С миром, которого нет

...Темно. И тихо. Тёплый свет керосиновой лампы отражается в глазах пьянящим блеском; двоится-троится и передаётся по кругу, как огоньки прикуренных друг от друга сигарет — так много, что уже и не силишься отыскать тот самый первый взгляд-зажигалку. Кто выпустил пламя наружу, окутал жаром через стекло, укротив и заставив смиренно плясать в чужих очах? Гаруспик сидит совсем рядом и ласкает пальцами струны гитары. Он не играет — скорее подыгрывает: вспоминает песком осевшие в памяти мелодии, проходится по грифу, зажимая лады; тревожит застаревшие мозоли. Гитара… откуда она взялась? Это единственный вопрос, волнующий захмелевший разум Бакалавра. Он перекатывает его по языку в попытке распробовать на вкус, но не может вымолвить ни слова: у Ночи Сказок есть свойство награждать даром речи лишь повествующих, поэтому любопытство так и застывает у него на губах одурманенной полуулыбкой. Он решает оставить этот вопрос последней неразрешённой загадкой — неожиданно важной и значимой под гнётом плутливых противоречий, хитросплетений интриг, законов и тайн, выскакивающих из-под кроватей и украдкой хватающих за ноги. Погоня за правдой сыграла с ним злую шутку. Бакалавр и сейчас бы должен внемлить свежим преданиям, отдающим отголосками ещё не остывших от чужого вмешательства степей и болот, станции, встречающей путников на конце проржавевших рельс, кабака под странным названием “Разбитое сердце” на самой границе и причудливого Города, играющего своими красками, как временами года. Порой на их улицах царил величественный рубиново-алый, багряный, пурпурный и огненный, и Бакалавр видел, как шёл отовсюду свет, а небо горело только что родившимися созвездиями; иногда пространство пронзал золотой, янтарный, сиреневый и ласкающе-заристый цвет, и солнце пробуждало в земле новые всходы доселе невиданных созданий; следом по площадям пробирался густо-синий и серо-зеленый цвета — они одаряли Город тем человеческим, приземлённым и крепким, без чего не смогло бы прожить ни одно колёсико их великого многовекового механизма; а дополняли всё, подчёркивая и обрамляя мир в свободную бесконтурную рамку, малахитовый, серебристый, стеклянный и узорчато-мраморный цвета, и Бакалавр не мог оторвать взгляда от перекликающихся между собой красок. Цвет говорил, цвет летал и правил, цвет был в каждом из них, собранный внутри маленького-маленького города под бескрайним степным небосводом. Сложно такое рассказать. Сложно передать словами — вот он и молчит. И в чужеродное вникать тоже не хочет: зачем выведывать далёкие таинства Дома, когда он сам волен творить его историю? Зачем лишний раз впутывать себя в круговорот сомнительных мистерий, собирая на шкуру бесчисленные проклятия, если он уже стал частью чего-то большего? Зачем ему пусть даже миллион этих изнаночных сказок, когда рядом с ним — попробуй, дотянись ладонью — переплетается с реальностью волшебная степь? Бакалавр бы поведал о сказке, что происходит прямо перед ними, но не может отвести взгляда. Он никогда не слышал, чтобы так играли. Обрамляя в смысл каждый звук — сомневаясь до последнего, перед тем как с натугой выпустить новый, увесистый до скрипа струны, удар. Завораживая, не позволяя шелохнуться: только бы не пропустить, не прервать неосторожным выдохом то послание, что гремит в ушах на грани едва различимого полушёпота. Незамысловатая мелодия слагается под тяжёлый и короткий бой, обрывочный, как последние нити канатного троса, и душа, вздрагивая, сдаётся ей в добровольный плен — совершенно безропотно. И когда Гаруспик в очередной раз цепляет струну кончиком ногтя, а затем застывает словно в задумчивости — на пять каких-то жалких секунд, — Бакалавр чувствует себя наивной рыбёшкой, пойманной на крючок и проткнутой где-то в районе жабр: дыхание совсем спирает и что-то внутри натягивается, как тетива стрелкового лука в чужих огрубевших пальцах. Тишина вдруг становится заметной. Она заливает уши, образованная вокруг них множеством шепчущих голосов, она подвижна и обволакивает их душным колючим коконом — пока Гаруспик, поджав губы от сосредоточенности, не разбивает её вдребезги. Струна под его ладонями дрожит напряжённо и жалобно, и он отпускает её, прицелившись, попадая ровно между первым и вторым шейным позвонком. С этим тихим пронзительным дребезжанием Бакалавру кажется, что внутри него тоже что-то обрывается. А потом вибрирует и гудит в голове под длительное, едва заметное эхо, не затихающее даже тогда, когда на втором дыхании оживают соседние струны. Голову его пробитые насквозь позвонки держать больше не способны, поэтому Бакалавр, немного помедлив, повержено роняет её на чужое плечо. Ему снова что-то подливают — безвольно брошенная со стаканом рука вдруг тяжелеет, а в мыслях проносится отрешённое: “нужно, всё-таки, узнать, из чего состоят фирменные Гаруспиковы настои (ужели правда из трав?..) и чем они отличаются от тех, что гонят в своём кабаке (он всё время путает, в каком из двух? или тот всё же существует одновременно в обоих пространствах?) разностайные братья: Архитектор и Каллиграф, Пёс и Птица”. После в голове уже ничего не остаётся. Он отмечает, как неспеша разбредаются стайные потоки, кое-где включается свет и в спину начинает дуть (видно, открыли окно), но ему не холодно: маслянистые отсветы невидимой лампы всё ещё пляшут в глазах чуть выше и до сих пор греет любезно подставленное плечо. Бакалавр не знает, сколько времени они сидят на расстеленном замызганном одеяле, но отчётливо помнит момент, когда Гаруспик, так же как и он за всю ночь не проронивший ни слова, начинает петь. (Бакалавр повержен, он выпускает оружие из рук и сдаётся без боя — кости кладёт к ногам). ..Эти низкие, мелодичные завывания похожи на сонный и ласковый рёв быков: Бакалавр не может разобрать языка этой чарующей колыбельной, но ему впервые не нужно цепляться за нить повествования, чтобы узнавать его смысл. Он ясно видит перед собой широкие поля качающихся в танце соцветий; вековые валуны-атланты, вросшие в землю и распростёртые оттуда к самому небоскату; напоследок, исцелованные жаром рельсы, по которым можно в конце-концов встретиться и дойти до чудесного Города на окраине обоих миров. А затем Бакалавр улавливает ритм сердца — там, в степи, одновременно далёкий и близкий, который легче почувствовать, чем услышать, и он готов поклясться, что смог бы, будь у него силы на то, чтобы поднести к широкой груди руку. Впрочем, ему не нужно мерить чужой пульс, чтобы различить, с какой скоростью бьётся о рёбра эта сердечная мышца: достаточно всего лишь прислушаться к своей. Сейчас ему снова кажется, будто они одно целое — совершенно разное, абсолютно несовместимое. И непонятно, то его щёки касается тёплый осенний ветер, утопивший степь в мягких перезвонах колокольчиков, или всё-таки чуткие тяжёлые ладони, и, что самое главное — как провести между ними разницу? Убаюканный, он проваливается в долгожданный спокойный сон. Эта первая Ночь Сказок Бакалавра. Он не запоминает ни одной истории.