Cyclone

      Цзян Фэнмянь чувствовал себя одиноким.       Лань Ванцзи не умел общаться со сверстниками. Именно поэтому Цзян Чэн когда-то и подобрал этого ребёнка. Тот был до смешного одинок — хотя сам этого не осознавал.       Поэтому Цзян Чэн не мог сказать, что не понимает желания Лань Сичэня видеть у младшего брата друзей — не только названых братьев самого Сичэня и Вэй Усяня. Но, по мнению Цзян Чэна, уж точно не из клана Цзинь. Особенно если речь идёт о внебрачном ребёнке. Он, конечно, не собирался быть таким слепцом, как клан Вэнь, но — серьёзно? Сын куртизанки в друзья для юного Носителя Света, любимца народа?       — Ты меня слышишь, Ванцзи? — резко спросил Цзян Чэн, сверля взглядом мальчика, который в этот момент наливал чай его матери.       И у Лань Ванцзи ещё хватает наглости наклонить голову в недоумении. Если бы он не был таким милым, если бы Цзян Чэн не знал, насколько этот мелкий чертёнок очарователен (все плохие черты Ванцзи он, разумеется, приписывал влиянию Вэй Усяня), и если бы не помнил его ещё совсем крохой, он поклялся бы, что они обязаны стать заклятыми врагами. Не теми, кто проливает кровь друг друга — нет. А теми, кто соревнуется в язвительности и ледяном молчании. К счастью, Цзян Чэн знал: если правильно поддеть, Лань Ванцзи может показать свою избалованную и трогательную сторону.       (У Цзян Чэна даже было подозрение, что Лань Ванцзи прекрасно знает о его «тофу-сердце» и нарочно раздражает его, словно странным способом выпрашивая ласку.)       (В его голове Вэй Усянь возмущённо кричал, что Лань Ванцзи вовсе не нужно «сацзяо» перед Цзян Чэном, спасибо большое. Цзян Чэн мысленно пнул Вэй Усяня подальше.)       — Я сказал, — повторил Цзян Чэн, игнорируя строгий взгляд матери, — в ближайшем будущем у нас будут — фу, мерзость — близкие родственные связи с Цзинь Гуаншанем. Я не хочу, чтобы ты сближался с кем-либо из его незаконнорождённых, понял? Твоё право по рождению выше их. Ты не должен связываться с отбросами. Понял?       Мальчик из клана Лань, одетый в голубое и белое, с аккуратно повязанной налобной лентой, медленно моргнул золотыми глазами.       — Ванцзи не понимает, почему рождение имеет значение, — спокойно произнёс он, ставя чайник. — Они не выбирали появиться вне брака.       — Ванцзи!       — А-Чжань!       Мать Цзян Чэна поспешно притянула мальчика к себе и усадила на колени, не оставляя ему иного выбора. Цзян Чэн тем временем соскочил с перил, на которых лениво сидел, отделявших павильон от лотосового озера под ним. Мать и сын склонились над широко раскрытыми глазами юного Ланя, который совершенно не понимал, что произошло.       — Ах, истинный Лань, — вздохнула Юй Цзыюань, проводя пальцами по его волосам. — Воистину праведный.       — Ванцзи, я сейчас тебя ущипну, хорошо?.. Ах, этот ребёнок… он ведь явно ненавидит Цзинь Гуаншаня и всё равно… — пробормотал Цзян Чэн, мягко щипая пухлую щёку мальчика. — А-Нян, что нам с ним делать?       Лань Ванцзи закрыл глаза, позволяя обоим Цзянам суетиться вокруг него, хотя явно не понимал, что происходит. А сердце Цзян Чэна — мягкое, как тофу — таяло ещё сильнее. В этом мире какие юные господа любят бастарда? Завести его — могут, но иметь такого в братьях, детях, товарищах по играм… это всегда плохо заканчивается.       Бастард — если грубо — это непредсказуемая карта. Редко кто способен по-настоящему любить ребёнка, рождённого от другой женщины, пусть и от того же отца. У Не иначе — мать Не Хуайсана была честно введена в дом, а женщины относились друг к другу как сёстры. Но это редкость.       Обычно бастард — лишь ещё одно препятствие: либо в вопросе наследства, либо в борьбе за внимание отца. Для отца такой ребёнок либо драгоценность, либо позор, испортивший его репутацию. Его существование словно доказывает неспособность жены удержать любовь мужа. Потому Юй Цзыюань так болезненно реагировала на слухи о том, что Вэй Усянь якобы внебрачный сын её мужа.       В Цзянху бастарды — особенно рождённые от куртизанок — имеют дурную славу. И ещё хуже, если их отец — Цзинь Гуаншань, разбрасывающий своё семя направо и налево. Репутация мадам Цзинь гарантирует, что такие дети будут нежеланными, а близость с ними принесёт скорее беду, чем выгоду. Именно так далеко она готова зайти, чтобы обеспечить своему сыну положение единственного признанного наследника клана Цзинь.       Для ребёнка, особенно рождённого в клане Лань — чьё учение «Быть Праведным», чей предок был монахом, вернувшимся в мир людей ради своей возлюбленной, — подобная логика была трудна для понимания.       — Нельзя судить человека по грехам его родителей, — тихо повторил Лань Ванцзи слова старшего брата, сказанные совсем недавно.       Цзян Чэн невольно усмехнулся.

***

      Цинхэн-цзюнь и Лань Цижэнь могли лишь тяжело вздохнуть (разумеется, не вслух), когда их старший воспитанник вернулся в Облачные Глубины без младшего брата, но с письмом от Юй Цзыюань, написанным в весьма жёстких выражениях, где она заявляла, что воспользовалась своим правом забрать Лань Ванцзи в Пристань Лотоса.       Каким правом… они не знали и не понимали. Впрочем, они уже давно перестали пытаться постичь логику её желаний.       — У меня такое чувство, будто она хочет похитить Ванцзи, — печально пробормотал Цинхэн-цзюнь. Он собирался обучить младшего сына новым боевым мелодиям, зная, как тот должен был быть раздражён после столкновения с Цзинь Гуаншанем. Но этим планам не суждено было сбыться.       Бровь Лань Цижэня дёрнулась. В этом было слишком много вещей, которые ему не нравились.       Во-первых, Лань Ванцзи — его драгоценный ученик, даже более выдающийся, чем старший брат в его возрасте. Как Юй Цзыюань смеет просто взять и увести его?       Во-вторых, годы назад Цзян Фэнмянь сказал нечто, что заставило его насторожиться: если оставить Ванцзи в Пристани Лотоса надолго, тот может и вовсе не захотеть возвращаться в Облачные Глубины.       И в-третьих — ВАНЦЗИ! ВАНЦЗИ! Возвращайся домой! Дядя скучает!

***

      Вэй Усянь и Цзян Яньли идут вместе, неся подносы с острыми и сладкими змейками и очищенными семенами лотоса.       — Ах, Сянь-сянь сегодня трудится, как следует.       — Конечно, шицзе! Разве Сянь-сянь позволит Лань Чжаню чистить лотос самому?       Они оживлённо болтают в коридорах Пристани Лотоса, смеются и хихикают. Цзян Фэнмянь невольно улыбается, видя, какими счастливыми выглядят дети.       — О, дядя Цзян! — крикнул Вэй Усянь, заметив шушу у дверей кабинета. — Добрый день!       — Добрый день, отец, — с улыбкой добавила Цзян Яньли, подходя ближе.       — Добрый день, А-Сянь, А-Ли, — кивнул он, многозначительно глядя на их руки. — Послеобеденный перекус?       Вэй Усянь радостно закивал, его высокий хвост подпрыгивал вместе с движением.       — Присоединитесь к нам, дядя?       — Звучит заманчиво, — улыбка тронула губы Цзян Фэнмяня, и гора бумаг в кабинете тут же перестала существовать. — Ты не против, А-Ли?       — Конечно нет, отец. Пойдёмте с нами.

***

      Живя так далеко от крупных орденов заклинателей, они могли свободно смешиваться с простыми людьми. Но это также означало, что любые новости доходили до них слишком поздно — и в таком искажённом виде, что им трудно было верить.       Это, однако, не помешало Вэнь Цин уронить овощ, который она рассматривала у одного из уличных торговцев, когда до её слуха донеслись шёпоты:       — Вэй Усянь вступил в сговор с остатками клана Вэнь, чтобы захватить мир заклинателей.       Что. За. Чёрт.

***

      Это была его собственная вина, что он не заметил, куда они направляются, пока не стало слишком поздно — к павильону его жены. Поэтому он лишь неловко кивнул Юй Цзыюань, которая проигнорировала его и с нежностью гладила нефритовое лицо юного Ванцзи.       Иногда он задавался вопросом, осознаёт ли она, что обращается с Лань Ванцзи даже лучше, чем с собственными детьми.       (Впрочем, вслух он бы этого никогда не сказал. Юй Цзыюань тут же напомнила бы ему, как поразительно явно он сам выделял Вэй Усяня перед родными детьми.)       Цзян Фэнмянь тихо вздохнул, усаживаясь как можно дальше от жены. И вздохнул снова, когда А-Сянь и А-Ли, поставив подносы, тут же бросились суетиться вокруг маленького Ланя.       Ещё одна причина, почему он не мог жаловаться. Как он может упрекать Юй Цзыюань за то, что она любит Лань Ванцзи больше собственных детей, если сами дети тоже его обожают? Он будет выглядеть жалким, если поднимет этот вопрос, когда детям вовсе не обидно быть вторыми в материнском внимании.       Он не понимал, почему они так привязались к юному Ланю — до такой степени, что балуют его без меры. А-Ли — понятно. А-Ли любит всех и всегда заботится о младших так же, как когда-то нянчилась с А-Чэном и А-Сянем, когда те ещё не стеснялись ласки.       А-Сянь тоже не удивлял — с его сострадательной натурой и… тем щекочущим ощущением, которое Цзян Фэнмянь упорно отказывался признавать, чтобы не превратиться в сваху.       Но больше всего его поражало, как А-Чэн привязался к Ванцзи. И как его жена так легко нашла место в сердце для ребёнка, который не принадлежит ни к клану Юй, ни к клану Цзян.       Честно говоря, это была лишь одна из многих вещей, которые ещё сильнее отдаляли его от семьи — особенно от жены.       С Юй Цзыюань… их отношения вступили в застывшую стадию. Прошли дни криков — или, вернее, её криков и его притворного безразличия. Враждебность, зародившаяся в день их брака, когда Юй Цзыюань поняла, что его сердце принадлежит не ей, улеглась и превратилась во что-то холодное, неприкасаемое — лишь бы не разрушить хрупкий мир.       Хрупкий мир, принесённый войной.       На войне они сражались плечом к плечу. Он снова и снова вспоминал, почему его жену называют Пурпурной Паучихой. И вновь убеждался: Юй Цзыюань — одна из сильнейших заклинательниц Цзянху.       Он также помнил, что смерть всегда рядом. Сколько раз он почти терял её в одно мгновение? Сколько крови пролила Юй Цзыюань — и сколько пролили в ответ?       Мысль о её потере всегда холодила ему кровь.       Он так боялся потерять её. Боялся, что стоит ему отвернуться хоть на секунду — и Юй Цзыюань падёт. Они, возможно, не любили друг друга, но были вместе дольше, чем жили порознь. Лучше умереть вместе, чем жить одному.       Но эти мысли… эти чувства… какое он имеет право на них? Это он первым оттолкнул жену. Он первым отвернулся от детей. Он понял это слишком поздно. Захотел — слишком поздно.       Теперь на людях они едины — особенно когда речь идёт о глупостях Цзинь Гуаншаня. Они могут обменяться шутками, мыслями.       Но наедине?       Моста между ними так и не построено. И он боится, что это — всё, на что он может рассчитывать.       Он смотрел на свою семью — вместе, но без него. Они, даже А-Сянь, смеялись над шуткой, которой он не понял. Он был рядом — и всё же в стороне.       Смотрел. Просто смотрел.

***

      Цзинь Гуанъяо спокойно отпил чая, наблюдая за своим влюблённым сводным братом. Цзинь Цзысюань выглядел довольно глупо: глаза устремлены в пустоту, рот приоткрыт, подбородок опирается на ладонь. Рядом с его локтем лежал мешочек с семенами лотоса.       Не было сомнений, о ком он думает. И ещё меньше — о чём именно он мечтает. И хотя на лице Цзинь Гуанъяо сохранялась спокойная и безмятежная улыбка, лёгкая горечь всё же поднималась в его груди.       Пока ему самому приходится из кожи вон лезть, чтобы отец хотя бы взглянул на него, этот человек может целыми днями бездельничать — и всё равно получать похвалу. И, надо признать, зачастую заслуженную.       Несмотря на глубокую обиду, Цзинь Гуанъяо видел талант своего сводного брата. Искусен в шести искусствах, мастер меча и лука, один из лучших заклинателей своего поколения — уступающий лишь прославленному и недавно вознесённому Цзэу-цзюню — Лань Хуаню, Лань Сичэню.       Если бы у нас были одинаковые возможности… одинаковые привилегии… Цзинь Гуанъяо сделал глоток чая, скрывая лёгкую тень недовольства на лице.       Бедная матушка. Ах, матушка.

***

      — Вэй Ин.       — Мн?       Вэй Усянь отрывается от безделушки, с которой «игрался». Он щурится, пытаясь разглядеть расплывчатую фигуру у двери.       — Лааань Чжааань, — жалобно тянет он, потирая глаза. — Почему я не вижу твоего лица?       Раздаётся отчётливый вздох — за годы их знакомства пророчество Лань Цижэня о том, что Вэй Усянь испортит его драгоценного племянника, медленно, но верно сбывалось. Раньше даже в младенчестве Лань Ванцзи предпочёл бы умереть, чем издать столь невоспитанный звук.       — Потому что сейчас ночь, и ты не зажёг лампу, — спокойно ответил Лань Ванцзи, взмахнув свободной рукой (в другой он держал поднос с ужином и вином) и зажигая масляную лампу духовной силой. — Здравствуй, Вэй Ин.       — Лань Чжань! — Вэй Усянь небрежно смёл всё со стола на пол — глухой стук предметов о деревянные доски заставил Лань Ванцзи вздрогнуть. — Привет! Прошло целых полдня! Ты принёс ужин! Это же суп шицзе? Ты готовил его с ней? Я люблю тебя! Я люблю шицзе!       Лань Ванцзи проигнорировал поток слов, аккуратно поставил поднос и начал накладывать Вэй Усяню еду. Лишь когда у того в руках оказались миска риса и палочки, Лань Ванцзи присел и стал собирать с пола его талисманы и записи, внимательно рассматривая их, прежде чем аккуратно сложить.       — Я назвал это компасом зла! — сообщил Вэй Усянь с набитым ртом, заметив, что Лань Ванцзи внимательно изучает прибор, поворачивая его тонкими пальцами, разбираясь в механизме и назначении.       — Во время еды не разговаривают, — машинально напомнил Лань Ванцзи, уже зная, что это правило всё равно будет нарушено.       Не обращая внимания на замечание, Вэй Усянь с энтузиазмом начал объяснять устройство «компаса зла». Он смеялся до тех пор, пока не поперхнулся, когда Лань Ванцзи бесстрастно произнёс:       — Название бессмысленно.

***

      С наступлением ночи разговоры становились всё громче и беспорядочнее. Смех, крики, чьи-то всхлипы. Люди обменивались историями, сплетнями, сравнивали судьбы.       — Слышал? В нашей деревне недавно разорили родовое кладбище.       — У нас тоже…       — Это работа Вэй Усяня?       — Да быть не может! Разве он не уважаемый молодой господин клана Юньмэн Цзян? Зачем ему осквернять могилы, как какому-то мародёру?       — Брат, ты что, не знаешь? Во время Аннигиляции Солнца он такое уже делал. Говорят, он может даже самого робкого трупа превратить в свирепого воина.       — Погоди, погоди — а зачем ему это сейчас?       — Я слышал, он хочет сместить Цзинь Гуаншаня с поста Главы Заклинателей и посадить туда своего главу клана.       — С каких это пор Цзинь Гуаншань — Глава Заклинателей? Разве не Цинхэн-цзюнь?       — Неважно кто — Вэй Усянь хочет, чтобы его приёмный отец правил.       — Приёмный, значит…       — Я слышал ещё кое-что. Помнишь, во время кампании одна ветвь клана Вэнь предала свой орден, чтобы «помочь» нашей стороне?       — Ну. Даже если Вэнь Жохань был чудовищем, предательство семьи показывает отсутствие сыновней почтительности. Кто гарантирует, что они не предадут и нас?       — Вот именно! Я слышал, Вэй Усянь собирается создать собственный орден вместе с остатками Вэнь и разрушить нынешний порядок мира.       — Бесстыдство! Какое бесстыдство! Кем он себя возомнил?       — Но у него есть кое-что.       — Что?       — Стигийская Тигринная печать.       — А-а…       — А-а…       — Опасно.       — Очень опасно.       — Слишком могущественно.       — Говорят, он даже пытается развратить Ханьгуан-цзюня!       — Второго молодого господина клана Лань? Самого юного, кто получил титул?       — Да! Носителя Света, любимца народа!       — Бедный Ханьгуан-цзюнь.       — Он всего лишь ребёнок. Он ничего не понимает…