Меньше, чем вчера.

Юнги стоит напротив коричневого пианино. Детские воспоминания переполняют его душу. Да, он возвращался к этому старому, дряхлому инструменту время от времени, но чтобы так... Чтобы дом ожил, чтобы юный мальчик внутри него не чувствовал одиночества, чтобы царила радостная суета? В последний раз он чувствовал подобное лет десять назад. –Здравствуй,-шепчет Юнги и грустно улыбается, проводя холодными пальцами по пыльным клавишам, оставляя на них светлые полосы. Сколько же знало то пианино! Как же долго оно выслушивало своего музыканта и покорно оставалось ждать следующей их встречи.-Мы столькое прошли вместе... Юнги сел на деревянную скамью, сухую и потрескавшуюся со временем, но всё ещё удобную. Пальцы коснулись белых клавиш, помнящих их форму, таких родных... Парень начал играть, отдавая себя всецело музыке, нежно и аккуратно прижимая пальцами клавиши. Он чувствовал. Не что-то конкретное: этому чувству нет, пожалуй, подходящего описания. Чувствовал. Мелодию, что он играл, Юнги любил больше всех остальных, сыгранных им когда-либо. Он слышал счастье, слышал лёгкую грусть и нотки отчаяния, а мелодия всё ещё была прекрасна, как и несколько лет назад, когда он только записал её. Мин видел перед глазами бабочек: розовых, голубых, фиолетовых–все они медленно порхали над его головой, по одной рассыпаясь, лишь пепел после себя оставляя. Мин видел дождь, стучащий по крышам Тэгу, асфальту с лужами, по его кедам и непокрытой голове. Мин видел горе. Мин видел горе, но был благодарен судьбе за него, за то, что он это горе чувствует. И он счастлив его чувствовать. А весёлая, на первый взгляд (и только), мелодия кружила вокруг Юнги, понимая все его чувства, и только она могла их понять: они–одно. Она, как пианино, стала для Юнги чем-то необъяснимо особенным, единственным и неповторимым, даже сам Мин Юнги не мог понять почему. Мин Юнги, в общем-то, мало что мог понять в своих чувствах. Однако сейчас он чувствовал. Играл и чувствовал. Не жалея сил, он нажимал клавиши, не останавливаясь ни секунды, и никогда бы не изменили его рвения даже тысячи маленьких иголок, торчащих из каждой клавиши. Юнги бы продолжил играть. Да, через боль, но боли этой ни за что не сравниться с тем, что он чувствовал и видел, она так мала, чтобы остановить. И Мин бы с радостью запачкал белые клавиши литрами собственной крови, но обязательно доиграл чудесную мелодию. –Спасибо тебе. Юнги закончил, по телу бежали мурашки. В его волосах заиграли лучи весеннего солнца, щеками он тоже их чувствовал, они даже слепили глаза. А ведь за окном, вообще-то, пасмурно. И не было никакого солнца. А Юнги его всё равно видел и чувствовал, в его душе будто что-то расцвело и, после горя и дождя, наступил новый день. Почему-то очень хотелось плакать, а ещё улыбаться тоже хотелось очень. –Юнги,-парень сел на скамью, почти вплотную к старшему,-ты играл? –Да,-он улыбнулся Чонгуку, повернув голову, и положил ладонь ему на макушку. Чон восторженно смотрел большими глазами, искренне радуясь чему-то. –Как называется эта песня? А ты её сам придумал? Чимин её слышал? А остальные? Знаешь, ты выглядишь счастливым! –Сам. Не давал ей названия, но пусть будет..."Ты нужен мне"? –"Ты нужен мне",-Чонгук нахмурился,-мне нравится! Юнги закрыл клап, медленно зашагал к двери, попутно поправляя взъерошенные волосы. Чонгук сидел неподвижно и вглядывался в старое коричневое пианино. –Пойдём, я закрою дверь. Чон обернулся, лицо его сияло от восторга. –Можно спросить тебя? –Конечно,-Юнги замялся от неожиданности,-спрашивай.. –Научишь меня? –Чему...? –Играть, конечно же!-Чонгук подскочил, Мин увидел его горящие глаза и сжатые в районе груди кулаки.-Если...тебе не трудно, хён. Юнги ничего не ответил, только одобрительно кивнул и попал в объятия Чонгука, аккуратно подбежавшего к нему. Он чувствовал восхищение Чона и знал, что младшему хочется подражать "хёну". А Мин Юнги хотелось плакать. И улыбаться хотелось очень.