Cyclone

      Вэй Усянь перестал работать.       Вэй Усянь в бешенстве.       Лежа на животе на кушетке в одной из многочисленных гостевых комнат Башень Кои — с наполовину распущенным хвостиком и синяком под глазом — Вэй Усянь создавал довольно жалкую картину. Не остаётся ничего, кроме как посочувствовать самому себе: один, запертый, без единого развлечения, пока его родня куда‑то уехала, и остаётся лишь ждать начала охоты. Ему скучно.       Ну, по крайней мере, Цзинь Цзысюаню еще хуже.       Кто сказал ему, что можно оскорблять собаку мадам Юй перед самой Фиолетовой Паучихой? Госпожа Юй может ненавидеть его, но ненавидеть его — её право. Хорошо, что этот юноша не стал таким, как Цзяо-цзяо.       Вэй Усянь фыркнул.       Ему все еще очень скучно. Он попытался помедитировать, чтобы скоротать время, но успокаивается лишь на минуту, прежде чем вновь начинает метаться.       Неясно почему — возможно, из‑за того, что Цзинь Цзысюань сейчас рядом с его сестрой, а госпожа Цзинь всё ещё пытается «залатать» сорвавшуюся помолвку. (Шёпот в голове становятся всё громче, словно они тонут в его ненависти и отвращении.)       Не то чтобы Вэй Усянь позволил бы этому случиться. Нет он не может. Цзинь Цзысюань довел шицзе до слез из-за какого-то глупого недопонимания насчет супа и того, кто на самом деле его приготовил (Вэй Усянь усмехнулся, мол, кто угодно, кроме его шицзе, может приготовить что-то настолько хорошее — подождите, наверное, Лань Чжань может…). Сломанный нос — маленькая цена. Он должен быть благодарен, что это всего лишь кулак Вэй Усяня, а не Цзян Чэна или мадам Юй.       Вэй Усянь не мог не хихикнуть, когда вспомнил выражение крайнего ужаса на лице мадам Юй, когда она застала свою дочь плачущей — Цзинь Цзысюаня со сломанным и кровоточащим носом, Цзян Чэна, который выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание от гнева, и Вэй Усяня, которого схватил один из его ши-гу, вместе с другими адептами Цзинь и Цзян, включая ту, которая притворилась, что это она приготовила суп, который его шицзе тайно отправила Цзинь Цзысюаню. Кто не вздрогнул, когда мадам Юй за кричала от гнева? Госпожа Юй не могла поверить своим глазам.       И он тоже не может поверить в эту историю.       На этот раз ее полный отвращения и презрения взгляд был адресован не Вэй Усяню. На этот раз на Вэй Усяня посмотрели с гордостью и признанием. И впервые Вэй Усянь осознал, что то же самое с похвалой Цзян-шушу, признание госпожи Юй — это то, к чему он всегда стремился.       Он не может не вспомнить ту гордость, которую он испытал в тот раз, когда мадам Юй кивнула и лаконично поблагодарила его за то, что он заступился за ее дочь.              Он не может сдержать смех, когда вспоминает, как Цзинь Цзысюань съеживается под взглядом мадам Юй. Не может не чувствовать тайного удовлетворения от того, что помолвка наконец расторгнута. Его сестра заслуживает лучшего, самого лучшего мужчины. Предпочтительно, кого-то вроде Сичэнь-гэ.       Но Вэй Усянь тоже не мог не чувствовать себя очень грустным и виноватым, потому что Шицзе грустит и чувствует боль. Он забрал её у человека, которого она любила. Хотя он не понимает, как его шицзэ может любить такого высокомерного и гордого, как Цзинь Цзысюань. Любить и влюбляться — это такая загадка для Вэй Усяня. А его шицзэ всё ещё грустит, потому что что-то в ней выбрало Цзинь Цзысюаня.       Ах, дерьмо. Теперь ему снова плохо.       Черт возьми.       Вэй Усянь катался по кровати, молча закатывая истерику.

***

      Цинхэн-цзюнь с удовольствием пьет чай.       Такой спокойный день, когда он знает, что Цзинь Гуаншань слишком занят, чтобы строить заговоры с целью занять освободившуюся должность Главного Небожителя после Вэнь Жоханя (не то чтобы он сам хотел эту должность — Цинхэн-цзюнь с радостью покинул бы смертный мир и сосредоточился на том, чтобы тиранить брата и сыновей, если бы Старейшины позволили) — это редкость, и он решил побаловать себя.       Он с довольным вздохом отставил чашку и огляделся. Он сидит на открытой площадке перед домом своей покойной жены. Осеннее небо — ярко-синее с лёгкими облаками. Поют птицы, и хотя генцианы уже отцвели, другие осенние цветы — красные камелии и маленькие полевые травки — добавляют красок среди красных листьев. Всё это на фоне чистого неба — прекрасно. Его покойной супруге это бы понравилось.       Он чуть приуныл, снова налил себе чаю. Сколько лет прошло с тех пор, как он видел свою жену? С рождения Ванцзи…? Он даже не вышел из уединения на её похороны.       Прошло много лет, и ему стыдно признаться, что он уже забыл лицо той, кого когда-то любил больше всего на свете. Забыл её улыбку, которую видел за годы до её смерти. Забыл звук её голоса, который когда-то заставлял его забыть о трёх тысячах правил — теперь уже четырёх тысячах девятнадцати, прекрасное достижение молодого Усяня.       Мысль о молодом человеке и его способности умножить правила клана Лань за год отвлекла Цинхэн-цзюня от мрачных размышлений. Он с грустью вздохнул и сделал ещё глоток чая. Ему действительно следует быть благодарным молодому Усяню за то, что ещё не слишком поздно протянуть руку своим детям. Ванцзи всё ещё немного отстранён (но он всегда был таким, даже с кормилицей, с грустью подумал Цинхэн-цзюнь), но Сичэнь открыл ему сердце легко.       Если бы он не выбрался из своей скорби, забыв, что он — Лидер Ордена, отец, а не просто одинокий вдовец… хотя, быть вдовцом. Хотя иначе бы он погиб в день нападения Вэней на Облачные Глубины. И тогда что? Всё бы потерял. Такая смерть — эгоистична. Глупа.       Оставить диди с бременем — эгоистично. Оставить детей — жестоко.       — Любовь моя, — шепчет он ветру. — Я сожалею.       Он все еще скорбит. Он будет оплакивать. Но он больше не чувствовал сокрушительной печали. Это была боль, от которой он никогда не сможет по-настоящему избавиться, но это боль, с которой он может жить.       Сегодня хороший день. Ланьлин не настолько далеко, чтобы погода отличалась. Он хотел бы, чтобы его дети могли насладиться охотой и швырнуть что-нибудь в лицо Цзинь Гуаншаню.       Тем временем тот останется там, будет пить чай, приготовленный его невесткой, и успокаивать тьму, которая все еще остается за этими закрытыми дверями.

***

      Дверь, казалось бы, заколоченная снаружи, вдруг издала звук, когда распахнулась. Вэй Усянь так и не подвигнулся с места — лежал на животе, лицом в твёрдую подушку. Возможно, это вернулся Цзян Чэн, чтобы насладиться зрелищем его жалкого состояния, или Цзян Яньли, готовая утешить его. Любой из них годился — он и сам не знал, хотел ли жаловаться, но едва успел подумать об этом, как раздался знакомый голос:       — Вэй Ин.       Мгновенно, словно под напряжением, он сел, уставившись широко раскрытыми глазами на фигуру у захлопнувшейся двери. Невольно уголки его губ расплылись в улыбке — шёпоты в голове стихли, а в груди запульсировало тепло. Радость… он скучал по этому чувству. Скучал по своему маленькому божеству.       — Лань Чжань! — воскликнул он и ринулся к ребёнку, тот стоял уверенно, но Усянь всегда ловил его, и каждый раз, когда они встречались, малыш казался чуть выше. — Лань Чжань!       С безмятежным терпением Лань Чжань позволил Вэй Усяню прижаться к нему и обнять его за талию.       — Вэй Ин, — тихо ответил он голосом, как мёд, сладким и тёплым, и на этом слова у него прервались.

***

      Цзинь Гуанъяо нашел двух пропавших наследников секты Цзян и Лань в одной из комнат.       Сначала его мысли крутились вокруг «что они трахаются, не говори мне, что они трахаются» после его почти жизненного опыта с двумя пропавшими людьми, найденными в темной изолированной комнате. Но то, что он обнаружил, еще более удивительно. Ну, в некотором роде.       Лань Сичэнь рыдает, отказываясь от своего безмятежного и нежного образа нетронутого нефрита Лань. Цзян Ваньинь, с другой стороны, выглядит так, будто мир вокруг него рухнул и сгорел. Они держат друг друга за руки, словно ища поддержки.       Какого хрена? Цзинь Гуанъяо не сказал, потому что у него больше самообладания, чем у Цзинь Цзысюаня и Цзинь Цзысюня вместе взятых.       — Что случилось? — вот что он сказал с привычной мягкой улыбкой — только для того, чтобы Цзян Чэн посмотрел на него сверху вниз.       — Разве не видно, что у нас нервный срыв? — рявкнул Цзян Чэн, голос звучал точь-в-точь как у его старшего брата — от неожиданности Цзинь Гуанъяо чуть поморщился. — Чего тебе нужно?       Улыбка Цзинь Гуанъяо слегка замерла, но он не позволил себе выдать раздражение.       — Юные господа, — поклонился он. — Скоро начнётся охота, и ваша семья уже вас ищет. Прошу вас отправиться в главный зал.

***

      Лань Ванцзи позволил госпоже Юй и Деве Цзян возиться с ним. Он позволил им заплести свои длинные волосы, чтобы те не развевались на ветру, а конец косы был перевязан пурпурной лентой. Он позволил им добавить аксессуары к своей одежде и волосам.       Он терпит, но позволяет им это делать, потому что любит их.       — Юй-Фу… тетушка Юй, — сказал Лань Ванцзи, обращаясь к женщине, когда она посмотрела на него сверху вниз. Дева Цзян наклонила голову, чтобы скрыть улыбку, и привязала серебряный колокольчик к поясу на талии Лань Ванцзи.       — Да, А-Чжань? Госпожа Юй ответила, по-видимому, удовлетворенная.       — Можете заставить Вэй Ина замолчать?       Вэй Ин, который смеялся в своем углу над страданиями Лань Ванцзи, внезапно остановился, чтобы обиженный взгляд на Лань Ванцзи. Лань Ванцзи ответил тихим вызовом в глазах: попробуй только сказать что‑нибудь ещё. Вокруг не было ни одного, кто бы заступился за Вэй Иня — старейшины и вельможи ушли на смотровые площадки у подножия горы Феникса, где должна была начаться охота. Даже служанка Цзян посмотрела на Вэй Иня с лёгким упрёком.       — Ладно, — фыркнул Вэй Ин, скрестив руки на груди, словно обиженный ребёнок.       И в этой детской обиде была своя прелесть.

***

      В тот же день после полудня Лань Ванцзи поймал среди цветочного шквала три букета, брошенных в его сторону: один — служанкой Цзян, второй — госпожой Юй, третий — от… Вэй Ина.       Он бережно вложил цветы в лацкан своего одеяния, когда толпа приветствовала выход старшего брата на арену. Уголки губ Лань Ванцзи дрогнули в нежной улыбке, и он погладил подарок от старшего брата, который Лань Ванцзи хранил, хотя редко использовал: Бичэнь, двойной меч Шоюэ, проверенный спутник и оружие во время короткого периода обладания.       Он тихо обсуждал со своим старшим «стратегию» сегодняшней охоты — скорее для красоты, нежели для настоящего ночного выезда. И действительно, Цзинь Цзысюань показал класс, точно попадя в яблочко. Лань Ванцзи вежливо кивнул хвастливому юнцу, чей взгляд уже устремился к одной из высоких смотровых площадок. Он подумал, вероятно, мог тот бы показать ещё лучший результат, но промолчал: чрезмерная гордость противоречит правилам, а негативные мысли — даже о том, кто заставил Деву Цзян плакать — также недопустимы.       Лань Ванцзи был в хорошем настроении. До тех пор, пока один из двоюродных братьев Цзинь Цзысюаня не начал хвастаться (вопреки правилам) и бросать вызов Вэй Ину (все еще вопреки правилам), упрекая его тем, что он родился сыном слуги. Снаружи Лань Ванцзи прохладен, как дуновение ветерка, но внутри он представляет собой кипящую магму — его палец дернулся на луке, который он держит… Ведь многие забывали, что Вэй Ин — отличный лучник, победивший в куда более сложном турнире, а сам Лань Ванцзи когда‑то занял четвёртое место в том же состязании, хотя и не досидел до конца — много лет назад, когда единственной заботой было то, что Вэй Ин не приехал, хотя обещал.       Он может показать Цзинь Цзысюню, что его двоюродный брат не самый лучший — не нужно пачкать руки Вэй Ина…       Тьма внутри него скручивается. Они ненавидя Цзинь. В нем промелькнула мысль…       В золотых глазах на мгновение вспыхнул красный цвет.       Но Вэй Ин рассмеялся, и темные мысли улетели, рассеявшись, как семена одуванчика, развеянные осенним ветром. Только чтобы смениться смущением и огорчением, когда Вэй Ин весело сказал, словно не понимая глубокого смысла его просьбы:       — Лань Чжань, одолжи мне свою налобную ленту!       В сердце Лань Ванцзи глубокий стыд. Стыд и что-то темное. Что-то, что заставит его сказать «нет», хотя…       Хотя что?       Саньгэ выглядит так, будто хочет задушить своего шисюна до смерти. Да-гэ… лучше бы он ругал старшего Не за то, что он не слышал, что сказал Вэй Ин.       Лань Ванцзи наклонил голову, надеясь, несмотря ни на что, что его уши не пылают красным.       Смех Вэй Ина звучал отчетливо, когда он бил по целям один за другим, его глаза были спрятаны за черной как смоль лентой. Его смех эхом отозвался в груди Лань Ванцзи. Он стучал, и Лань Ванцзи не мог не схватиться за одежду, чтобы убедиться, что его сердце не решило выпрыгнуть.

***

      Хотя он хотел сказать да.

***

      Цзинь Цзысюань испытывает глубокое сожаление.       Ему не следовало слушаться отца. Следовало быть более послушным сыном для матери. Следовало проявить больше смелости и не быть таким слепым.       Но, как говорят:       «Человек не ценит то, что у него есть, пока не потеряет это».       Теперь он потерял, и впервые понял, насколько был счастлив и благословлён.       И вместе с отчаянием пришло раскаяние: он заслужил этот удар, и готов принять его еще много раз.       Мать говорила ему, что он глуп и недостоин. Мать разочарована в нём, в гордой тени отца.       Но… но он страшно хочет извиниться перед Девой Цзян и исправить всё. Он знает, что вёл себя как придурок, знает, что был ужасно глуп.       Хвастовство перед ней на церемонии открытия не привело ни к чему, кроме того, что Вэй Усянь превзошел его (Цзинь Цзысюня!). Впечатлить ее своим охотничьим трофеем почти невозможно — он не глуп, он знает, что Вэй Усянь обидится и сделает все, чтобы стать лучшим. Он… он должен сделать это, пока его мать сплетничает с мадам Юй.       (Он до сих пор не может забыть гнев в глазах мадам Юй и знает, что должен извиниться и предложить свое золотое ядро ​​для прощения.)

***

      С резкой нотой Чэньцин острым клинком Вэй Усянь направил в землю половину туш и монстров. С подавленным смешком он лёг на поваленный ствол дерева, решив вздремнуть. Теперь у Цзиней не осталось добычи.       О, он не беспокоится о побратимах своего шиди. Они сделают хорошее дело и сотрут другую половину добычи. Действительно, его шиди превзошел самого себя в связи. Теперь уже никто не осмелился ехидничать и пытался говорить за спиной госпожи Юй о том, насколько ее родной сын хуже по сравнению с приемным. Вэй Усянь может быть превосходным в плане развития, но способность объединять? Ха, у него есть только способность сеять хаос.       Хм. Погода действительно хорошая. С повязкой, закрывающей его глаза, и теплым солнечным светом… это делает его очень сонным. Такой сонный — голос в его голове тоже не подавал признаков жизни после встречи с Лань Чжанем.       Хорошее время, чтобы вздремнуть. А Вэй Ин всего лишь смертный человек. Итак, он должен вздремнуть.       Итак, он прилег. До тех пор, пока он не услышал шорох не так далеко. Кто?       — Зачем стоять и молчать? — насмешливо произнёс он. — Ты, случайно, не друг того самого Цзинь‑как‑его‑там? Или охотник? Извини, здесь зверя не найти.       Он может сказать, что человек подходит ближе, его шаг легкий и изящный… элегантный и размеренный. А потом они остановились недалеко от него, но Вэй Усянь, как ни странно, не чувствовал угрозы. Он только ухмыльнулся, когда человек подошел ближе, открывая рот, чтобы сказать что-то насмешливое и грубое…       Но вместо слов — губы на его губах. Тонкая рука сжала его запястье, удерживая неподвижно, а затем девица — строгая и решительная — так же быстро исчезла, как появилась.       Вэй Усянь остался один, стоя с открытым ртом.

***

      Цзинь Цзысюань издал громкий вздох, громко жалуясь дяде на то, что он не может найти добычу. Губы Цзян Фэнмяня изогнулись в улыбке, когда он и его жена весело посмотрели друг на друга. А-Сянь, ах, А-Сянь…       Цзян Фэнмянь и госпожа Юй переглянулись сквозь улыбки: сколько ещё капризов от этих мужчин, готовых жаловаться из‑за малейшей помехи! Они же хотят стать лидерами совершенствования?       Даже ее бездельник отец Цянбэй лучше управляет своим кланом. Маленькие дети ордена Лань, в конце концов, тоже превосходны, и А-Чжань является ярким примером. О, ей нужно составить список и снова начать отправлять своих учеников в Облачные Глубины. Лань Цижэнь приведёт их в форму, чего Цзян Фэнмянь никогда не умел делать.       Госпожа Цзинь встала с места, излучая одновременно гнев и смущение. Она оттолкнула мужа и, грозно выкрикнула в адрес Цзинь Гуанъяо, велев ему разобраться с проблемой. Ибо когда безвольный глава клана глупее своих вассалов…       Юй Цзыюань и Цзян Фэнмянь печально покачали головой. Старейшина Лань просто потягивал свой чай, как будто ничего не происходит. Цзинь Цзысюань все еще кричит и ноет.       Никто из них не видел, чтобы Цзинь Цзысюань попросил Цзян Яньли уйти вместе.

***

      Когда Вэй Усянь, наконец, очнулся от ступора (с возвращением, мозг, тебе понравился отпуск? — спросил он себя), он поспешно сорвал повязку с глаз и попытался выследить девушку. Серьезно, вежливо ли целоваться и бежать? Это первый поцелуй Вэй Усяня! Сохраненный на случай, если кто-то повзрослеет.       — Лань Чжань?! — Вэй Усянь издал визг, когда отбежал достаточно далеко, чтобы найти — не девушку, съёжившуюся от стыда, — а Лань Чжаня, высвобождающего полный гнев жест. Сбивая деревья, пока они не сломались.       Это было движение, которое больше было похоже на Цзян Чэна и Не-дагэ, а не о обычном спокойном самообладании Ланя. Во-первых, Лань Чжань определенно проводил слишком много времени с двумя самыми эмоциональными людьми. Во-вторых, вау, тот, кто когда-либо так злил Лань Чжаня, должно быть, сегодня встретил своего создателя.       Потому что Лань Чжань злится. Он настолько зол, что еще не заметил взгляда Вэй Усяня. Лань Чжань, молодой и стройный и маленький Лань Чжань бьет деревья голыми руками, не заботясь ни о чем и ни о чем.       Вэй Усянь знал Лань Чжаня с тех пор, как он был всего лишь маленькой булочкой, достаточно маленькой, чтобы Вэй Усянь мог взять его на руки или позволить Лань Чжаню сесть себе на плечо. Он знает Лань Чжаня с тех пор, как тот был ребенком с холодным взглядом, который ждал, пока его мама откроет навсегда запертую дверь.       И за эти долгие годы он ни разу не видел, чтобы Лань Чжань — Лань Ванцзи, Ханьгуан-Цзюнь — терял самообладание настолько, что не думал об окружении. До тех пор, пока его обычно аккуратные волосы — необычайно аккуратные сегодня, благодаря Шицзе и мадам Юй — не выглядят так, как будто они были безжалостно запутаными. Даже когда он плакал на руках своего брата много лет назад, когда боль потери матери была еще свежа. Даже когда Вэнь Чао держал грязными руками маленького ребенка. Даже когда его захлестывает энергия обиды.       Лань Чжань всегда собран. И Вэй Усянь испугался, увидев Лань Чжаня в таком состоянии. Злой и неистовый, но почему-то очень знакомый. (- …Траур. В одиночестве. Запрещено выражать чрезмерные эмоции, — медленно, слово за словом, сказал маленький мальчик — золотые глаза сияют от досады. — Не холодно. Наказание за — чрезмерную скорбь.)       — Он наказывает себя, — с ужасом подумал Вэй Усянь.       — Лань Чжань! — крикнул он снова, в бешенстве — и наконец.       Наконец.       Наконец Лань Чжань поворачивается и смотрит на него. Золотые глаза широко распахнуты и такие… такие яркие.       И Вэй Усянь улыбнулся, так же, как он улыбнулся пятилетнему маленькому божеству в своей памяти.       — Лань Чжань.

***

      Цзинь Гуанъяо предположил, что ему повезло, что он встретил сочувствующего среди трех побратимов. Лань Сичэнь, который слушает и сочувствует, когда Цзинь Гуанъяо объясняет, что происходит. Цзини знают, что глава клана Не и Цзян Ваньинь даже не попытаются разобраться в проблеме.       Цзинь Гуанъяо помнил, что Лань Сичэнь, наверное, самый добрый человек, которого он когда-либо встречал. Наследник Лань, хотя и немного балует своего младшего брата, всегда справедлив и мягок. Он один из очень немногих людей, которые никогда не смотрят на Цзинь Гуанъяо свысока из-за неблагоприятных обстоятельств его рождения. Он один из тех, кто искренне поздравляет и благодарит его за убийство Вэнь Жоханя.       Именно Лань Сичэнь рассказал о недоразумении и объяснил, что Цзинь Гуанъяо лишь исполнял роль шпиона Вэней, когда Вэнь Цин оказалась без помощи.       (Лань Сичэнь не знал и никогда не узнает, как он убивал учеников Цзинь за оскорбление его, за оскорбление его матери. Единственное, о чем он никогда не жалеет. Но также сожалеет, потому что Не Минцзюэ просто обязан был это увидеть.)       — Я поговорю с Да-гэ и А-Чэном, — наконец сказал Лань Сичэнь. — Ванцзи поговорит с Усянем. Мне жаль, что мы вынуждены беспокоить вас таким образом.       — А, все в порядке, Цзэу-цзюнь, — ответил Цзинь Гуанъяо с приятной улыбкой на лице.       — Ерунда, ерунда, одному, должно быть, тяжело, — качает головой Лань Сичэнь, искренне недоумевая.       Естественно, как будто в его голове не крутились тысячи мыслей, проклиная всех, кто переложил на него грязную работу, Цзинь Гуанъяо тоже качает головой. — Ничего, я привык всё это один.       В глазах Лань Сичэня появилось еще одно сочувствие, когда он поверил Цзинь Гуанъяо на слово. — … Это должно быть тяжело.       — Ничего. — Он ярко улыбнулся. — Для меня главное — быть принятым в этой семье и исполнить последнюю волю матери.

***

             — …Последнее желание матери… — прошептал Лань Сичэнь осеннему ветру — его черные волосы и белые ленты развеваются вокруг него.