С миром, которого нет

В их Доме почти никогда не бывает тихо. Всё здесь имеет значение, а значит имеет звук: поют отражения в зеркалах, жужжат, словно улей, переполненные великими замыслами комнаты, о многом говорят случайно брошенные улыбки и взгляды; гудят на разные мотивы стаи, резонируя между собой, передавая друг другу эхо секретов и тайн и отзываясь на любое вторжение подозрительным полушёпотом; каждая на вид бесполезная вещь несёт в себе отголоски великой истории, неизвестной порой даже самому обладателю, а новости вместо радио транслируют стены. И сам Дом, точно живой, денно и нощно отстукивает непрерывный ритм своего сердца-метронома. Это всё можно услышать, если дашь себе волю прислушаться. В тусклом сиянии лампы букв в книге почти не видно, но это единственный источник света, который не режет ему глаза. Он пытается сосредоточиться, но свет вдруг искрится, мигает, точно посылая кому-то своё приветствие, — он обрывает край страницы и тут же досадливо морщится. Иногда этих звуков бывает слишком много. Особенно по ночам, когда, не заглушённые бесконечной людской суетой, они атакуют голову, и Бакалавр спасается бегством, скрываясь в полутьме пустынных коридоров и до безобразия широких тупиков. Слишком уж яро он пытался научиться слушать — за это глас Дома пробрался в его черепную коробку и поселился там. А темнота… Ну, темнота молчит. Обволакивает его, как вакуум, топит и густеет вокруг, скрывает от лишнего присутствия и заполняет уши долгожданным безмолвием. Тьма — его друг и союзник, это Бакалавр понял давно. Только вот всё равно сделал глупость и оставил немного света: на почитать, отвлечься. И Гаруспик в этом свете мерцает, свет выхватывает его очертания и ласково ложится поверх, словно венец, знаменующий праведников; тьма приглушает звуки его шагов. Всё в этом Доме на его стороне; от него снова пахнет степью и топью сырых болот. Бакалавр головы не поднимает. Отрывается от чтения нехотя, только когда незваный гость (или, скорее, хозяин) сам подаёт голос (тот не звучит, не звенит и не звякает, а перекатывается по пространству, льётся, как золотистые солнечные лучи). — Не устал в темноте читать, магистр ты наш? Будешь так часто сбегать — зрение себе попортишь. Он скользит по громадной фигуре взглядом поверх страниц и снова опускается в книгу. — Советую уже определиться, Бакалавр я всё-таки или Магистр. «— Выглядишь, как академик-школяр... Бакалавром будешь, — провозгласил тогда тяжёлый утробный голос. — А чего не Магистром? — фыркнул Даниил. — Слишком гордо для Фазана. Хотя птица ты, конечно, важная, это я вижу». — Хочешь поговорить о кличках с человеком, которого за глаза зовут Потрошителем? — удивлённо поднимая брови, бросает его настырный собеседник. Бакалавр еле слышно цокает и откладывает книгу на столик под рукой. Ну что за напасть такая? — Когда я вернусь обратно в Наружность, мне не нужны будут никакие клички. Не притворяйся, что не знаешь моего имени. — Зря ты так, — со вздохом отвечает Гаруспик, усаживаясь с ним рядом. Их разделяет теперь только этот самый кофейный столик — между диваном и Бакалавровой коляской. — Дом ведь уже почти принял тебя. К чему имена? Лишь труха под языками. — Ты пришёл ко мне, чтобы травить эти глупости? Они переглядываются через тусклую лампочку. — Поговорить пришёл. Ты больше недели не спишь нормально, всё по коридорам мотаешь. Не надоело? — Мне незачем перед тобой оправдываться, — отрезает Бакалавр и снова устремляет взгляд в пустоту перед собой. Тени и правда залегли у него перед глазами, а состояние оставляло желать лучшего: он и сам чувствовал, что как будто бы даже постарел за такой короткий отрезок времени. Но виной тому определённо была не бессонница. — Я вожак: должен знать, куда под ночь уезжают колесить состайники. — Зачем возиться с бывшим Фазаном? Гаруспик издаёт какой-то странный звук: то ли сдавленный смех, то ли хмыканье. И продолжает, будто не слыша вопроса: — Да, с Фазанами ты обошёлся скверно. Зачем же было заставлять их бунтовать? Что за бессмысленная революция такая? Ох, первая группа. Прилежные ученики, отличники и умники, настоящие примеры для подражания: конечно, Бакалавра определили именно к ним. Известный, не по годам развитый лицеист, подающий большие надежды, поражён болезнью спинного мозга и навеки прикован к инвалидному креслу. Из-за скверного состояния не может продолжать свою научную деятельность и вынужден закончить обучение в интернате для больных детей. Конечно, в первую. Он, может, был и не против поначалу, но его быстро сковали правила Фазаньей стаи; сковало положение в здешнем социальном строю, множество рамок, запретов и границ. Границы хотелось расширить, расправить, так сказать, крылья и, лучше всего, разумеется, покинуть этот дурдом. Но место, где он оказался теперь, всё более чётко напоминает ему то, от чего он так старательно пытался сбежать. Управлять Фазанами оказалось довольно просто: те, словно мышки, шли за свистом волшебной флейты. О, воспитатели были в ярости! И Бессмертник — так прозвали неизменного директора этого интерната — самолично подписал бумаги о переводе, открыв Бакалавру путь в мир гораздо шире и загадочней, который ещё предстояло изучить и, да хоть бы от скуки, тоже перевернуть вверх дном. В восьмой это стало куда более труднодостижимой целью, но Бакалавр чувствовал, как его влияние корнями прорастает сквозь их разношёрстную стаю. Была, впрочем, ещё проблема: он не успел заметить, как стая пустила побеги и в него. Один как раз прямо сейчас сидит сбоку и настойчиво прожигает взглядом. — Находясь в заведомо проигрышной партии, стоит всего лишь поменять правила игры, — осторожно замечает Бакалавр, про себя уже жалея, что ввязался в этот разговор. У той игры, что ведут они с Гаруспиком, нет ни правил, ни даже названия, и каждый шаг в ней может обернуться провалом. Он пока ещё не знает, что сулит ему поражение или победа, но человек перед ним восхищает своей проницательной тактикой — почти в той же мере, в коей ужасает — и чем-то таким, что нельзя передать словами. От него бежать хочется ровно настолько, насколько тянет подобраться ближе. Гаруспик с подозрением суживает глаза и, словно ошеломлённый своей догадкой, снова их распахивает. От него веет полем и свободными ветрами, и Бакалавру кажется, что резкий порыв свежего воздуха на миг подхватывает прядь его волос. — Нет, я ошибся. Это ты почти уже принял Дом. — Ты опять несёшь чепу... — Знаю я, от чего ты так старательно прячешься, — не даёт договорить Гаруспик, — Ты от звуков бежишь. Ты почувствовал, как Он шепчет, и решил подслушать, а Он поманил тебя и забросил по другую сторону. На Изнанку забросил. Бакалавр замирает. Остро, чутко и опасливо, как замирают люди с дулом пистолета у затылка. — Вроде похоже на сон, а на деле как жизнь прошла, — продолжает тот. — Степи, широкий простор, нескончаемые рельсы. Сумрак, зной? У всех разное, но суть одна. Прыгунов заметить несложно: они.. словно взрослеют враз. Бакалавр прикрывает глаза. Сон, степи, прыгуны... Значит, вот, во что они верят? Подобные откровения здесь удаётся выцеживать лишь хитростью: обходить негласные правила, прибегать к обманам и манипуляциям. Не говорят о таком. Не принято. А он произносит это с непозволительной лёгкостью, но так весомо и значимо, понимая груз ответственности за каждое слово, что можно было бы сравнить его с атлантом, подпирающим горизонт своими плечами. У Бакалавра прихватывает голову — словно тиски сжимаются; он видит ночную степь с потрескивающим пламенем редких костров и пробирающим до костей ветром. Звуки захлёстывают его снова: злой шорох трав, чьё-то тяжёлое дыхание под ногами, и топот копыт с мычанием вдалеке. Вездесущий ритм сердца-маятника… А ещё дальше, за тем самым горизонтом, заброшенная железная дорога — рельсы, к которым, как ни приближайся, не достигнешь — и пустота на несколько миль окрест. Запах, дурманящий голову, делающий разум слабым, а ноги ватными… Ноги. Ещё были здоровые ноги. И он один, затерявшийся посреди бесконечного мрака и степных грязно-жёлтых трав. — Мои приступы. Они стали случаться чаще, — не открывая глаз, бросает он, — я слишком увлёкся. Всего-то хотел изучить, как работает ваша.. община. Конечно, здесь имеют место быть закоренелые обычаи и предрассудки… На миг я даже подумал, что это реально… Педункулярный галлюциноз вследствие травмы головного мозга — это диагноз, подаренный ему вместе с инвалидным креслом. Видения посещали его до сих пор: такие, где он — кукла на ниточках, марионетка, управляемая двумя детьми. Это — новое. Его сложнее отличить от правды, но Бакалавр всеми силами пытается к этому прийти. — Реально. Просто по другую сторону. Там.. тоже жизнь. Только не наша, иная. Гаруспик не способствует. — Понимаю, ты напуган. Я тоже испугался впервые — это случается. Но быки уйдут; и костры, и степь, и бесконечная железная дорога — они отодвинутся на задний план, Город к себе подпустит. Ты дойдёшь, если… ты же там себя ходячим видел, так? «— Не надо обращаться со мной как с калекой. Помощь мне не нужна. — Право твоё. Только ты не выёбывайся, что лучше нашего. Перестанешь задирать нос, считая нас всех за убогих, быстрее к себе привыкнешь. — ..И что это должно значить? Если ты намекаешь, что ограниченные возможности здоровья помешают мне заниматься научной деятельностью, как прежде, то ты крупно ошибаешься. И я докажу это всем, кто посмеет усомниться в моей компетентности. — Добро. Достойно держишься, гордо, будто не изменилось ничего. А в глазах одна ненависть». — Так. Конечно, так. Кто-кто, а ты дойдёшь. Обязательно. Вновь поднимая веки, Бакалавр на долю секунды видит обласканные небесным светилом колосья и небо столь голубое, что режет в глазах. — Это вряд ли. — Тогда я тебя доведу. Он готов поверить, что вожак восьмой на самом деле тоже галлюцинация. — Пожалуйста, скажи мне, что я спятил. Перечисли вещества, которые ты принимал, или другие свои диагнозы помимо СССУ*. — Беги-не беги, — Гаруспик вздыхает и поднимается с места, — всё одно. Ритм сердца своим неверием ты не остановишь. Тем более, если уж так ему понравился. Он поводит плечами, затёкшими от незримой ноши, и разворачивается, собираясь уходить. Мутное солнце настольной лампочки тянется за ним. На него вообще весь свет солнцем льётся. — Стой, — само-собой слетает с языка. Недовольно и жалко, подобно нищему, вцепившимуся в пальто прохожего крепкой хваткой. — Подожди. — Поздно уже. Дел непочатый край, а я тут с тобой воркую. Вопрос о том, какие такие дела могут быть у него ночью, Бакалавр проглатывает. Комментарий по поводу «воркования» тоже. — Я согласен. Отведи меня в эту свою.. Изнанку. Тот усмехается. — Я знал, что ты не трус, ойнон. — Ойнон? — Так говорят «в этой моей Изнанке». Удержать себя от закатывания глаз оказывается действительно трудно. Кажется, мир, в который он попал с переводом в восьмую, куда более обширный, чем он мог предполагать. — Завтра приходи сюда же. Когда погаснет свет, — заканчивает Гаруспик. Включает увесистого вида фонарь и наконец начинает двигаться по темноте коридора. Бакалавр колесит за ним: всё равно возвращаться в одном направлении. — Последний вопрос: зачем тебе это? Ты же не преследуешь цели свести меня с ума? Тот не сбавляет шагу. — Скажу честно: ты мне сразу не понравился. Только заявился — всё вверх дном тут переворотил, всех на уши поставил. Это я потом только понял, что ты не из злого умысла… Просто человек такой: меняешь мир вокруг, под себя его подстраиваешь. Он к такому не привык, вот и запротестовал сначала, на ту сторону забросил. Нельзя ведь повлиять на что-то так, чтобы оно, в свою очередь, не повлияло на тебя в ответ. Вот ты взбаламутил воду и теперь прячешься по коридорам. А это не дело. — …Нет, ты и вправду хочешь свести меня с ума. — Так ты придёшь? Бакалавр вздыхает: а куда ещё деваться? — Приду. Он готов поспорить, что видел промелькнувшую на лице Гаруспика тень (свет) улыбки. Больны, они все тяжело больны.