Cyclone

      Лань Сичэнь считает, что Ванцзи нужно больше времени. Или всё-таки нет?       Вэй Усянь и Лань Ванцзи прячутся под кустом.       Лань Ванцзи не понимал, как оказался здесь вместе с Вэй Усянем. Он лишь знал, что сейчас они шпионят (Подглядывают! — возмущённый голос его дяди эхом раздавался у него в голове) за Цзинь Цзысюанем, который без умолку говорил с Цзян Яньли. Та выглядела лишь вежливо заинтересованной и улыбалась скорее из приличия. Рядом с ним Вэй Усянь кипел от ярости и бормотал одно проклятие за другим.       Одно особенно привлекло внимание Лань Ванцзи — изобретательное использование ворон и их… помёта.       Возможно, Вэй Усянь слишком много времени провёл с Лань Сичэнем.       Лань Ванцзи всё ещё не забыл того… того, что он сделал. Это по-прежнему терзало его. Сердце билось слишком быстро — совсем как у его кролика, когда тот пугается. Особенно сейчас, когда рука Вэй Усяня обвивала его плечо, а лицо старшего было всего в одном дыхании от его собственного, пока они сидели на корточках рядом.       Лань Ванцзи глубоко сожалел о своём поступке. Должно быть, это небесное наказание. Жаль только, что они не слышат, о чём говорят Цзян Яньли и Цзинь Цзысюань. Если бы слышали, возможно, это отвлекло бы Вэй Усяня достаточно, чтобы тот отпустил Лань Ванцзи и ринулся убивать наследника клана Цзинь. И когда придёт время, Лань Ванцзи засвидетельствует в его пользу.       (Возмущённый голос Лань Цижэня звучал в его голове, обвиняя Вэй Усяня в том, что тот портит его драгоценного племянника.)       К несчастью — или, к счастью для Цзинь Цзысюаня — Вэй Усянь слишком любил свою старшую сестру, чтобы безрассудно устроить скандал.       Как раз в тот момент, когда Лань Ванцзи уже смирился со своей судьбой (умереть от сердечной недостаточности в такой ситуации — не худший исход), Цзинь Цзысюань, похоже, сказал одно лишнее слово. Цзян Яньли выглядела задетой и искренне оскорблённой; она коротко поклонилась ему — это было сожаление на его лице? — и развернулась, чтобы уйти. Лань Ванцзи нахмурился, ему не понравилось выражение на лице Цзян Яньли. Неприятное чувство в груди было настолько сильным, что он даже не обратил внимания на то, как рука Вэй Усяня на его плече сжалась крепче.

Скользит

Тьма

Сворачивается

***

      Тьма — его союзник. С тех пор как он бросил вызов Могильным курганам в отчаянной попытке спасти своё маленькое божество, энергия обиды стала для него всего лишь ещё одной силой, которой можно управлять. Поднять армию мертвецов, создать инструмент тёмного искусства, уничтожить клан несколькими мелодиями… он способен на всё это.       Он Великий Мастер Демонического Совершенствования.

Никто из тех, кто шагнет в Курган, не возвращается живым.

Вэй Усянь сделал невозможное и снял проклятие.

      С тех пор, как он впервые увидел СюаньУ, он понял: энергия обиды — это нечто знакомое ему с самого рождения. Она клубилась вокруг его матери тёмным туманом, медленно поглощая её. А после Вэнь Чао эта энергия стала частью его самого — рождённой им. Месяцы, проведённые на Могильных курганах, лишь укрепили её власть над ним.       Он — драгоценный Лань-эр гунцзы.

***

      Что бы это ни было — оно быстро.       Что бы это ни было, оно большое.       Что бы это ни было — оно опасно.       И что бы это ни было — Вэй Усянь и Лань Ванцзи разбираются лучше всех.

***

      Они движутся синхронно. Вэй Усянь бросает Суйбянь перед своей шицзе и бросается к ней — тёмные завитки энергии обиды окутывают их подобием полусферического духовного барьера, каким пользуются в Пристани Лотоса. Лань Ванцзи не бежит — он лишь стоит изящно, уже натянув тетиву. И прежде чем Цзинь Цзысюань успевает обернуться, стрела уже выпущена.       С шипением Змей падает на землю. Стрела, наполненная духовной силой, вонзается ему прямо в глаз.       И внезапно всё превращается в хаос — толпа окружает их, а впереди стоит Цзинь Цзысюнь.

***

      Лань Ванцзи чувствует, как в висках пульсирует боль — одно обвинение за другим обрушивается на Вэй Усяня. Глупость. Нелепость. Даже ребёнок вроде Лань Ванцзи понимает, что всё это рождено завистью и ревностью.       (Потому что он ребёнок — потому что ему ничего не недостаёт и он не знает ни зависти, ни ревности — потому что он Ванцзи… свободный от мирской суеты… он безошибочно распознаёт, что рождается из ревности. Что рождается из зависти. Другие могут не видеть — их собственные сердца затуманены теми же чувствами. Но Лань Ванцзи — всего лишь ребёнок. А глаза ребёнка видят больше, чем способен увидеть взрослый.)       Вокруг него клубятся тёмные эмоции. И тёмные эмоции исходят от Вэй Усяня. Такие сильные, такие резкие — они задевают нечто скрытое и спящее внутри него. Глубокую, прогнившую обиду, чьё семя он всё ещё не осознаёт (он знает, что это Вэнь Чао — но взращивать обиду запрещено… почему же он чувствует её? Он не помнит…). Она тянется наружу, откликаясь на чувства Вэй Усяня.       Вэй Усянь вот-вот сорвётся.       Но прежде чем юноша в тёмных одеждах успевает действовать, Цзян Яньли встаёт перед своим шиди.       — А-Сянь — мой шиди, — твёрдо произносит она. — Оскорблять его воспитание — значит оскорблять учение клана Цзян.       Лань Ванцзи тянется и касается руки Вэй Усяня — тот, не отрывая взгляда от своей шицзе, переплетает их пальцы. Лань Ванцзи не возражает; его глаза тоже прикованы к Цзян Яньли. Они держатся за руки, наблюдая, как их любимая старшая сестра ставит Цзинь Цзысюня на место — даже эффективнее, чем мадам Юй.       Буря в их сердцах всё ещё бушует — у Вэй Усяня она порывистая, как ветер и паруса; у Лань Ванцзи — холодная, как иней и дождь. Но они заземляют друг друга… голос Цзян Яньли сковывает эмоции Вэй Усяня, и это, в свою очередь, успокаивает Лань Ванцзи.       Лань Ванцзи…       Серебряный колокольчик на его поясе тихо звенит.

***

      — Госпожа Цзян! Это не матушка! Это я!

***

      Лань Ванцзи позволил старшему брату развязать его налобную ленту, а затем бережно и осторожно распустить волосы, освобождая их из причёски в стиле Пристани Лотоса, заплетённой служанками клана Цзян. Младший Лань сидел на полу, старший — на постели; оба уже в ночных одеждах, готовясь ко сну. Лань Сичэнь с мягкой улыбкой взял гребень и начал расправлять слегка вьющиеся пряди Лань Ванцзи — так же, как делал это раньше. Привычка, по которой он скучал в последние годы по причинам, неподвластным ему самому.       — Сюнчжан, — тихо позвал Лань Ванцзи, перебирая пальцами серебряный колокольчик с выгравированным девятилепестковым лотосом у себя на коленях.       — Мн?       Золотистые глаза смотрели прямо перед собой — на их тени, дрожащие на стене. Свечи мерцали. Пальцы старшего брата в его волосах успокаивали.       И всё же Лань Ванцзи не мог облечь свои мысли в слова.       Было многое, чего он не понимал в поступках Лань Сичэня. В этом мире существовало множество вещей, которые ставили его в тупик, но были совершенно ясны для старшего брата. В этом мире не было никого удивительнее, чем сюнчжан.       Лань Ванцзи хотел спросить. Лань Ванцзи хотел получить ответ.       Почему исчезла матушка? Что за тьма в её комнате теперь живёт в его собственном сердце? Что скрывал СюаньУ? Почему его сердце так бьётся ради Вэй Усяня? Что сделал с ним Вэнь Чао? Почему люди ненавидят Вэй Усяня так же сильно, как любят Лань Ванцзи? Сюнчжан… стоит ли того любовь к Ванцзи?       Но Лань Ванцзи не знал, как выразить свои мысли. И, возможно, не хотел знать ответ. Поэтому он молчал — а Лань Сичэнь никогда не принуждал его говорить.       И время шло. Лань Сичэнь отложил гребень и легко поцеловал младшего брата в затылок.       — Ванцзи, — произнёс он мягко, с неизменной любовью, что только росла к младшему брату, которого он вырастил. — Пора спать.       — Спокойной ночи, сюнчжан.       — Спокойной ночи, Ванцзи.

***

      Пока братья Лань проводят время в относительном покое, Вэй Усянь и Цзян Чэн устраивают настоящий разгром. Столы перевёрнуты, кувшины с вином разбиты вдребезги. Саньду и Суйбянь так и не возвращаются в ножны, пока Двойная Гордость Юньмэна угрожает оскопить наследника клана Цзинь.       Не Минцзюэ и Не Хуайсан спокойно пьют вино и щёлкают семечки, наблюдая за зрелищем. Разумеется, родители буйных юнцов отсутствуют — слишком заняты внезапным возрождением, казалось бы, безнадёжной помолвки. В результате сыновья Цзян получают полную свободу попытаться похоронить Цзинь Цзысюаня заживо, а Цзинь Гуанъяо — разбираться с последствиями.       — Как ты смеешь! — Вэй Усянь едва не плачет от злости. — Моя шицзе слишком хороша для тебя, павлин!       А та самая шицзе в это время спокойно ест пирожное с одной из кузин Цзинь Цзысюаня в другом конце зала, мягко улыбаясь и наблюдая, как её младший брат… дерётся.       — Мой гэ-гэ позорится, — печально вздыхает кузина. — Я люблю его, но он — сплошное недоразумение.       — Ах, Чжису-эр… — тихо смеётся Цзян Яньли, пока Цзян Чэн дёргает Цзинь Цзысюаня за хвост волос. — Но разве он не очарователен?       — Ох, цзе… Я знаю тебя с детства, ведь ты была невестой гэ-гэ и всё такое… но я всё равно не могу понять, откуда у тебя такое огромное сердце. После всего, что он сказал и в чём тебя обвинял…       Улыбка Цзян Яньли слегка дрогнула, но в её глазах не исчезли решимость и скрытый отблеск упрямства.       — Я тоже не понимаю, — наконец произнесла она. — Собственное сердце всегда остаётся для человека загадкой.

***

      Цзинь Гуанъяо чувствовал, будто его голова вот-вот взорвётся.       Когда его мать говорила о признании его сыном Цзинь Гуаншаня — даже после того, как его спустили с лестницы пинком, даже после того, как он изо всех сил старался заслужить взгляд отца, — она никогда не упоминала, что ему придётся нянчиться с самым раздражающим представителем человеческого рода.       Ладно, хорошо, Цзинь Цзысюань не так уж плох — всего лишь чересчур горд и имеет привычку убегать от собственных чувств, чтобы потом сожалеть (и тогда Цзинь Гуанъяо приходится незаметно его утешать, иначе мадам Цзинь тоже будет недовольна). Мадам Цзинь… понятна, хотя ему неприятно, как она смотрит на него свысока. Цзинь Гуаншань — его отец, и его слово закон. Но Цзинь Цзысюнь? Цзинь Цзысюнь может отправляться в преисподнюю.       Когда он впервые вступил в этот хаос под названием клан Цзинь, первой мыслью было — как же он скучает по клану Не. Глава клана Не теперь ненавидит его — он всегда ясно давал понять, как презирает людей вроде Цзинь Гуанъяо. (Глава, глава… они говорят дурное обо мне, о моей матери — почему мне нельзя отомстить?)       Но когда-то, когда он был всего лишь Мэн Яо, братья Не были в тёплых отношениях. Добрыми. Они улыбались ему, принимая его, и улыбались друг другу — без сомнений, без расчёта… как семья. Братья Не любили друг друга — по-своему, через поддразнивания и споры.       А затем он увидел Лань. Клан Лань — прославленная семья. Однажды он спас одного из них. И он искренне симпатизирует Лань Сичэню — всегда доброму, скромному, честному. В семье Лань царит порядок, пусть иногда они и слишком балуют младшего. Цинхэн-цзюня он видел лишь в бою, но даже в том кратком взгляде было ясно — он любящий, пусть и немного неловкий отец. Дядя, Лань Цижэнь, — голос разума. Лань Ванцзи — обожаемый младший брат, тот, кто несёт факел нового поколения.       Семья, которой можно завидовать. Почти идеальная.       Клан Цзян — совсем другой вкус. Куда бы они ни пришли, с ними приходит хаос. Лично он их почти не знает. Он лишь знает, что его отец чего-то хочет от Вэй Усяня, а его сводный брат тоскует по Цзян Яньли после той катастрофы, которую сам же и устроил.       Они словно несочетаемые фрагменты одной головоломки: мягкий Цзян Фэнмянь, вспыльчивая Юй Цзыюань, кроткая Цзян Яньли, гордый Цзян Ваньинь и высокомерный Вэй Усянь, который, как говорят, не знает своего места. Но они едины. Они вместе встречают ад.       Клан Цзинь не такой. Совсем не такой.       Здесь слишком много интриг, чтобы утянуть друг друга вниз. Наложницы, пытающиеся пробраться в постель главы клана. Политика. Политика. Родственники, которым всегда мало — сколько ни дай.       И все они смотрят на него свысока, потому что он рождён вне брака. Все хотят, чтобы он решал их проблемы. Он ненавидит их всех—       — А-Яо?       Мягкий, нежный голос вырывает его из мыслей. Искренняя, светлая улыбка появляется на лице Цзинь Гуанъяо ещё прежде, чем он поворачивается к тому, кто его окликнул. Он протягивает руку — и на мгновение вся его тьма растворяется под тёплой волной чувств, когда его взгляд падает на девушку в пастельных одеждах. — А-Су.

***

— Тяжело?

— Пустяки.

— Одиноко?

— Я привык.

— Но…

— Со мной всё в порядке, Лань-да гунцзы.

***

      Шёпот.       — Сын служанки.       Шёпот.       — Армия мертвецов.       Правда.       — Он никогда не знает, когда остановиться.       Ложь.       — Он не знает, как остановиться.       Шёпот.       — Он принесёт нам погибель.

***

      Вэй Усянь не знал — и не желал знать — что о нём говорят. С раннего детства он усвоил, что слухи и сплетни приносят лишь ненужные тревоги. И он, по-глупому, верил, что его это не коснётся.       Второй день конференции обсуждений. Цзинь Гуанъяо поспешно устраняет хаос, который сам же создал накануне, при поддержке подпрыгивающего от радости Цзинь Цзысюаня — тот слишком воодушевлён восстановленной помолвкой.       Контролируемая охота, чтобы ни один человек не присвоил себе всю добычу.       Это мгновенно лишило Вэй Усяня интереса к самой охоте. Это же не его вина, что Не Минцзюэ забрал половину добычи себе! Даже клан Цзян смог справиться лишь чуть более чем с половиной того, что он им отправил.       Если Вэй Усяню придётся ещё раз участвовать в этом фарсе под названием «охота», он просто вспыхнет от ярости.       Вместо этого Вэй Усянь проводит день в безделье, весело играя на флейте для одного мальчика (уже не такого уж маленького, думает он — и в этой мысли звучит тихая тоска).       Его маленькое божество — такое же прекрасное, как в день их первой встречи. Нет… даже прекраснее.       (Золотые глаза сияют в лучах заходящего солнца. Светлая кожа и голубые одежды. Тёмные волосы и белая налобная лента. Серые глаза смотрят прямо в золотые. Тёмные волосы и красная лента. Улыбка. И песня.)       Лань Ванцзи сидит напротив него, спина прямая, и наблюдает за движением пальцев Вэй Усяня, а на его губах — едва заметная, почти скрытая улыбка. На плече Вэй Усяня устроилась ворона — и тот явно доволен: если диких фазанов на территорию Ланьлин Цзинь живыми не пускают, то воронам никто не запрещает летать. Ни Вэй Усянь, ни Лань Ванцзи в тот день не добыли ни одной жертвы — но в своём маленьком мире они были совершенно довольны.

***

      — Лань-эр гунцзы.       Лань Ванцзи, направлявшийся поприветствовать мадам Юй, остановился. Его лицо оставалось непроницаемым, но манеры — безупречно вежливыми, когда он поклонился Цзинь Гуанъяо.       — Цзинь-гунцзы. Чем могу помочь?       Цзинь Гуанъяо улыбнулся — столь же вежливо, если не более. Взгляд младшего Ланя не дрогнул; он спокойно смотрел в ответ. Между ними повисла короткая пауза, и затем Цзинь Гуанъяо наконец произнёс:       — Я лишь обеспокоен.       — Обеспокоены?       — Да, Лань-эр гунцзы. Простите мою дерзость, но я заметил, что вы проводите много времени с Вэй-гунцзы. Верно?       Младший из братьев Лань, если это вообще возможно, выпрямился ещё сильнее. Ничто на его лице не выдало, как болезненно кольнуло сердце от этих слов.       — Верно, — ответил он. Ни высокомерно, ни скромно. — Не вижу, в чём здесь повод для беспокойства.       На лице Цзинь Гуанъяо появляется слегка виноватая улыбка, и он поспешно кланяется вновь.       — О, ничего особенного, молодой господин. Просто… этот Гуанъяо обязан вашему старшему брату жизнью и…       — Не понимаю, какое отношение это имеет к Вэй Ину, — холодно произнёс Лань Ванцзи, когда стало ясно, что тот не собирается (или не хочет) заканчивать мысль.       Цзинь Гуанъяо, казалось, растерялся и заговорил поспешно:       — Прошу, не поймите меня превратно, молодой господин. Просто… о господине Вэе ходит много слухов. Я… я знаю, что слухи редко бывают правдой, но дыма без огня не бывает. Я в долгу перед вашим старшим братом и хочу отплатить. Вы — его любимый младший брат, а господин Вэй важен для вас. Этот Гуанъяо лишь хотел… предупредить вас, что слухи существуют. А слухи редко бывают милосердны в долгой перспективе.       — Я понял, — произнёс Лань Ванцзи.       Холодный отблеск в его глазах остался незамеченным.

***

      — Ванцзи, будь благоразумен.       — Ванцзи благоразумен.       Братья Лань смотрят друг на друга. Золото встречается с коричневыми глазами. Упрямство очевидно — и, возможно, Лань Сичэнь впервые жалеет, что так баловал младшего.       — Но, Ванцзи, — мягко произнёс Сичэнь, словно уговаривая одного из рассерженных кроликов младшего брата. — Цзинь Гуанъяо не дурной человек… и ты помнишь наше правило?       — «Не судить на основе беспочвенных предположений», — без запинки процитировал Лань Ванцзи. И затем, в манере, удивительно напоминающей Цзян Ваньиня, добавил: — Это не означает, что Ванцзи обязан с ним знакомиться.       — Он просто хочет подружиться—       — Ванцзи не хочет дружить.       — И ему здесь одиноко…       — Ванцзи не его ровесник. Не знает, о чём говорить.       — Ты же разговариваешь с Усянем.       — Это Вэй Ин.       Лань Сичэнь на мгновение лишается слов.       — …Ты знаешь, что я люблю тебя.       — Господин Цзинь Гуанъяо, — Лань Ванцзи намеренно использует формальное обращение. Он не старше Ванцзи ни по совершенствованию, ни по шести искусствам, а в очередной план старшего брата Лань Ванцзи вникать не намерен. Завести Ванцзи друга, кроме Вэй Ина? Нет. — У него есть собственный старший брат.       — Ванцзи!       — Сюнчжан.

***

      — Почему ты так хочешь, чтобы они подружились? — спросил Цзян Ваньинь, проверяя поводья. Лошади им редко нужны, но эту кобылу — подарок отца после войны — он обожал. Чёрная, сильная, быстрая… и способная пнуть Вэй Усяня в самый неожиданный момент. — Тише, Принцесса, хорошая девочка.       Лань Сичэнь тяжело вздохнул, поглаживая свою белую кобылу — мать белого жеребца Лань Ванцзи. Он мягко поцеловал её в морду, обдумывая ответ. Он знал вспыльчивый характер младшего наследника Цзян и понимал, насколько тот близок к Не Минцзюэ. Он не знал, какие именно горькие истории их да-гэ рассказывал этому младшему брату, но был уверен — они не были лестными. Да-гэ часто позволял гневу затмевать рассудительность, а чувству справедливости — заглушать сострадание.       — Ах, ты же понимаешь… — осторожно начал Лань Сичэнь. — Цзинь Гуанъяо не плохой человек.       — Он сын Цзинь Гуаншаня, — ровно ответил Цзян Ваньинь, словно этим всё объяснялось.       — Нельзя судить человека по грехам его родителей.       Наследник клана Цзян фыркнул, но всё же коротко кивнул.       — Как скажешь, эр-гэ.