Cyclone

      Лань Ванцзи накопил множество добрых дел. Как и Вэй Усянь. Но человеческая природа так переменчива.       Как и всякий слух, он всегда доходит до того, о ком говорят, в последнюю очередь.       Лань Ванцзи почти насильно кормят тангулу — Не Минцзюэ в одном из знаменитых рынков Цинхэ суёт ему засахаренные ягоды с выражением заботливого старшего брата. Сичэнь где-то неподалёку с гордостью показывает новорождённого Лань Цзинъи Не Хуайсану — и потому Лань Ванцзи остался один на один с главой клана Не в режиме чрезмерной опеки.       Этот режим предназначен для избаловывания Не Хуайсана, а не Лань Ванцзи — и вот результат: Лань Ванцзи слишком воспитан, чтобы отказаться от купленного для него угощения, но слишком учёный, чтобы кусать засахаренные фрукты огромными глотками, шагая по улице, как коренной житель Цинхэ.       — Вэй Усянь, Старейшина Илина — Великий Мастер Демонического Совершенствования…       Лань Ванцзи и Не Минцзюэ одновременно остановились. Лань Ванцзи с усилием проглотил тангулу, который до этого жевал, а Не Минцзюэ бросил взгляд на группу мужчин в винной лавке, слишком громко обсуждавших предмет сплетен. У всех на поясе висели мечи, но одежда выдавала либо странствующих заклинателей, либо представителей мелких орденов.       — Быть праведным заклинателем выгодно только если ты из большого клана.       — Именно. Нам, мелким без ресурсов и таланта, остаётся лишь стать пятном в истории.       — А вот совершенствоваться, как Вэй Усянь…       — Да-да. Демоническое совершенствование удобно. Не нужно ни мощного золотого ядра, ни исключительного таланта. Не всем быть Ханьгуан-цзюнем… но если использовать энергию обиды…       — Большие кланы твердят, что энергия обиды разрушает душу. Но спорю, они просто не хотят, чтобы кто-то достиг бессмертия иным путём.       — Ха-ха! Верно! Надо всем ехать в Илин, искать Вэй Усяня и проситься в ученики! Станем знаменитыми!       Лань Ванцзи нахмурился, его пальцы крепче сжали Бичэнь. Он поднял взгляд на Не Минцзюэ.       — Да-гэ? Вэй Ин не был в Илине с тех пор как…       С тех пор как Вэнь Чао.       Не Минцзюэ кивнул, морщина между его бровей углубилась.       — Клевета. Всё это клевета, — фыркнул он, мягко, но решительно уводя Лань Ванцзи прочь. — Мелкие люди всегда болтают, Ванцзи. Не слушай их. Сосредоточься. До начала собрания осталось всего несколько дней, и приедет Цзинь Гуаншань. Разве ты не хочешь отправиться на ночную охоту и избежать встречи с ним?

***

      Один из фазанов его старшего брата — с чёрным оперением и зелёным отливом, которого Сичэнь ласково называл Малыш Тьма, — добросовестно охранял Лань Ванцзи вместо своего хозяина. Именно этот фазан слишком уж симпатизировал Вэй Усяню и время от времени пытался выклевать глаза старшему из «Двух гордостей Юньмэна».       Но сейчас, скрытый в тени, с острыми блестящими глазами настороже и клювом наготове, он действительно показывал себя как одного из лучших духовных зверей.       Если подумать, Лань Ванцзи не удивлялся, что его старший брат сумел приручить фазанов из всего возможного — учитывая, из какой семьи родом его супруга. Эти два фазана, обожающие изводить Вэй Усяня, наверняка были частью её приданого.       Глава клана Цзян был прав, когда много лет назад усомнился в «послании», переданном через одного из фазанов — клан Лань действительно не умел обращаться с подобными птицами. Тётушка Юй всегда говорила, что в семье его невестки есть особая склонность к фазанам. Когда тётушка Юй и госпожа Цзинь были молоды, один из их так называемых «боевых братьев» происходил из той же семьи и любил пускать своих фазанов следовать за Цзинь Гуаншанем.       Вот почему в Ланьлине запрещены фазаны. И вот почему у старшего брата всегда портилось настроение перед поездкой туда.       Дядя по-прежнему жаловался на присутствие духовных питомцев Сичэня. Хотя, учитывая, что он позволил Лань Ванцзи разводить целое полчище кроликов, запрещать фазанов было бы несправедливо. Единственным утешением для дяди служило то, что оба фазана — самцы и не смогут размножаться. К тому же невестка Лань Ванцзи пообещала не привозить новых, чтобы не превратить Облачные Глубины в птичий двор.       Впрочем, фазан был хорошим спутником — тихим, ненавязчивым и, что удивительно, не пугал Вэй Ина (в отличие от собак). Поэтому Лань Ванцзи позволил ему сопровождать себя на ночной охоте у внешних границ Цинхэ.       Пока Не Минцзюэ возглавлял клан, в окрестностях Цинхэ почти не оставалось по-настоящему опасных чудовищ. Да-гэ есть да-гэ — любой слух о грозном существе он раздавит и разрубит в течение трёх дней после того, как тот только прозвучит.       Однако у клана Цинхэ Не всё же ограниченное число заклинателей. Они предпочитают браться за крупные и опасные дела, приносящие славу, и игнорировать мелкие, на первый взгляд безобидные происшествия.       Лань Ванцзи же, не заботясь ни о негласных правилах, ни о том, что «не следует вмешиваться, пока дух или существо не отняло жизнь», использовал свободное время до начала конференции в Цинхэ, чтобы разбираться именно с такими, казалось бы, пустяковыми проблемами.       Благодаря юному возрасту и красивому лицу его легко запоминали. Те, кому он помог, воспевали его — Носителя Света, юношу с гуцинем почти с себя ростом и мечом, сияющим, как лёд. Он, равнодушный к мирским делам, не выбирающий дела по громкости или выгоде, заслужил славу, к которой многие стремятся, но достигают лишь немногие.       Ханьгуан-цзюнь.       Так его называли.       Он легко отмахивался от похвал. Игнорировал сладкие, как мёд, слова. Потому что чем известнее становилось его имя, чем сильнее его любили и в мире заклинателей, и среди простых людей, тем чаще имя Вэй Усяня ставили рядом — но в противоположность.       Фазан был утешительным присутствием — но Лань Ванцзи сожалел, что тот не умеет читать мысли и что он не вправе приказывать ему. Вокруг него шептались — пытались делать это незаметно, забывая, что у заклинателей слух острее обычного, а у Лань Ванцзи — особенно.       В одной фразе его восхваляли, а Вэй Усяня — порицали.       Игнорируй их, однажды сказал старший брат, когда Лань Ванцзи прижимал к груди младенца Цзинъи. Это напомнило ему, как много лет назад он так же крепко держал на руках другого младенца, боясь, что мир раздавит его хрупкое тело.       Это пройдёт, совсем недавно сказал Не Минцзюэ, запихивая очередную сладость в уже занятые руки Лань Ванцзи. Всё проходит. Это всего лишь чепуха.       Будь осторожен, сказал Не Хуайсан — единственный, кто сказал именно так, скрываясь за своим изящно расписанным веером. Слова часто острее сабли. Сплетни — оружие мощнее, чем Стигийская Тигринная Печать Вэй-сюна.       И Вэй Ин смеётся, смеётся… обхватив живот руками, катается по полу под брезгливым взглядом своего шиди.       — Ах, но, Лань Чжань, — вытирая слёзы, говорит он. — Я могу это сделать. Я действительно это сделаю, если меня подтолкнуть.       Лань Ванцзи отказывается уделять внимание ни сплетникам, ни праздным зевакам. Вместо этого он останавливается перед одной из лавок с детскими игрушками. На улицах Цинхэ таких лавок немало — Не Минцзюэ, при всей своей суровости, избаловал младшего брата настолько, что торговцы безделушками процветают, исполняя прихоти наследника клана.       Лань Ванцзи внимательно рассматривает товары, размышляя, что выбрать для своего маленького племянника. В детстве, по собственной воле, у него почти не было игрушек. Он помнит, что в младенчестве любил погремушку-барабанчик — но кроме неё почти ничего. Он предпочитал проводить дни за учёбой или игрой в настольные игры с сань-гэ.       Выбрать игрушку для младенца оказывается неожиданно трудно. Ему даже хочется, чтобы рядом был трёхлетний Сянь-Сянь — уж тот бы точно знал, что нужно купить.       (Он вспоминает другого младенца — лишённого даже таких простых радостей. Младенца, рождённого в разгар войны. Младенца, чью жизнь Лань Ванцзи с готовностью защитил бы собственной. А-Юань. А-Юань, который переставал плакать лишь тогда, когда Лань Ванцзи брал его на руки. А-Юань, не покидающий его мыслей. А-Юань, которого Вэнь Цин поклялась оберегать…)       Шёпоты вокруг становятся громче. Всплеск возбуждённой ян-энергии заставляет тьму внутри него — почти уснувшую, но не исчезнувшую — тревожно вздрогнуть. Поглощая… поглощая…       Но Лань Ванцзи упрямо подавляет её. Упрямо вдавливает всплеск энергии обиды всё глубже и глубже. Привязанный к его поясу юньмэнский колокольчик ясности едва заметно покачивается — не издавая ни звука.

***

      Шёпот становятся всё громче — и отзывается эхом в бездне.

***

      — Этот проклятый Вэй Усянь заманивал людей на Могильные курганы.       — Он ещё хвастался, что разрушил проклятие, что с Могильных курганов никто не возвращается живым — а он смог. Сколько заклинателей и простых людей погибло, последовав за ним!       — Значит, правда, что он собирает армию?       — Кто знает.

***

      Вэй Усянь никогда не утверждал, что очистил Могильные курганы. Он лишь говорил, что если бы взялся за это всерьёз, возможно, смог бы — ведь он гений и всё такое. Но он никогда не заявлял, что действительно это сделал. Как и многие слухи, этот вырос из его неосторожных слов и бравады, постепенно превратившись во что-то лишь отдалённо напоминающее первоначальный смысл.       Сам Вэй Усянь не придавал этому значения. Особенно когда был занят тем, что умилялся пухлому, только появившемуся на свет, крохотному Ланю, похожему на новорождённого крольчонка.       — О-о-о… — протянул он, играя с маленьким кулачком Лань Цзинъи. — О-о-о…       — Прекрати! Прекрати быть отвратительно сентиментальным из-за ребёнка! — фыркнул Цзян Чэн, хотя и сам украдкой с любопытством поглядывал на своего маленького… племянника по клятвенному братству? Так ведь называют сына побратима? Надо отдать Лань Сичэню должное — ему удалось обуздать ту глупо-самодовольную и одновременно растерянно-счастливую улыбку, которую он носил на лице с самого дня рождения Лань Цзинъи в разгар самого жаркого летнего дня. То, что уже приближалась середина осени, не имело отношения к спокойной, сдержанной улыбке, сменившей — по скромному мнению Цзян Чэна — до смешного идиотскую ухмылку новоиспечённого отца.       Причина была в том, что сегодня ему предстояло встретиться с Цзинь Гуаншанем. И потому Лань Сичэнь временно вернулся к своему величественному и достойному облику.       (Хотя сына он по-прежнему не отпускал ни на секунду — что было бы почти смешно, если бы это не напоминало Цзян Чэну о его собственном отце.)       Цзинь Цзысюань, как почти член семьи, имел право сидеть рядом и тоже с любопытством разглядывал младенца. Вэй Усянь и Цзян Чэн подозревали, что в голове у него уже рисуется картина собственного сына от Цзян Яньли — и лишь мысль о том, что его крик разбудит Цзинъи, удерживала их от убийства этого павлина.       — Я ничего не могу с собой поделать! Почему все младенцы клана Лань такие милые?! Я сам почти хочу такого!       — Хмф, — Цзян Чэн сложил руки на груди и высокомерно вздёрнул подбородок. — Он не такой милый, как Лань-эр.       Лань Сичэнь на мгновение выглядел почти растерянным. С одной стороны, его слегка оскорбляло, что его сына считают менее очаровательным. С другой… его сына сравнивают с Ванцзи!       Решив не углубляться в философские размышления (его диди милый, его сын тоже милый. Оба милые. И Сичэнь убьёт за них), Лань Сичэнь обратился к Цзинь Цзысюаню:       — Молодой господин Цзинь, я слышал и хорошие новости с вашей стороны. Поздравляю с решением о браке.       Цзинь Цзысюань вспыхнул — смесь смущения и счастья — и поспешно сложил ладони в благодарности.       — Благодарю за поздравления, Цзэу-цзюнь, — почти застенчиво произнёс он, и от его прежней заносчивости не осталось и следа. — Я был бы счастлив и польщён, если бы вы и маленький молодой господин посетили нашу свадьбу.       — Разумеется, я приду, — ярко улыбнулся Лань Сичэнь, свободной рукой (вторая по-прежнему держала младенца) указав на Цзян Чэна, который в этот момент пытался придушить Вэй Усяня. — В конце концов, это свадьба сестры моего побратима. И раз уж мы заговорили об этом…       — Цзэу-цзюнь… вы ведь не собираетесь устраивать мне «разговор с пристрастиями»? — с побледневшим лицом спросил Цзинь Цзысюань.       Смех Лань Сичэня прозвучал громко — но его всё равно утонул в общем возбуждённом гуле вокруг.

***

      Цзинь Гуанъяо начинает впадать в отчаяние.       Нет, не настолько, чтобы оступиться и позволить своему тщательно выстроенному плану рассыпаться по ветру. Но достаточно, чтобы впервые подумать: а вдруг всё его старание, весь этот кропотливый труд окажутся напрасными?       Выходит, правда — любовь способна погубить любого.       До этого момента он ни разу не жалел, что полюбил Цинь Су. И не понимал, как вообще можно об этом сожалеть.       Она была прекрасна. Она была добра. Она протянула ему руку тогда, когда никто другой этого не сделал.       Но при этом она была так далеко. Так недосягаема.       Отец сказал, что поможет ему добиться её. Что попросит её отца от его имени. И пусть глава клана Цинь презирает его за низкое происхождение, глава клана Цинь всегда верен Цзинь Гуаншаню.       Отец попросил лишь об одном. Всего об одном — в обмен.       И Цзинь Гуанъяо усердно трудился в тени, чтобы добыть для отца желаемое.       По правде говоря, всё было бы проще, если бы ему удалось расколоть «Две гордости Юньмэна» — стравить Цзян Ваньиня с Вэй Усянем и окончательно оттолкнуть «сына слуги».       Но слухи о том, что Вэй Усянь — внебрачный сын Цзян Фэнмяня, давно утратили свежесть, и людям уже было неинтересно их обсуждать. Играть на том, что Цзян Фэнмянь будто бы больше благоволит приёмному сыну, чем родному, тоже больше не имело смысла: Цзян Ваньинь слишком занят тем, что состоит в клятвенном братстве с главой и наследником двух из четырёх оставшихся великих кланов.       Даже если бы Цзян Фэнмянь мечтал передать главенство Вэй Усяню, это навсегда осталось бы пустым желанием. Положение Цзян Ваньиня прочно — благодаря связям, которые он выстроил сам.       Вэй Усянь, не имеющий таких союзов, не представляет для него угрозы. А значит — и повода для зависти нет.       Цзинь Гуанъяо не глупец. Он понимает, что в обычных условиях Цзян Ваньинь не смог бы самостоятельно создать такие связи.       Не Минцзюэ и Лань Сичэнь дружили с детства — но Цзян Ваньинь вырос далеко от Цинхэ и Гусу. К тому же его характер — приобретённый вкус, который сам Цзинь Гуанъяо так и не смог принять. Гордый, на грани высокомерия — если оставить его наедине с Не Минцзюэ, они бы непременно столкнулись.       Но ведь они стали клятвенными братьями не потому, что обожают характеры друг друга, верно?       Лань Ванцзи.       Лань Ванцзи — ключ. Изначальная связующая нить.       Этот ребёнок держит в руках слишком много власти. Ключ к успеху или провалу Цзинь Гуанъяо.       Юй Цзыюань. Цинхэн-цзюнь. Не Минцзюэ… Лань Цижэнь. Лань Сичэнь. Цзян Ваньинь. Вэй Усянь.       Гении двух поколений. Обладатели власти настоящего и будущего мира заклинателей.       Все они — связаны через Лань Ванцзи.       Все они — в пределах его влияния.       (Та власть и то влияние, о которых Цзинь Гуанъяо может лишь мечтать — и которых никогда не получит.)       Лань Ванцзи. Ханьгуан-цзюнь. Любимец всех.       Свет для тьмы Вэй Усяня.       Он действительно, действительно хотел использовать его.       Но просчитался. Не следовало считать ребёнка простым.       Он хотел направить его против Вэй Усяня — разыграть партию героя и злодея, где Лань Ванцзи одержит верх над «порочным» путём Вэй Усяня. Хотел указать на тьму в Вэй Усяне — и вместо этого позволил ребёнку увидеть тьму в нём самом.       Бесполезно. Ребёнок не станет плясать под его пальцами.       Тогда он использует величие Лань Ванцзи.       Использует его свет — чтобы затмить Вэй Усяня.

***

      И он добьётся успеха…       если только Цзинь Цзысюнь не окажется полным идиотом.

***

      — Мо… молодой господин Ванцзи! Это я, Вэнь Цин! Молодой господин… прошу вас, помогите! Мой младший брат—