The game is never over

Хёнджин некоторое время молчит, нагнетая интригу, а затем, вскинув голову, смотрит прямо в камеру: — Я пошёл в добровольцы не из-за Алекса, а из-за Феликса, — в зале ахают, предвкушая новую историю любви, Феликс уходит в глубокий фейспалм, тихо рыча, что он же, мать его, предупреждал. Но Хёнджин ухмыляется и, вальяжно закинув ногу на ногу, продолжает, довольный произведённым эффектом. — Если вы ожидали этого, то это не так. Я подался в добровольцы для того, чтобы восстановить честь и имя победителей Второго дистрикта, отомстить за павших собратьев. Стать трибутом последних Голодных игр и быть в числе тех, кто положит им конец — большая честь. Телезрители проникаются к юноше схожими чувствами — все они кого-то потеряли по вине Голодных игр, а люди в зале проникаются его благородством и чувством тщеславия, тем знакомым, что они уловили. Феликс же выдыхает медленно через нос — считай, спасся, если не учудит чего ещё. Кибом кивает, не зная как правильно реагировать: намерения власти ещё не известны точно, поэтому парень просто профессионально улыбается и торопится перевести тему: — Вот как. А скажи мне, Хёнджин, какие планы по возвращении домой? — Оу, Кибом, ты уже отдал победу мне? — заигрывающе улыбается шатен ведущему. Ки улыбается в ответ, пихает его локтем в бок: — А он неплох, да? Публика смеётся над парнями, вмиг теряя тот серьёзный и немного встревоженный настрой, царивший в аудитории мгновением раньше. — А если серьёзно, — берёт слово Хёнджин, — думаю над карьерой миротворца, по мне так очень престижно. — Точно! — восклицает Кибом, щёлкая пальцами. — Вот где я тебя видел — это же ты тогда был в рядах миротворцев президента, чьи стрелы поразили предателей. Хёнджин, улыбаясь, кивает, принимая овации и восторженные похвалы на свой счёт. Феликс же закатывает глаза за кулисами — что за выпендрёжник? — и в принципе теряет интерес к интервью, когда оно полностью переходит на тему лука, стрел и будущей службы и обязательных похвал Капитолию. Рыжик молится, чтобы интервью поскорее закончилось и можно было бы слинять в свои апартаменты, но Айэм напоминает об общем финальном поклоне. Будь он неладен. Ментор приободряюще хлопает парня по плечу и возвращает всё своё внимание экрану. Феликс, тяжело вздохнув, присаживается на лавку и обводит всех ленивым взглядом, подмечая чужое волнение и репетиции. Выглядит более чем фальшиво и жалко, на его вкус. Взгляд мельком переходит на ментора и надолго замирает на широкой спине. Вот и как его спросить о восстании? Когда успеть, если завтра утром они уже отбывают на арену? Мужчина, обернувшись вполоборота, вопросительно вскидывает бровь, постукивая пальцем по локтю одной из скрещённых на груди рук. Феликс одними губами шепчет «позже» и оборачивается к спешащему в их сторону Хёнджину. — Ну как я вам? — самодовольно улыбается Хёнджин, бросая снисходительный взгляд на обернувшихся в их сторону других трибутов. — Всё было просто замечательно, — хвалит их Бэм, — зрители остались в полном восторге, и даже появилось два новых спонсора. Хёнджин присвистывает. — Здесь любят наглых и ироничных? — Только никому не говори, — улыбается сопровождающий, устремляя хищный прищур на экран. — Не вступайте ни с кем в конфликты, — шипит Им, уже замечая в их сторону полные соперничества взгляды. — Да без проблем, — шипит уставший Феликс. — Когда там уже в апартаменты? Мне надоело. Менторы ухмыляются выходке рыжеволосого, и настала очередь Хёнджина закатывать глаза с шипением «выпендрёжник». Интервью заканчивается не так быстро, как хотелось бы, и не затягивается настолько, чтобы можно было заснуть. На общий поклон все выходят радостными и с улыбками, что очень раздражает уставшего Феликса, улыбающегося через силу и даже немного снисходительно. Слегка повернувшись влево, он видит флиртующего с камерой Хёнджина, рассылающего воздушные поцелуи в зрительский зал и тихо фыркает. — Не фыркай, а лучше улыбнись, — незаметно шипит Хёнджин, — нам нужны спонсоры, а ты их своим оскалом отпугнёшь. Феликс улыбается шире, но со всей дури бьёт Хёнджина в бок, тот хватается за него от неожиданности, но обыгрывает всё так, будто доставал сердечко. Зал визжит от восторга, а Феликс слышит лязг зубов в их сторону — как бы их не убили в коридорах телестудии. Чангюн сразу выхватывает своих подопечных и поторапливает к ожидающему на улице автомобилю, вновь требуя ни с кем не разговаривать. Феликс оглядывается в поисках сопровождающего, но того нет нигде поблизости. Ужин также проходит без него в весьма напряжённой атмосфере. Айэм постоянно курил, а Хёнджин всё не собирался уходить из кухни, портя идеальный момент переговорить с ментором наедине. — Свалишь ты уже или нет? — шипит Ли на шатена напротив себя, что просто пялился в пол. — А что? — щурится Хван. — И так целый день твою рожу лицезрел рядом с собой, — скрещивает руки на груди Феликс. — Вали спать уже, завтра рано вставать. — Какая забота, — улыбаясь, щурится Хёнджин. — Не пойду, дождёмся новостей. — Валите спать оба, — закуривает третью подряд сигарету прошлый победитель Игр, — это ваша последняя спокойная ночь перед ареной, все новости будут утром. Феликс и хотел бы возразить, да только нечего, и разговор, похоже, тоже придётся отложить; да и зачем ему, если он собрался спасать этого идиота? Или же нет? — Чё сидишь? — шипит Хёнджин, останавливаясь в дверях. — Пошли. — Иду, — фыркает Феликс, всё ещё решая дилемму в своей голове. — Феликс, — окликает парня Айэм, смотря в панорамное окно на ночной город, — выбрось всё лишнее из головы, сосредоточься на главном. Ли кивает — да, действительно, политические игры его уже вряд ли коснутся. Ночь перед ареной, наоборот, тянется как резиновая, и Феликсу это не нравится. Он просыпается среди ночи раза три. Первый раз практически через час, как только уснул, второй — когда услышал кашель Айэма, а третий — около трёх часов ночи от неясного морока, где было много крови и будто последняя улыбка одного человека. Ликс резко открывает глаза от бешеного стука своего сердца и успокаивается, рассмотрев персиковые стены. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь светом из панорамных окон. Тишина окутала всё словно пушистое одеяло, а мысли в голове Феликса, наоборот, набирали громкость. Его страшили Игры. Он не хотел никого убивать, он не хотел умирать и не хотел, чтобы умер Хёнджин. Однако он так и не принял решение просить за себя или за него о помощи менторов. В его голове слишком свежи воспоминания о предательстве, хотя червячок сомнения грызёт его с тех самых пор — так ли всё просто и однозначно? Слишком странно повёл себя тогда Хван, но глупое сердце… Рыжий растирает лицо руками и, накинув поверх пижамы шёлковый халат, бесшумно идёт в сторону чужой комнаты. Ликс замирает перед дверью, нерешительно задержав руку в воздухе, не решаясь её открыть. Зачем он сюда пришёл? Чего он хочет? Ясности. Феликс аккуратно открывает дверь и незаметно проходит внутрь, где решительность тут же его покидает. Ли замирает перед кроватью, на которой спал Хёнджин, хмурившийся во сне, и мысль разбудить парня тут же отступает без боя. Младший смотрит на Хёнджина, и смешанные чувства захлёстывают его с головой. Прохладная ладонь осторожно убирает шоколадные прядки с лица, чуть поглаживает у корней. Лёгкая грустная улыбка трогает губы Феликса. А Хёнджин всё такой же, когда спит… Рыжик, едва касаясь, разглаживает морщинку на лбу Хёнджина и испуганно вздрагивает от его глубоко выдоха, мгновенно отдёргивая руку, но видя, что тот не проснулся, опускает обратно на волосы, успокаивающе поглаживая чужую голову. Это работает, и вот Хёнджин уже более расслаблен и дышит спокойнее, более глубоко и ровно. Улыбка Феликса становится грустнее. Он так соскучился по нему. Он до слёз хочет его обнять, почувствовать то чувство уюта, комфорта и безопасности, которое Хван мог подарить одним своим присутствием. Он соскучился по этому человеку, по его выходкам, по запаху, объятиям. Когда тот поступил на службу миротворцев — всё изменилось. Его будто подменили, он стал дёрганее, агрессивней. Ликс видел, как ему было тяжело и некомфортно. Пытался его отговорить от службы, но это становилось лишь поводом для разногласий, что порой едва не перетекали в драку. Дальше хуже. Хёнджин замыкался в себе, не желал обсуждать проблемы, завёл друзей по службе. И несмотря на то, что Ликс понимал, что это нормально и так нужно, ему было обидно, ведь от него отдалялись. Он знал, что Хёнджин не заслуживает компании грубых, невежественных задир. Нет, Хёнджин вовсе не тепличный цветочек с манерами — сам тот ещё подарок, но он умный, очень умный и способный, и при желании перед ним бы распахнулись двери Капитолия к более светлой и достойной жизни, о которой они оба мечтали, ещё будучи детьми. Хёнджин отдалялся, а Феликс… А Феликс влюблён в него с третьего класса. С того самого момента, как Хёнджин обнял его изо всех сил, пока смеялся над потерянным одноклассником. Феликс до сих пор помнит то чувство тепла и прекрасный счастливый смех мальчишки, которому разбили нос, когда он влез третьим в драку, заступаясь за мальчика с непривычными для других рыжими волосами и веснушками на лице. А потом всё и вовсе пошло под откос. Хёнджин сдал друга Феликса, что поддержал революцию, и того казнили. Казнили на глазах у всего дистрикта. Феликс до сих пор помнит, как подоспевший Бан Чан закрыл ему глаза, но звук покатившейся головы юноша запомнил на всю жизнь. Слёзы подступают к глазам Феликса, он не понимает, как всё так могло получиться. Почему всё сложилось именно так? Где они допустили ошибку? И почему он должен ненавидеть Хёнджина, пока глупое сердце продолжает видеть его тем самым Хёнджином, что плёл ему венки и баюкал от кошмаров, и продолжает любить сквозь кровавые слёзы? Даже после того, как тот оттолкнул его от себя после казни, не желая ничего объяснять, лишь припугнув, что он может стать следующим. Феликс немного судорожно вздыхает, чтобы сдержать слёзы. Он не может заставить себя уйти сейчас. Хёнджин такой спокойный и такой уставший, что сердце сжимается от боли. Наверное, его тоже всё так же мучают кошмары — они у него появились, как только он стал миротворцем. Раньше, если кому-то из них снились кошмары, они приходили друг к другу поболтать, а потом засыпали в одной комнате на полу на одеялах, держась за руки… Ещё раз окинув взглядом бывшего друга, Феликс последний раз позволяет себе провести рукой по его голове и уходит прочь так же тихо и незаметно, как пришёл. Замок на двери щёлкает за ночным гостем, а Хёнджин открывает глаза. Он проснулся, как только почувствовал руки в волосах, и расслабленно выдохнул, только когда узнал маленькие лапки Феликса. Светлая грустная улыбка расползлась на пухлых губах Хёнджина, что не хотел спугнуть почти позабытые ласковые прикосновения. Он так скучает по Феликсу, что ему физически больно дышать. Но так нужно, да и пути назад уже нет — впереди только арена. Хван закрывает глаза, чувствуя, как их начинает печь. Он ведь мечтал совершенно о другом, да и всё, что он сделал, оказалось напрасным — Хёнджин так и не смог его защитить и они лишь потеряли столько времени… Вернувшись в комнату, Феликс с тяжёлым сердцем забывается неспокойным сном, где снова видит детство, академию, но из лиц может уловить только Хёнджина, после чего просыпается и окончательно встаёт в пять утра. До выхода на арену так же пять часов. В апартаментах царит полная тишина — все ещё спят, но Ли разогревает мышцы, чтобы на арене не свалиться. Феликс движется плавно, ни одного лишнего движения — все они выверены и чётки, бой с невидимым противником будто опасный танец. Закончив своеобразную разминку и приняв душ, парень надевает повседневные чёрные брюки и бежевую футболку — всё равно потом переодеваться — и включает на фоне телевизор с минимальной громкостью. Рассматривает ещё сонный Капитолий через окно. Все улицы пусты, на брусчатке мостовой ни одного прохожего, ни лошади, ни автомобиля, даже в их квартале в это время уже начинались первые работы. Краем уха парень улавливает как какой-то разукрашенный в красно-синие цвета артист поёт о вечной молодости и беспечной жизни, о ярком насыщенном лете и множестве весёлых деньков впереди. Феликс хмыкает: может быть у кого-то и да, но не у него — ему, возможно, осталось жить ту самую неделю, которую будут идти Игры — и явно не у жителей других дистриктов, которые всё ещё разрушены от прогремевшей революции. Да даже если и выживет... То что его ждет? Возвращение в родной дистрикт? Работа в академии, где нужно воспитывать будущих игроков? Отправлять воспитанников, к которым обязательно привяжется за шесть лет-то обучения, на бойню, а после хоронить останки и уходить в запой как наставник Бан? Каждый раз вспоминать ужасы Игр? Ли смотрит на медленно поднимающееся солнце, разукрашивающее зимнее серое небо белыми просветами, и всё больше убеждается в своём решении, а мысли, старательно гонимые ночью, возвращаются. Хоть власть и поменялась, но менять что-то на самом деле, видимо, никто не собирается. Людей загоняют во всё более и более бедственное положение — Ли уверен, что вскоре после Игр восстановительные работы обернутся новыми массовыми смертями жителей, и наступит ещё более жёсткий режим, даже без Игр. А вообще, не об этом он должен думать в последние часы своей спокойной оставшейся жизни. Он бы хотел запомнить более красочное небо, чтобы представлять его перед смертью, но даже природа не хочет его побаловать, угрюмо хмурясь за окном. Может, хотел побыть наедине с собой и оставить письмо Бан Чану-сонбэ, чтобы всё объяснить — но зачем? На самом деле, он не знает. Ничто не кажется ему важным, ничто по-прежнему не приобрело исключительную ценность, и от этого становится странно. С трудом отогнав ненужные мысли, Феликс идёт на кухню первым выпить кофе, сваренный самостоятельно, как нужно ему, а не как привыкли варить здесь. Доставая чашку, турку и натуральный кофе с маленькой ложкой, он испытывает странное чувство спокойствия. Никакого страха, волнения, даже намёка на это. Ощущение, будто он готовит кофе у себя дома, вот-вот придёт Бан Чан-сонбэ и вовсе не ему уже через три часа сражаться за свою жизнь, отнимая её у других. Нет ни мук совести, ни возмущения, что это бесчеловечно. Все хотят жить, и как только встанет вопрос ребром, даже самые принципиальные забудут о своих убеждениях, цепляясь за свою никчёмную жизнь, либо потеряют её сразу. А ему и вовсе вдвойне нужно забыть о всяких глупостях вроде жалости, союзов и прочего, если решил спасти не свою жизнь. — Добавь мороженое в кофе, вкуснее будет, — проходит в комнату уставший Бэм, шаркая по полу мягкими тапочками, кутаясь в безразмерный чёрный плюшевый халат. — Там в морозилке есть. Феликс оборачивается на сопровождающего и, кивнув, наливает кофе и ему. — Спасибо, — с удовольствием принюхивается к ароматному напитку шатен. — Твоё решение окончательно? Мне ставить в приоритет не тебя? — тихо, чтобы никто случайно не услышал, деловито уточняет Бэмбэм, щуря хитрые глаза. Феликс молчаливо кивает, на него сейчас такое спокойствие накатило, что даже говорить не хочется. Парень вытягивает ноги под столом и благодарно улыбается, забирая блюдце с пломбиром. — Как ты понял? — всё же уточняет Ли, смотря мимо сопровождающего в окно на тусклое серое небо. — Твоё спокойствие и взгляд сказали всё за тебя, — грустно улыбается Бэм. — Все, кто просил за жизнь другого, смотрели без страха. — Они уже знают, что умрут, им нечего бояться, — всё так же отрешён Феликс. — А что тогда был за концерт в первые дни? “Мне всё равно, я и сам выживу”, — пародирует юношу Бэмбэм. Феликс спокойно улыбается. — Хёнджин был за дверью. Он бы услышал, проси я за него, и явно не обрадовался бы — он либо попросил бы за меня, либо предпочёл честный бой. — Он просил за тебя, — перебивает рыжего таец, — сразу после этого он просил за тебя. Феликс широко распахивает глаза. — Нет, Бэмбэм, пожалуйста, нет. У него есть будущее, у него есть жизнь дальше, понимаешь? Бэмбэму не нужно слышать продолжение, что у Феликса не будет жизни без него. Он понял это по его слезящимся глазам, когда тот среди ночи выходил из чужой комнаты. — Хорошо, — твёрдо произносит Бэм, — я услышал тебя. Некоторое время за столом вновь царит тишина. Несмотря на волнение до этого, она уютная. В этот раз её нарушает Феликс, пристально смотря в глаза шатену напротив: — Много узнал? Бэмбэм вновь щурится и изламывает губы в хитрой улыбке. — Достаточно. Проснётся Хёнджин, расскажу. Феликс согласно кивает, стараясь особо не задумываться над ценой за подобные знания. — Вчера вечером встретил Чимина-ши, и представляешь, он мне по секрету сообщил, что станет новым советником, — вновь хитро щурясь, негромко произносит сопровождающий, прикрывая губы бокалом. — Думаю, что он прекрасно справится. Рыжеволосый вскидывает голову, щуря глаза, стараясь понять, правильно ли он понял наставника — так, чтобы не спалиться. — А что, ты знаешь его лично? — заедает кофе мороженым Ли. — Можно и так сказать, — кивает парень. — Ты видел Игру с его участием? Капитолий до сих пор сходит по нему с ума, — смотрит Феликсу прямо в глаза Бэмбэм. — А, Чонгука-ши, ты, скорее всего, даже знаешь лично, он победитель из Второго дистрикта. Феликс медленно кивает. А он думал, что Айэм в курсе всех дел восстания. — Знаю, — улыбается Ли, — до того, как победить и перебраться сюда, он преподавал у нас. А причем здесь он? — Я не сказал? — удивляется Бэм. — Он займёт пост главнокомандующего миротворцами. Порадуйся за своего прежнего наставника. Ты с ним вроде в хороших отношениях, в отличие от Хёнджина. Наконец-то хорошие новости — успокаивается Ли — революция в хороших руках; а он сразу говорил, что они должны были всё это проворачивать — профи, а не выскочки-самоучки. — Есть хоть кто-то, кого ты не знаешь, или они решили стать нашими спонсорами? — улыбается Феликс, чьё настроение стремительно поднимается. — К сожалению, президенту и его приближённым запрещено быть спонсорами, но фаворитов выбрать можно, — игнорирует первый вопрос шатен. В коридоре слышатся первые шаги безгласых и, кажется, Хёнджина, поэтому шатен, обворожительно улыбаясь, прикладывает палец к губам. — Шшш. Феликс улыбается и продолжает смаковать кофе. — Ничего себе! — восклицает Хёнджин, застывая в дверях. — Феликс, ты умеешь улыбаться! Феликс цокает языком и закатывает глаза, улыбка сразу исчезает с его лица. — Как хорошо было, когда тебя не было. — Не вздыхай так тяжко, не расстраивайся, — смеётся Хёнджин, присаживаясь за стол рядом с ним. — Какие новости? — Хичоля пригласили стать личным стилистом президента, — радостно сообщает Бэмбэм. — У нас плюс один спонсор и благосклонность Панема в общем. Неплохие шансы, — подмигивает рыжему сопровождающий. — Это всё, что ты можешь нам сказать? — злится Хёнджин. — Не ты ли обещал нам помогать? Феликс же чувствует какой-то подвох: — Закройся, это Игры, а не читерство, — вновь улыбается парень. Чем больше психует Хёнджин, тем лучше ему самому. — Что ты хотел услышать? Хёнджин раздражённо фыркает и рывком встаёт из-за стола, хлопая со всей дури дверцей холодильника. — Время собираться, — уверенно поднимается один из наставников. — Завтракайте и к Хичолю. — Он издевается? — оборачивается к Феликсу Хёнджин, стоит дверям закрыться с той стороны. Феликс фыркает в кружку кофе, игнорируя вопрос. — Что он тебе сказал? — подходит к товарищу Хёнджин. — Он же что-то тебе сказал, вы не в тишине сидели. — Сказал, — соглашается парень, — где лежит мороженое, — так и сочится ядом голос рыжика. — Понятно, — шипит Хван, пугая безгласых своим мрачным видом. Ли оставляет пустую чашку на столе и уходит к стилистам. Лучше сразу отмучиться с ними. Хичоль встречает его в мрачном расположении духа, молча кивает на кейс с одеждой. Феликс достаёт серый утеплённый костюм с чёрной двойкой на спине. И кроссовки, что очень его удивляет, ни берцы, ни сапоги — кроссовки. Хичоль молча пожимает плечами, отказываясь что-либо комментировать. Помогает застегнуть все замочки и пуговички, всё расправить и уложить волосы. — Чип уже вживили? — уточняет стилист. Феликс кивает. — Перед тренировками ещё. — Боишься? — Нет, — хмыкает Ли, — пока нет, но посмотрим, что покажет арена. Хичоль грустно улыбается в ответ и обнимает веснушчатого паренька. — Я буду по тебе скучать. Феликс обнимает его в ответ, совершенно не удивляясь тихо вошедшему сопровождающему. Хичоль понятливо уходит в подсобку. — Хёнджина спросит Айэм, на меня он психанул, а я хочу спросить тебя, Феликс, — приобнимает парня за плечи шатен. — Что невозможно удержать и десяти минут, хотя оно легче пёрышка? Феликс удивлённо смотрит на парня перед собой: — Нам ждать от тебя загадки? — шёпотом спрашивает Ли, получая лёгкий кивок в ответ. Механический голос просит всех игроков пройти в капсулы и не шевелиться. Игры начинаются. — Удачи, борись до последнего, — обнимает сопровождающий Феликса напоследок. Феликс подбадривающе ему улыбается уже через стекло и пытается унять начавшееся волнение. Платформа медленно начинает своё движение вверх, как и страх, поднимающийся с глубины подсознания Ли. Рыжик прикрывает глаза, берёт под контроль дыхание, сосредоточившись именно на нём. Путающиеся с воспоминаниями мысли медленно успокаиваются — паниковать и бояться времени нет, как и права на ошибку. Выдохнув весь воздух из лёгких, Феликс открывает глаза уже на стартовой арене. Сосредоточенный взгляд цепляет испуганных и сбитых с толку игроков. Сильный холодный ветер едва не сбивает с платформы, заставляя балансировать с помощью рук. Феликс находит взглядом Хёнджина на противоположном краю огромной крыши, в центре которой зияет провал, образуя некий лаз. Хёнджин встречается с ним глазами и медленно кивает. Механический голос начинает обратный отсчёт до начала игр, а Феликс вспоминает, как в академии они дружно считали хором с диктором, с трудом дожидаясь зрелищ. Ли осматривает саму хлипкую и не очень устойчивую крышу, отчего двадцать четыре платформы разной высоты порой шатает и перекашивает от сильного ветра. Он ловит на перчатки с открытыми пальцами серые крупицы, падающие с неба — снег вперемешку с пеплом. Чем меньше остаётся до старта, тем небрежнее Феликс осматривается вокруг, строя в голове свой маршрут, шёпотом также отсчитывая секунды до начала. Он ни за что не сунется в этот лаз — там будет самый эпицентр бойни. Он видит, как многие крупные, натренированные бойцы уже присаживается на корточки, готовясь к спуску по столбам. Ли вновь смотрит на Хёнджина и ловит его ухмылку во время сигнала рога. Игра началась.