Очищение

2 дня до Судной ночи.

      «Власти утверждают, что грядущая Судная ночь будет самой тяжёлой в связи с неблагоприятными погодными условиями. Есть риск, что кроме жертв очищения найдутся случаи неосторожности на дорогах…»       Несколько пар глаз устремляются к подвесному маленькому телевизору, что расположился в сером углу палаты, обращая особое внимание на голос диктора. Лица присутствующих принимают непроницаемый облик мраморного изваяния, за коим кроются ураганы негодования и желание либо замедлить время, либо заставить идти так быстро, что и следа не останется от воспоминаний о ненавистном событии.       Молодой мужчина отрывается от просмотра главного канала, проверяет давление в капельнице, но краем уха ловит каждое слово женщины. Хоть ничего нового для себя и не слышит. Сегодня солнечно, но к завтрашнему утру обещают грозу. Это немного тревожит и ни капли не радует. Омеге не в радость ходить по улицам, хлюпая по лужам, да и мрачно это, при том что сейчас во всю готовятся к ежегодному «празднику». По мнению доктора, всё это полнейший бред и торжество любо лишь сумасшедшим и насильникам. Но избежать этого, видимо, можно лишь скрываясь в подвале с заряженным ружьём. Кажется, по-другому никак. Закон есть закон.       Закончив с проверкой аппаратов жизнеобеспечения, он обращает внимание на протянутую к нему морщинистую руку. Пальцы больного неестественно искривлены, кожу испещряют синие паутины выступающих вен, а от предплечья тянется крупная дрожь. Глаза прикрыты до маленьких щёлочек, словно бы тот щурится от слепящих солнечных лучей.       — Доктор, вы примете участие?       Неожиданность сказанного видна на лицо: омега от невозможности найти слово в ответ показательно хмурится, пряча руки в карманы белого халата.       — С чего такие вопросы? — остальные присутствующие присоединяются к беседе, внимательно смотря на еле дышащего старика. Ему явно осталось недолго.— Нет, конечно. Я буду на ночном дежурстве.       — Да… Доктор, вы только не забудьте. Я написал номер и адрес.       — Конечно.       Этот человек, Том Паркер, тот ещё крепкий орешек. Таких, как он, осталось ничтожно мало, а в Америке тем более. Прошёл кровопролитную войну во Вьетнаме, после чего вернулся на родину в город Хьюстон, где лечился от подхваченного среди бойцов и жуткой антисанитарии брюшного тифа. Тот, кто на себе познал голод во время мирового экономического кризиса и страх перед холодной войной. Счёт пошёл на дни — врачи это понимают. А если бы не рак, все уверены, дожил бы старичок свой век. Но, увы, жизнь частенько несправедлива по отношению к лучшим.       Чжун Ли знает, уже выучил наизусть номер телефона, вечно стоящего на автоответчике. Но тот не отвечает не просто из-за нежелания персоны поднимать трубку. Причина была совсем в другом, но никто не может сказать правду. У них нет права так просто сломить сильного человека. Нельзя так грубо отнимать у других надежду. Некоторые ей живут.       Попрощавшись, он выходит из палаты в полупустой белый больничный коридор, где нет, кажется, ни души. Словно бы все уже давно не здесь, а, закрывшись за дверями собственных домов, сидят в тревожном ожидании. И так каждый год с тех пор, как новые отцы-основатели ввели закон о праве Судной ночи. Теперь те, кто не может позволить себе защиту на двенадцать часов, вынуждены пережидать ночь в страхе за свои жизни. Жаль, но никто не может противостоять политическим гигантам, теперь нет.        Оказавшись в лаборатории, где хранятся анализы крови, Чжун Ли встречает коллегу, как раз забирающего кровь из вены молодой особы.       — Не боишься оставаться здесь? — говорит медбрат, стоит только оказаться им одним в помещении, что так привычно пахнет лекарствами, хлоркой и спиртом. Этот букет уже давно не режет чувствительные рецепторы.       — Нет, чего мне бояться?       — В прошлый раз тут почти всё разгромили.       — Да, но я врач, потому должен нести ответственность за своих пациентов, — его голос сквозит уверенностью.       — Ты полный псих, знал?       Чжун Ли улыбается, разводя руками в многозначительном жесте, подмигивает.       — Пока, Ральф.       По пути к выходу из здания городской больницы он, как обычно, проходит охранный контроль. Ничего необычного: совсем недавно здесь стали известны случаи кражи медикаментозных препаратов и спирта. Вот и проверяют каждого на всякий случай. Парню нет никакого дела до этой проверки, да и нет сил сопротивляться и ругаться с персоналом, тем более что осмотр проходит у всех безоговорочно. Но кое-что, а точнее кто, очень раздражает его.       — Эй, не хочешь провести со мной Судную ночь? А я тебя защищу, если хочешь.       Бари — охранник зануда, что так и липнет к омеге. Очень раздражают его никчёмные попытки привести такого красавчика к себе домой. Но этот тип весьма настойчив, действует на нервы своими грязными мыслями. Всё насквозь видно, потому и появляются ненавистные приступы тошноты к знакомому извращенцу. Но нельзя отметить, что всё же он хоть и гнида, но симпатичный.       — Нет, пожалуй, я и сам справлюсь. Но спасибо за предложение, — говорит, мило улыбнувшись на прощание.       — Ты жалеть будешь, что не согласился! — кричит вдогонку и бесится, что его уже не слушают.       Улицы города начинают заметно преображаться. По периметру стоят лавки с различными масками и костюмами. Яркие и ужасные. Если бы не обстоятельства, можно было подумать о надвигающемся большом торжестве. В каком-то смысле так и есть. Но для каждого ежегодная кровопролитная ночь имеет разное значение. Кто-то ищет толстые железные панели, чтобы переждать целую ночь в безопасности, а кто-то скупает приличный арсенал оружия для охоты на людей. Как же быстро люди приняли всё как должное. Ни у кого не вызывают негодование соседи, как ни в чём не бывало точащие клинки на улице собственных усадьб. Или же массовая скупка огнестрельного оружия с кучей патронов. Где же человечность в возрождённой Америке?

***

      — Я уже подхожу. Да, пять минут, — говорит, после чего кладёт трубку и засовывает телефон в карман кремовых выглаженных брюк.       Он только вышел из самолёта, а ему уже нужно как можно скорее попасть на встречу по поводу перевозки редких музейных экспонатов по случаю предстоящей ночи. Молодой человек ступает на солнцем выжженный асфальт, попадая под действие прямых ультрафиолетовых лучей, что даже солнцезащитные очки не в силах помочь, насколько бы они не были хороши. Пройдя паспортный контроль и выйдя из здания аэропорта, ноги сами несутся к такси через дорогу, в которое уже успели загрузить весь багаж. Зелёный свет светофора, и он смело ступает на первую белую полосу, как прямо перед ним на высокой скорости проносится автомобиль, не удосужившись остановиться перед пешеходами.       — Идиот! Кажется, великая Америка, а на деле люди ничем не отличаются от русских. Дебилов в мире хватает.       Он вымученно смотрит на белые туфли, запачканные поднявшейся пылью, но решает разобраться с появившейся проблемой непосредственно в автомобиле, где, он надеется, есть работающий кондиционер.       Парень впервые занимается перевозкой ценных артефактов и исторических ценностей во время ежегодной Судной ночи. Раньше он занимался лишь организацией, а уже следили за выполнением и пройденной таможней другие люди. Но ему выпала возможность заниматься контролем за всеми этапами перевозки лично. О, как он рад, сейчас расплачется от счастья.       Встреча назначена в самом музее, но прежде Аякс направится в забронированный на одну ночь номер в отеле, что находится не так далеко от места отправки артефактов, возле пирса, откуда утром пройдёт отплытие грузового корабля. На самом деле их перевозкой занимается российская компания не просто из прихоти. На несколько недель ценные экспонаты отправляются за океан ради хранения в надёжном музее, где, по договорённости, появляются в качестве временной выставки. Таким образом обе стороны избегают лишних расходов за оказание той или иной услуги. Это удобно, и никто не жалуется.       Почти шесть часов вечера, из-за чего солнце заметно опускается, топя западную часть города в оранжево-розовых лучах, что находят своё отражение в зданиях, обитых стеклом. Город как будто горит, и это выглядит более, чем очаровательно. Захватывающе красиво. В голове мельком проскользнула мысль: «Именно так выглядит город на рассвете Судной ночи?»       Музей находится в историческом центре Нью-Йорка — Манхэттене. А если поточнее, то рядом со знаменитой улицей Таймс-сквер. Точно «перекрёсток миров», она вмещает в себя тысячи прохожих и вечные автомобильные пробки. Нельзя винить её за этот откровенно черепаший ход, но временами это вызывает раздражение. А позже времени на что-то, кроме созерцания высотных зданий с множеством различной яркой рекламы и шума говорящей толпы, не остаётся. От внезапно высветившейся вывески макдональдс хочется наконец забежать в первое попавшееся кафе со знаменитой вывеской и понять, так ли хорош американский фастфуд или же разницы между ним и отечественной гадостью совсем нет? Так или иначе Аякс отбрасывает эти мысли до лучших времён, в любом случае до вечера точно. Хотя когда он освободится, точно сказать нельзя, но, если что, никто не запретит ему есть ночью.       Решив не ждать, когда машина наконец двинется на несколько метров вперёд, омега выходит, расплатившись с водителем, после чего быстро пробирается меж ходящей туда-сюда толпы, что выходит крайне затруднительно. Из-за неудачного времени или же ввиду излишней любвеобильности здешних людей — не ясно.       — Козлов Аякс Иванович? — первое, что он слышит при входе в здание.       — Для друзей просто Аякс, — говорит, крепко пожимая протянутую морщинистую руку.       Перед ним стоит мужчина в возрасте, одетый с иголочки в коричневый костюм. Приятная ненавязчивая наружность и лёгкая улыбка на сухих тонких губах вселяет уверенность, вот только всё хорошее впечатление перебивает приторная манера речи.       — Вы, видимо, дружелюбный.       — Ну какой есть, — разводит руками, после чего заходит внутрь.       — Впервые вижу такого русского. А вы мне нравитесь, Аякс.       «Старый хрыч, да у тебя там всё отвалится. Не тот возраст», — злится парень у себя в голове, но решает не показывать свою неприязнь.       — Взаимно, но давайте перейдём к делу.       — Торопитесь? — он настойчиво касается чужого предплечья, проводя в кабинет через множество пустующих коридоров.       Надо бы дать понять старичку, что у них на севере за излишнюю тактильность к незнакомцам меж ног получить — раз плюнуть. Но омега потерпит лишь для сохранения нормальных отношений. Один раз ведь ничего не стоит.       — Только из аэропорта, так и не поужинал, — признаётся, зачесав рыжие вьющиеся локоны назад.       — А это можно устроить. Не хотели бы пойти со мной? Я вас приглашаю.       «Язык — враг мой» — обречённо думает омега. Ввиду обстоятельств парень не был бы против поесть за счёт староватого поклонника (ох, эта русская душа), но он уже посеял в голове мысль о сочном мясном гамбургере, нежной картошечке с сырным соусом и холодной коле. Аж слюнки текут от пожирающих мыслей, подпитываемых голодом.       — Извините, но не могу. Давайте всё же обговорим некоторые…нюансы, — говорит медленно, кокетливо подмигнув, что старик сразу же садится весь во внимании.       Ну кто устоит перед рыжей бестией?

***

      Стоя рано утром на причале грузовых кораблей, он наблюдает и следит, как с помощью шумных подъёмных кранов надёжно закрытые ящики аккуратно ставят на плоскую серую палубу, где уже собрались тысячи тонн проштампованного груза. Из-за застилавших всё небо серых туч, преграждающих пройти солнечным лучам сквозь, общая атмосфера утратила шарм и романтику прошлого дня. Откровенная скука и усталость выдаётся при первом же зевке, и хотя прохладная погода должна бодрить свежестью прибрежного ветра, парень никак не скрывает желание поскорее закончить с грузом и вернуться в отель, где его уже ждёт неразобранный небольшой багаж.       — Приятно иметь с вами дело, — как только всё оказывается выполнено, с ним дружелюбно прощаются.       Аякс кивает и, пройдя таможенный контроль, со спокойной душой передаёт ценности истории в ответственность компании грузоперевозки. Здесь его работа подходит к концу. Ему остаётся шесть часов до вылета самолёта, и он навсегда забудет об этой поездке. Но прежде он хочет зайти в одну приглянувшуюся по пути кофейню. Район небогатый, но уютный, потому, наверное, так тепло на сердце. Родненьким попахивает, и это, конечно, радует. Разбитые дороги греют душу.       Аякс, немного поразмыслив, понимает, что много кому не по вкусу его грубый и явный акцент. Какой есть, ничего не поделать, да и всё равно как-то. Натура у него такая, что нечего заострять внимание на чужом мнении, но странно то, что ему с превеликим трудом удаётся убедить баристу, что он не русская мафия. Ладно, шутки в сторону, но его голос правда поражает многих. При такой-то внешности!       Как только омега, сонно зевнув, садится за столик, его внимание привлекает фигура в дверях кафе. Либо кофе бодрит, либо чужое присутствие — не понятно. Но, безусловно, возник интерес.       Вошедший в кафе парень в странной, неуклюжей одежде, с растрёпанными длинными волосами, старательно завязанными в тугой хвост, стремительно направляется к бете за стойкой, сразу же заключив его в объятия. Они громко переговариваются меж собой и мило улыбаются, что не ускользает от омеги. Хотя какое ему дело до странного нудиста. Ничего не имеет против, просто тот парень похож внешне, вот и пришло в голову. Ладно, времечко не ждёт, нужно ехать за вещичками.

***

      — Ах…ещё!       Толчки становятся быстрее, из-за чего член почти не выходит из омежьего тела, обильно истекающего природной смазкой, чаще попадая по простате, после чего следует очередной протяжный утробный стон. Как же заводит беспрекословное послушание, впрочем, как и самовольничество. Например, сильные руки, с силой сжимающие и поддерживающие бёдра, не давая тем самым разойтись ножкам окончательно врозь. Или губы, очерчивающие молочную кожу, пока на ней не запечатляются расцветающие отметины.       Постельное бельё сбилось, тем самым рисуя чарующие узоры тенями от складок, а на красном шёлке это смотрится просто изумительно, словно постель усыпана бутонам и лепестками роз. Но даже на таком откровенно вызывающем фоне огненно-красные кудри выделяются, точно пылают. Дилюк закатывает глаза от наслаждения и ласки, чувствуя каждой своей клеточкой, как отзывается его чувствительное тело. Он подмахивает бёдрами навстречу, хотя, честно, совсем без сил и готов хоть сейчас повалиться, преследуя очередной оргазм, но, будто читая мысли, его тут же вырывают из недалёких мечтаний, укусив в основание шеи. Дыхание задерживается, а глаза раскрываются от шока. Как-то в один миг всё становится неважно, кроме мысли о исполнении желаний. Кэйя сразу же зализывает укус, сосредоточившись на главной сладости. Он внезапно переворачивает парня на спину, ввиду чего звучит вздох неожиданности, разводит изящные ноги и вновь входит под новым углом, ближе прижавшись к любимому, чтобы наконец испробовать губы на вкус.       Ведь ничего не может быть важнее в этот момент.       Кэйя отрывается от чужих губ, переходя поцелуями на точеный подбородок, линию челюсти и лебединую белую шейку, когда наконец чувствует, как судорожно сокращаются чужие мышцы, сжимая его член. Он продолжает двигаться в обмякшем теле, размазывая между ними сперму омеги, пока наконец не изливается внутрь.       Никто из них не идиот, детей заводить точно не намерен, определённо не сейчас. Потому и балуются, как могут.       Для удобства Дилюк садится сверху, пока узел не спадёт.       — Так приятно, — говорит хрипло, уткнувшись в крепкую грудь, ощущая неровное сердцебиение Кэйи, такое, как и у себя. Видимо, это обоим доставляет неимоверное удовольствие.       — Что? — недоумевает, тяжело раскрыв глаза.       — Чувствовать тебя.       Очень хорошо чувствует, как сперма толчками наполняет его внутри. Блаженно. Если не задумываться о последствиях. А кого это останавливает?       — Ты нашёл добровольца? — говорит он, встретившись с голубыми глазами.       Альфа ухмыляется и кладёт ладонь на осиную талию.       — Как ты и хотел.       Парень взглядом задерживается на смуглом, золотистом лице.       — Прекрасно, — мурлычет точно кот, очертив пальцами выпирающий кадык альфы, нервно двигающийся под тонкой кожей. — Кэйя, я хочу, чтобы ты тоже принял участие.       Внезапно в его голосе слышатся стальные нотки. Не предлагает — приказывает, но оттого не перестаёт проявлять нежность.       — С тобой? — уточняет, поглаживая кожу ладонью, щекотно проезжаясь по рёбрам.       — Ну конечно, со мной.       Он широко улыбается, отчего сердце второго готово совершить кульбит, потому притягивает для поцелуя, чтобы наконец разделить сладость спокойного утра.

***

      — Какого чёрта?! Вы вообще охренели? У меня самолёт через три часа, — звучит намного тише, возможно, из-за проскользнувшего отчаянья.— Это не моё дело… Что значит теперь?       На это ему спокойно отвечают. Хотелось бы запихать ненужное спокойствие куда подальше. Не он же сейчас в разгар «праздника» находится в эпицентре событий.       — То и значит. Нам нужен ваш контроль над ситуацией. Есть подозрение, что поломка корабля запланирована. В нём перевозят куда более ценные вещи, чем старинные предметы обихода, но мы рисковать не станем. Проконтролируйте, чтобы «товар» отплыл, а дальше можете лететь куда хотите.       Слышно, что начальник своим спокойствием хочет привести его в лучшее расположение духа, но это не вызывает ничего, кроме жалости к себе и… Вообще-то ему страшно. Стоит ли озвучивать это? Нет, нужно успокоиться и настроить себя на лучшее окончание поездки.       — А если корабль отплывёт слишком поздно? Что мне делать, если я не смогу покинуть страну раньше, чем здесь начнётся кровавое месиво? Не думайте, что я не смотрю новости.       — Если так, да пребудет с вами Господь, — звучит последнее, прежде чем следуют раздражающие гудки.       Парень взвывает, силясь не разбить телефон вдребезги. Он ему ещё понадобится.       — Вот паскуда. Ладно, ещё одна ночь. Надеюсь, проблема найдётся раньше, чем меня пристрелят, — невесело заключает омега, шагая к ресепшену, чтобы продлить своё пребывание.       Ему стоит отменить запланированный рейс. Если честно, сделать это крайне непросто, словно он собственными руками отрезает единственный шанс избежать ужаса ночи. Он должен сделать это, перенести на следующий день, но чувство необъяснимой тревоги не даёт пальцам двигаться. Те словно окаменели или покрылись толстой коркой льда, сковывая сухожилия и мышцы.       Страх — первая причина столь необычного поведения. Аякс даже не собирается отрицать свою дрожь, хотя, вероятно, можно скинуть вину на омежью нежную и хрупкую от природы сущность.       Пора сменить ориентиры.

***

      — Голубые баптизии. Они так подходят твоим глазам, — шепчет совсем близко и показательно подносит к лицу напротив веточку с небольшими синеватыми цветочками, встречаясь с внимательно следящим за всем взглядом.       — Когда вернётся твой отец? — спрашивает альфа, смотря на изменившийся взгляд возлюбленного.       — Сегодня, ближе к вечеру. Хочет провести Судную ночь с любимым сыном.       Он слезает с чужого тела и направляется к вазе с букетом баптизий. Тот выглядит не очень опрятно, потому Дилюк решает поработать над ним с ножницами. Просто прекрасное занятие, чтобы выпустить пар без крови и жестокости.       — Видимо, он правда хочет исправиться, — отдалённо слышится голос, но парень не считает нужным повернуться к говорящему, выбрав лучший способ — избегание.       — Не говори ерунды. Его просто мучает совесть, вот он и пытается подлизаться, пока я в хорошем настроении.       — Разве ты не хочешь дать ему шанс? — слышится уже за спиной.       — Определённо нет. Даже обсуждать это не хочу ни с тобой, ни с кем-либо ещё.       Кэйя опешил от этих слов, а его рука застыла в воздухе в открытом намерении. Теперь нет.       — Как знаешь.       На мгновение в комнате становится очень тихо, будто омега остался совсем один. Он поворачивается, чтобы удостовериться в чужом присутствии. На лице мужчины различается вселенская тоска, губы поджаты, а взгляд направлен куда-то в сторону. Заметив это, Дилюк, не вставая со стула, тянется к лицу, излучающему холодность, кладёт ладонь на щёку, дабы обратить на себя внимание.       — Эй, ты чего такой хмурый?       Этот вопрос не должен звучать так удивлённо. Во всяком случае так думает Кэйя. Он знает, что должен держать себя в руках, обязан прислушиваться и слушаться, но иногда его съедает, гложет что-то изнутри. Ему больно оттого, что он не может донести некоторые мысли в голову упрямой омеги. Кэйя и сам тот ещё баран, но есть же пределы своим убеждениям. Он считает, что иногда можно чуть ослабить хватку, уступить, но этих принципов не разделяет Дилюк. Жаль, но с этим ничего не поделать. Люди не меняются.       — Нет, всё хорошо, — говорит, а в голосе слышна печаль. — Пожалуйста, не совершай глупостей.       На лице омеги появляется широкая улыбка.       — Так точно, сэр.

***

      «Чёрт, долбоебизм какой-то. Да я сейчас сам там всё нахуй починю», — в сердцах кричит Аякс, пиная ногой кровать отеля, которая, вообще-то, совсем ни при чём, но нужно же кого-то сделать крайним. А когда живых жертв нет поблизости, то страдают предметы повседневного быта. И всё равно, что никто и ничто не виноват. В данном случае можно простить характерную его натуре вспыльчивость. Оказавшись в весьма затруднительном положении и не такое творить вздумается, и не такое прощать приходится. Потому и насилие в конкретном случае можно считать за некий выброс пара. Да он точно действующий вулкан: готов взорваться с минуты на минуту. Ему только остаётся головой об стенку биться, считая чуть ли не секунды, но это абсурдно и нецелесообразно. Да и подумают ещё. Камеры стоят во всех номерах. Следовательно, там уже составляют список вещей, коим причиняется ущерб, чтобы выдать соответствующий счёт. Непонятно, принесёт ли им это радость, но Аякс уверен: список пополнится, если, конечно, чёртов мобильник наконец не зазвонит знакомым рингтоном. Ему на самолёт через два часа, а на улице жуткие пробки, ведь до Судной ночи остаётся, кажется, всего ничего, потому и движение начинается намного раньше. Вся эта суматоха никак не радует, наоборот, напрягает. Парню никак не хочется остаться здесь, тем более сейчас. Боже, да он готов волком завыть. Мама, спаси!       Его страх совсем не беспочвенный. Он знает, как и многие, что творится в самое бесчеловечное время в мире. С замиранием сердца каждый год смотрит утренние новости с прямым эфиром из Америки. Обычно всю картину не показывают, так как не все поддерживают подобную политику, но часто съёмки происходят с вертолёта, пролетающего над главными проспектами и улицами, сообщая о приблизительном числе жертв очищения. Обычно на камере видны лишь разбросанные пятна, что точно являются трупами людей. Также часто показывали места поджогов и разбитых заведений. Особенно страдает центр, куда каждый год собираются толпы людей, и бедные районы.       Странное у американцев представление о нравственном и безнравственном. Прямо-таки хочется задать интересующий многих вопрос: Бога зачем приплетать? Или это новая религия? Тогда почему судные мессы проходят в христианской церкви? В общем и целом, миру до их умов и соображений далеко. Возможно, оно и хорошо, но для кого? Для правительства? Конечно, да каждый президент захочет иметь лишь один процент нищих и рекордно низкий уровень преступности. А кто-то не хочет? Вот только всем мечтаниям есть цена. И те, кто не могут обеспечить себе защиту, не хотят быть жертвами. Но в том-то и дело, что их мнение заранее не подлежит рассмотрению.       В это время за панорамным окном над городом собираются тёмные массивные тучи. Как же не вовремя он забывает про грозовое предупреждение.       Ладно, желание спасти свою шкуру сильнее потери прибыли. Потому быстро и стремительно он покидает одинокий номер отеля, спускается на ресепшен, оплачивает дополнительно время пребывания и непредвиденные расходы. В этот момент на него странно косится девушка за стойкой, видимо, до этого наблюдавшая сцену истерики на мониторе рабочего компьютера. На это парень тихо хмыкает, отводя взгляд.       — Тихой вам ночи, — говорит напоследок высоким нежным голоском.       Аякс сначала не понимает, к чему это она, да и времени особо нет на размышления, но потом, сев в такси, он начинает вдумываться в смысл брошенной фразы. Дождь начинает барабанить по стеклу, грузно наваливаясь, перебивая тихую музыку, льющуюся из старых колонок. Что-то джазовое, но очень спокойное и мелодичное. Парень лишь мельком от безделья смотрит в окно, за которым так-то ничего не разглядеть, если только силуэты. Но и того достаточно любопытному глазу. Вдруг машина резко останавливается, водитель активно сигналит, всей силой надавливая в середину руля, а Аякс выглядывает из тени переднего сиденья. Разглядеть что-то сложно, но в мелькающих чистых полукруглых просветах от щёток виднеются парень и девушка в устрашающих масках и откровенных костюмах. И не это удивляет Аякса, далеко нет. У парня, одетого в клоуна, в руках бензопила, а у девушки-котёнка длинная катана. Впечатляет? Безусловно. Устрашает? Не то слово! Омега ведь впервые находится в эпицентре, в самый разгар разъярённой толпы. Меньше всего в своей жизни он желал увидеть это и тем более принять участие. Покривлявшись перед машиной, мирно уходят, словно бы то, что они делают, обычное дело. По сути так и есть.       — Ты не местный?       Он далеко не сразу отвечает, ведь долго пребывал в собственных мыслях. Ответ звучит глухо, точно потерял дар речи от увиденного.       — Да.       — А чего же здесь, когда до Судной ночи осталось пять часов? — в зеркале виднеется внимательная пара карих глаз, направленных на рыжеволосого. — А ты смелый.       Аякс не отвечает, сосредоточившись на усилившемся ливне. Но лысый водитель такси почему-то униматься не собирается. Больно он разговорчивый.       — Гроза собирается.       Мужчина улыбается и перестаёт донимать пассажира. Он показался до чёртиков странным. Однозначно подозрительный тип.

***

      Закрыв дверь квартиры, на которой шатающийся замок, кажется, готов упасть лишь от одного высокочастотного звука или дуновения лёгкого ветерка, Чжун Ли быстро спускается по разбитой временем бетонной лестнице, избегая особо опасные, временами шатающиеся места на ступеньках. Не один день живёт здесь, вот и научился выживать. Даже темноты подъезда не боится, давненько выучил основные приёмы рукопашного боя. В общем, он готов ко всему. Намного больше вызывает отвращение проливной дождь. Зонтик-то при нём, но так не хочется хлюпать по лужам до автобусной остановки. А идти ему ещё долго.       Занимательное это, однако, дело. Никто бы и не подумал, что «Голодные игры» станут реальностью. Хотя бы из представлений морали и нравственности, заложенных умами далеко со времён великого Рима. Да, тогда люди понимали основы гуманизма, что же произошло сейчас? Неужели они стали менее человечны? Современный мир таков. Это эволюция, детка. Философию Ницше бы пересмотрели на рейтинг жестокости. Уж точно сказали бы, что его «сверхчеловек» ещё паинька по сравнению с современными стандартами Американского законопослушного гражданина. Законопослушного…       На остановке стоять пришлось недолго, где-то через пять минут прибыл маленький, но широкий автобус, точно мопс. Это шуточное сравнение приходит на ум, стоит взглянуть на поржавевшие металлические панели, что играют разными цветами. Выглядит это, как множество складок на теле всем известной плоскомордой собачки. Улыбнувшись своим мыслям, Чжун Ли садится в транспорт, отмечая его пустоту и сырость. Здесь чуть-чуть теплее, но дрожь от этого уходить, видимо, не собирается.       Возможно, он согласился присмотреть за тяжело больными из-за врачебного долга или просто решил погеройствовать. В любом случае он бы не смог остаться дома, ведь там он не в безопасности от слова совсем. Да уж, были времена и получше. И всё же многое говорит о его желании помочь. Есть в нём какая-то смелость перед реальной угрозой. Понять омегу сложно, но ведь всегда можно попытаться.       В больнице не осталось почти ни души. В основном все тяжелобольные, кто не может уйти на время Судной ночи, расположены на двух этажах: третьем и четвёртом, потому следить за ними будет несложно, если, конечно, не случится чего. Но главное верить в лучшее. Ничего не случится, и Чжун Ли переживёт эту ночь. Надежда умирает последней. Верно?

***

      — Как отменён? — его глаза сейчас на лоб полезут. Просто не верится.       — Простите, я понимаю, вы удивлены, но мы тоже поставлены в затруднительное положение, — объясняет совсем маленькая пухленькая девушка, еле видно втянув голову в плечи от не совсем вежливого и приятного молодого человека.       — Ёбаный пиздец, да вы охуели все? Чёрт возьми, как я теперь уеду из страны? Скажите мне, милочка, — размахивает скрученным журналом, после чего направляет конец в девушку.       — Я не знаю. Корабли тоже скорее всего стоят. Поймите, мы не можем поднять самолёт: это большой риск для жизней пассажиров.       Аякс начинает стремительно закипать с каждым словом, выданным с писком. Она не виновата, за это парень себя по головке не погладит, но, пока может, вымещает злость по максимуму       — Да я здесь скорее сдохну, чем в вашем грёбаном самолёте!       Его крик разносится по пустому огромному помещению с некоторыми такими же возмущёнными и несколько встревоженными «счастливчиками». Окинув этот балаган непроницаемым взглядом, он уходит подальше, как звучит раскат молнии и свет в мгновение отключается.       — Блятство. Придётся вновь начать курить… И пить.

***

      Мужчина в возрасте, статный и высокий, с проблеском седины в огненных, чуть потускневших с возрастом волосах. Совсем не напоминает богатого отца. Прямо-таки не старичок, а мужчина в расцвете сил, но годы берут своё.       — Отец, — вместо приветствия. Знакомое, потому не вызывает вопросов ни у кого из присутствующих.       Тот лишь безмолвно подходит к своему ребёнку, обнимает, все попытки отстраниться и неозвученные протесты умело игнорирует, словно всё в порядке. Дилюк готов с этим поспорить.       — Рад тебя видеть.       Омега кивает на эти слова и проводит за вовремя накрытый праздничный стол, что прямо-таки ломится от обилия еды, хотя персоны лишь две. Они садятся по разные стороны длинного стола, накрытого белоснежной накрахмаленной скатертью, и их лица и жесты говорят о взаимном напряжении.       — Как работа? Я слышал, что дела фирмы пошли в гору, — начинает мужчина, разрезав первое в сегодняшнем ужине — мясо по-французски.       — Как всегда.       — Это как? — он хмурится, ведь они редко виделись, потому и ответ вызывает негодование.       — Нормально.       Хорошо, что рядом, всего лишь в нескольких метрах, стоит Кэйя. Его присутствие успокаивает. Дилюк чувствует себя защищённым рядом со своим возлюбленным. Хотя тишина, нарушаемая скрежетом вилок и ножиков, очень раздражает. Давненько они не сидели вместе.       — Ты не хочешь со мной разговаривать?       — Нет, — даже не пытается солгать.       Его дерзость всегда беспокоила Кэйю, да и самого отца. Парень ведёт себя словно мальчишка, не понимая, что может быть не до смеха. Это его натура, и она пленяет, как сделала это с альфой. Он ведь сначала не воспринимал это всерьёз, а как потом оказалось, это просто своеобразная манера разговора, и Дилюк на самом деле может вести себя намного благоразумней. В зависимости от ситуации и человека. Свою язвительность он проявляет в большей степени в присутствии любимого папочки.       — Послушай, ты испытываешь моё терпение. Я приехал сюда не ради затеи конфликта или стать посмешищем для прислуги. Мы давно не устраивали семейных вечеров, — говорит, отложив столовые приборы на тарелку.       Парень начинает вскипать не на шутку, что, кажется, волосы запылают алым пламенем. Это чувствуют все присутствующие в гостиной.       — Ты знаешь почему.       — Знаю. Потому и хочу забыть, но ты этого делать не желаешь.       — Вот только в том-то и дело, что не могу! — кричит изо всех сил. Кричит, как подбитое животное от боли, что причинил ей охотник любимым ружьём.       Когда же эти слова дойдут до чужих ушей. Или мужчина оглох на старости лет?       — Выйдите все, — говорит мужчина прислуге. — Не ты, — указывает на Кэйю, после чего пытается прийти в себя от ярости. Не любит он шум, тем более истерик.       — Какого чёрта ты смеешь распоряжаться моей прислугой? — он грозно смотрит без капли страха в чужие такие же разъярённые глаза, с силой сжимая край стола.       Мужчина на это лишь хмыкает, встаёт из-за стола, медленно меряя шагами выводимые на полу круги, поднимает взгляд на сына и охранника рядом, ещё пуще улыбается.       — А теперь послушай, юнец. Ты мне сын, и я обязан участвовать в твоей жизни, хочешь ты этого или нет.       — Иди к чёрту. Я уже вырос, мне не нужна нянька, папочка, — произносит с такой желчью, что только от самого себя противно не становится.       — Такой уж ты взрослый. И в чём это проявляется? Давай, просвяти меня.       Альберих стоит, как и положено своей профессии, словно он безэмоциональная статуя, манекен, одетый в чёрный костюм, готовый двинуться при малейшей опасности для своего господина.       — Мне не о чем с тобой разговаривать, — бросает он притихшим голосом. — Ты можешь остаться у нас, тебе выделили комнату. Пойдём, — говорит он Кэйе.       — Не так быстро, — он останавливается прямо за спиной, вынуждая Дилюка повернуться к нему лицом. — До меня дошёл слушок, что ты теперь всяким телохранителям задницу подставляешь? И какого оно?       — Это не твоё дело.       — Дилюк, он должен тебя охранять, а не трахать. Подумай об этом.       Его слова — полный бред, что даже на смех пробивает. Немного неловко обоим, но это ничего, скоро всё закончится.

АКТИВАЦИЯ

      Вы слушаете сообщение системы экстренного вещания о начале ежегодной Судной ночи, санкционированной правительством США.       В течение Судной ночи разрешается использовать оружие четвёртого класса и ниже. Любые другие виды оружия запрещены к использованию.       Государственные служащие 10 ранга пользуются иммунитетом. Причинение вреда этим лицам запрещается.       После сирены на 12 часов легализуются любые преступления, включая убийства. Полицейские, медицинские и пожарные службы прекращают работу до семи часов завтрашнего утра, когда закончится Судная ночь.       Слава новым отцам-основателям и возрождённой Америке.       Да пребудет с вами Господь.