностью сосредоточиться на неровных полосках, на гладкости горячей бархатистой кожи, но я все равно чувствую взгляд Максима, и мне делается от этого неспокойно. — Ну перестань, пожалуйста, — я оставляю в покое неровное светлое пятно на ребрах, сажусь, выпрямляясь, сжимаю коленями бедра Наумова, и, шумно выдохнув, мотаю головой. — Ты можешь сказать уже, в чем дело? Сказать хоть что-то? Я дурею, когда ты такой. — Все хорошо, — улыбается он, садясь на кровати, запускает пальцы в волосы на моем виске, ерошит и коротко целует в губы. — Все нормально, Вить. — Тогда почему я не верю? — хмурюсь, отводя взгляд. — Не знаю, — Макс продолжает улыбаться, и веры это как-то совсем не добавляет. — Хочешь, докажу? — вопрошает он, улыбка его приобретает знакомый, какой-то совершенно лукавый оттенок, и я даже мысленно сформулировать ответ не успеваю, а он уже целует меня так, что сразу голова кружиться начинает, и жар по телу растекается волнами, и возбуждением шибает только так. На лопатках оказываюсь слишком стремительно, даже не успевая понять толком, как это произошло, но умудряюсь рефлекторно шире развести колени и обнять Макса, запустив пальцы в его взъерошенные волосы на затылке, что тоже до меня доходит далеко не сразу. Распластавшись на простыне, невидящим взглядом смотрю в потолок, плавясь в жаре чужого тела, пока Максим поцелуями-укусами покрывает шею и плечи, не спеша переключается на ключицы, солнечное сплетение, и спускается все ниже, будто запомнить меня так пытается, и эта дурацкая мысль никак не покидает. — Макс, — приподнявшись на локтях, зову, едва узнавая свой собственный голос, и морщусь от того, как жалобно он звучит. — М-м?.. — Наумов спускается еще ниже поцелуями от пупка, устраивается меж моих разведенных коленей и, напрочь игнорируя стояк, принимается шуршать, ища что-то в комке одеял. — Ты хотел попросить о чем-то? — мурлычет он, найдя искомое, плюхается на простыню, подхватывает меня под левое колено и кончиком языка чертит линию вверх по внутренней стороне бедра. — Нет, — выдыхаю с трудом, откидываясь на подушку и прикрывая глаза. Прикосновение отдается волной жара, разливающейся по телу. Макс мычит что-то очень понимающе, закидывает ногу себе на плечо, так что я вздрагиваю от неожиданности, обжигает кожу живота горячим выдохом и, как раз когда открываю глаза, широко лизнув ладонь, смыкает кольцо влажных пальцев у основания члена, накрывая головку губами. Давлюсь выдохом и, запрокинув голову, прикрываю глаза, срываясь на глухой протяжный стон, потому что Наумов вытворяет что-то невообразимое. Все мысли выносит из башки разом, словно порывом ветра, не оставляя ни единой. В голове делается восхитительно пусто и так легко. Ничего не остается, только Максим, я, и жар, в котором плавимся мы оба. Наумов берет глубоко, до горла. Языком и губами творит что-то настолько сногсшибательное, что меня выгибает на кровати, а собственное дыхание кажется слишком шумным. Тело на каждое прикосновение отзывается, на каждое движение. Я уже просто стону вслух, какой-то частью сознания понимая, что надолго меня так не хватит. На внутренней стороне век пестрая пурга, и еще совсем немного, совсем чуть-чуть… — Хватит, — не знаю, как нахожу в себе силы приподняться на локтях и выдохнуть хриплым полушепотом. — Довольно, перестань, — голос настолько выдает, что не заметить этого невозможно. — Что, уже? — выпустив член изо рта, Наумов отстраняется немного, усмехается, скашивая взгляд, изгибает бровь и, облизнувшись, надавливает ладонью на солнечное сплетение, вынуждая меня вернуться в прежнее положение. Я шумно сглатываю, облизываю пересохшие губы и, прикрыв глаза, мотаю головой. От одного взгляда на такого Наумова можно кончить, а он еще и… В общем, он — это он. И лучше пусть так, чем как было. Макс шуршит тканью простыней, шелестит чем-то, а у меня перед мысленным взором его яркие припухшие губы, растянутые в улыбке, пряди темных волос, спадающие на сверкающие лунные глаза, и еле заметный румянец на щеках. Охнув от неожиданности, прикусываю губу, морщась от легкого дискомфорта. Смазка только первые несколько секунд холодит кожу, после нагревается, и внимание полностью переключается на скользящие внутри пальцы. Наумов не спеша растягивает меня, проникая все глубже, оглаживая изнутри. И это просто издевательство какое-то! Потому что… Да в самом деле-то, сколько можно?! Этого мало, чертовски мало. Хочется большего, и он не может этого не понимать. Почти вся выдержка уходит на то, чтобы не подаваться навстречу каждому прикосновению, а на искусанных губах уже отчетливо чувствуется знакомый металлический привкус. Открываю глаза и, взглянув на Максима, решаю поинтересоваться: — Ты… Как долго ты еще собираешься любоваться? — голос срывается, я машинально облизываю губы и, тяжело дыша, откидываюсь обратно на подушку. — Может, трахнешь уже меня? Проверенный метод действует, как всегда, безотказно. Коротко рыкнув сквозь зубы, Наумов немного отстраняется, с влажным хлюпающим звуком извлекает пальцы и, подхватив меня под колени, одним толчком входит на всю длину. Приглушенный стон мешается с шумным дыханием замершего Макса и шорохом ткани, сминаемой под моими пальцами. На то, чтобы привыкнуть, много времени не требуется, и я, выдохнув, на пробу подаюсь вперед, позволяя Наумову понять, что можно, пора. Но он медлит почему-то, убирает прядь волос, прилипшую к моему взмокшему лбу, и только после начинает двигаться. Совсем медленно, словно несмело даже. И мне мало, так невыносимо мало этих медленных размеренных движений. Так недостаточно, что я готов вот-вот сорваться на сбивчивые просьбы и мольбы, на позорный скулеж — и понятия не имею, что останавливает пока. — Наумов, — соскребши последнюю выдержку в кулак, с трудом зову севшим голосом, поймав в ладони лицо Максима, — выеби меня уже, — и целую. Коротко, но яростно, получая именно такой ответ, на который рассчитывал. Макс жарко выдыхает мне в губы, разорвав поцелуй, и сразу срывается на такой потрясающий, умопомрачительный темп, от которого из башки выносит последние отголоски мыслей. Оно и к лучшему. Пусть тот кошмар и бред, в котором нам приходится жить, вернется и обрушится на нас с наступлением рассвета. А сейчас… Сейчас нам стоит хоть немного отпустить себя, не думая ни о чем. Мы оба это заслужили. Отзываюсь шумным выдохом или глухим полустоном на каждое движение, и, подмахивая бедрами, встречаю его на полпути. Собственный голос кажется неузнаваемым, смешивается с дыханием Наумова, скрипом кровати, шорохом простыней, влажными шлепками кожи о кожу, и все эти звуки сливаются для меня в какой-то неразборчивый гул. Меня надолго не хватает, дугой выгибает на кровати и оглушительным оргазмом вышвыривает в пустоту, на какое-то время отрезая от реальности. Когда пестрая дымка перед глазами развеивается, постепенно возвращается способность мыслить, а вместе с ней и мышцы начинают ныть приятной усталостью, и покусанное, оказывается, плечо дает о себе знать. Мы с Максимом какое-то время лежим, стараясь выровнять сбитое дыхание. Просто глядя друг на друга. Создается такое впечатление, будто Наумов пытается запомнить меня. Запечатлеть в памяти и так знакомые уже давно черты. И я непроизвольно делаю то же самое. Кое-как приняв душ, мы заваливаемся спать, и я впервые не могу уснуть достаточно долго, хотя за окном еще и не брезжит рассвет. Вроде бы Макс рядом. Вроде теплый и живой. Тихонько дышит в затылок, обнимая меня поперек груди, а что-то все-таки не позволяет успокоиться. И, только когда, сомкнув пальцы вокруг запястья Наумова, чувствую, как под кожей ровно бьется пульс, я немного успокаиваюсь. Это простое действие помогает расслабиться и провалиться пусть в не особо крепкий, но все-таки сон без сновидений. Спустя какое-то время, просыпаюсь я от непривычного холода, рывком садясь на кровати. Небо за окном начинает сереть. Сухой снег лупит в стекла. Наумова рядом нет, одежда на кресле отсутствует, но подушка еще хранит тепло. Прикасаюсь к ней ладонью, качаю головой и несколько секунд сижу, глядя во мрак. Впервые в жизни у меня в голове с такой скоростью выстраивается причинно-следственная цепочка. Все выступы входят в пазы, смальта собирается в цельную картинку, и теперь все становится таким простым и понятным, таким очевидным… Чертыхнувшись, натягиваю брюки, хватаю тельняшку и, надеясь только на то, что успею еще, срываюсь с места. Коридоры корпуса пусты в такой час, потому быстро и почти бесшумно добираюсь до Олькиной спальни. Останавливаюсь около открытой двери, пытаясь отдышаться, и только теперь чувствую, с какой скоростью колотится сердце, как мрамор холодит босые ступни, и сквозняком тянет по полу. Наумов, одетый в форму, но пока еще в распахнутой куртке, склонившись над кроватью, поправляет одеяло. Олька что-то мурлычет во сне, шевелит ушками и, издав странный звук, напоминающий кошачье мяуканье, обвивает хвостом запястье Максима. Тот чуть слышно смеется, целуя малую в висок, высвобождает руку и собирается уже подхватить вещмешок, брошенный возле кровати. Я больше не хочу это наблюдать. Не могу. Отказываюсь просто. Потому растираю лицо ладонями, прикусываю губу, в надежде, что это же сон, мать его, просто сон, ведь мне не привыкать к кошмарам, и, когда картинка не пропадает, опрометью мчусь по лестнице, ведущей на первый этаж. Я не хочу смотреть, как Макс уходит. Просто не хочу, но встречу его. Встречу у двери, ведущей наружу. Хотя бы для того, чтобы около спальни малой не бухтеть и не разбудить ненароком всех, обитающих на этаже. Бетон холодит босые ступни, из-под двери, к которой прислоняюсь спиной, ощутимо дует, а за ней свистит ветер и зима заметает давно погасшие фонари. Ежась, переминаюсь с ноги на ногу, но долго ждать не приходится. Наумов спускается, застегивая куртку, и сразу даже не замечает меня. Наверное, запаха не улавливает. Усмехаюсь грустно и, тихо хмыкнув, опускаю голову. Глубоко вдыхаю. Считаю до трех. Легче не делается. — Доброе утро, Наумов, — мой голос звучит излишне бодро и эхом разлетается по пустому помещению; Макс вздрагивает, замирая на последней ступеньке, я запрокидываю голову, и наши взгляды встречаются. — Ловко ты все спланировал, мне нравится, — изо всех сил стараюсь не язвить, но не могу, просто не получается, сейчас или язвить, или…. Черта с два, уж лучше язвить. — С Олькой попрощался? Я разумно рассудил, что лучше вам не мешать. Но ты мне теперь скажи, пожалуйста, что я должен говорить твоей дочери, когда она спросит, где папа? — Перед ней, — голос Наумова звучит глухо, а сам он выглядит до странного потерянным. — Что? — хмурюсь я, выдыхая. — Ты ей скажешь, что папа перед ней, — улыбается он, спускаясь, и, в несколько широких шагов оказавшись рядом, замирает на расстоянии вдоха от меня. — Да? А что я еще должен ей сказать, пока ты будешь воевать черт-те где? Что сказать ей, когда тебя грохнут? — в горле ком, руки дрожат, и я на автопилоте убираю их за спину. — Что я должен сказать, если ты не вернешься с войны? — Я вернусь, — Максим продолжает улыбаться и, протянув руку, собирается, видимо, коснуться моей щеки. Но, отшатнувшись, сам не знаю, зачем, ухожу от прикосновения. — Не пизди, бога ради! — злость пополам с обидой выплескивается наружу, и я только теперь понимаю, что гаркаю, наверное, слишком громко. — Никогда, бля, не давай обещаний, которые не можешь сдержать! — меня трясет всего, и приходится зажать рот ладонью, чтобы просто позорно не сорваться на матерный ор. — Вик, пожалуйста, — Макс глубоко вдыхает и выдыхает, но прикоснуться больше не пытается, — пойми меня. Я-то знаю, что ты единственный, кто может меня понять. Да, мятежи прокатились по всей стране, войска ЦК складывают оружие целыми ротами, купола падают, и недалек тот час, когда все это закончится. Но Москва еще держится, а штаб Комитета, как ты сам знаешь, располагается именно там. Да, подмога идет, но когда придут войска союзников — никто не знает. Я иду добровольцем, чтобы хоть чем-то помочь, потому что… — Сейчас въебу, — очень спокойно произношу, до белеющих костяшек сжимая кулаки; как же бесит, сука, каждым словом! — Никогда не жалей меня и никогда мне не лги, — вдохнув и выдохнув, произношу, глядя ему в глаза. — Я тебя достаточно давно знаю, чтобы понимать, когда ты лжешь. Ты уходишь сейчас не потому, что хочешь помочь, патриотизм ключом бьет, разводным, и, преимущественно, все по голове, или еще какая-то там придуманная тобой же ересь. Ты уходишь потому, что надеешься встретить там Ладу. Предполагаешь, что она там, и потому идешь в это пекло, надеясь, наверное, что я буду сидеть здесь, дожидаясь, когда ты вернешься, наигравшись в свою вендетту? Так вот хуй тебе навстречу, Наумов. Я ждать, когда тебя грохнут там, не собираюсь. Я пойду с тобой. — Ты не можешь, — качает головой Максим. — Я могу все, — в голосе металл звенит. — Ты не можешь пойти со мной, — тяжело выдыхает он. — На кого мы оставим Ольку? — На Сапфира, — пожимаю плечами я. — Ему не привыкать, он справится. — Нет, Вить. Так нельзя, — Наумов говорит медленно и спокойно, словно маленькому ребенку прописные истины объясняет. — Ты не можешь пойти со мной. Ты останешься. Оба мы всегда хотели семью. Мы ее получили. Теперь у тебя есть та, о ком нужно заботиться. Ольгу нельзя оставить одну, и, если один из нас уходит, нужно, чтобы другой остался с ней. Я ухожу, потому что считаю это правильным, Вик. Потому что хочу убедиться. Хочу быть уверенным, что эта женщина никогда и никому больше не причинит вреда. Хочу точно знать, что Лада выслана достаточно далеко, что ее записи не попадут не в те руки. Я должен это сделать, потому ухожу, но обязательно вернусь. — Ты не вернешься, — качаю головой, прикусывая губу и отводя взгляд. — Хочется верить, но… — дышать тяжело, в горле ком, и я снимаю с шеи цепочку, ловя Макса за руку. — Пожалуйста, вернись, — кулон звякает от соприкосновения металла с металлом цепочки, и падает Наумову на раскрытую ладонь. — Если это амулет, который должен защищать — забирай. Отдашь, когда вернешься. Я дождусь. — Вить, пожалуйста, послушай, — Максим сжимает кулон в ладони и, оказавшись совсем близко, прижимается лбом к моему лбу. — Для меня очень важно, чтобы ты понял. Чтобы хотя бы попытался понять, — выдыхает, улыбается с еле уловимой грустью, молчит недолго, будто слова подбирает, и выпрямляется. — Я хочу видеть, как Оля учится читать и идет в первый класс, как надевает мантию выпускницы и радуется поступлению, попав в выбранный колледж. Я хочу видеть, как она взрослеет. Взрослеет в стране, где хочется жить. Это причина, по которой я ухожу сейчас, и то, что не позволит мне сдохнуть там. Что заставит вернуться. Я обязательно вернусь, Вик, — произносит, коснувшись подбородка и вынуждая запрокинуть голову, чтобы заглянуть в глаза. — Вернусь, чтобы посмотреть, как она взрослеет, и вернуть то, что по праву принадлежит тебе. Обещаю тебе. Дождись меня, Князь. — Я дождусь, — киваю и на миг прикрываю глаза, только теперь понимая, как меня колотит на самом деле. — Увидимся, Витька, — Макс улыбается, запуская пальцы в волосы на затылке, притягивает меня ближе, целует в лоб, и, прежде чем успеваю опомниться, открыв дверь, уходит в январскую метель. Я остаюсь один, и долго еще провожаю взглядом знакомую фигуру, пока она не исчезает в серебристой снежной дымке, а после закрываю дверь и, прислонившись к ней лбом, тяжело выдыхаю. Макс обязательно вернется. Я буду верить в это. Утром оказывается, что в штабе нет и Демона с Лютером и Миком, что вовсе не удивляет меня. Эти четверо вместе пройдут дорогу войны и вместе вернутся домой. А мы все будем ждать их возвращения.