Неправильно

       Сборы в клинику были для Алана такими же волнительными, как и раньше — тогда, когда он ещё не принял решение не быть одному. Бережно сложив в файл все документы и анализы, омега засобирался к врачу, сам не веря, что станет родителем. Сущность внутри него всё ещё казалась инородной и чужой. Тем не менее, он педантично готовился к тому, чтобы обследоваться и беречь ту жизнь, которая зависела только от него в отличие от всех остальных, даже его собственной. Приятно было осознавать, что что-то может быть под контролем — его контролем. Алан полюбил свободу, как и каждый, кто оказался в условиях, когда решали за него. Он не любил этого ребёнка — ещё нет. И мысли о детях в целом его пугали, но пустая и холодная квартира давила на него сильнее, чем любые крики и капризы плаксивых детей. Алан потёр виски, размышляя о том, как ему придётся успокаивать своё дитя, нуждающееся в нём сильнее, чем в ком-либо. Чем больше он размышлял об этом, тем меньше его прельщала перспектива стать родителем — слишком много зависимости, слишком много власти. Он был убеждён, что мечта иметь детей — это сумасбродная фантазия для омег, не имеющая ничего общего с радостью от отцовства. Дети — не цветы жизни, а плоды желания контролировать. Алан и не думал о счастливых многодетных омегах, которые и выглядели лет на десять старше, и казались куда менее реалистичными, чем властные домохозяйки, действующие на нервы всем вокруг. Омега машинально положил сигареты в сумку, а затем быстро бросил почти полную пачку в урну. Нельзя. Всё должно быть идеально. Внезапно стало спокойно и совершенно тихо на душе. Даже больничные стены не раздражали, а щебечущие, счастливые пары не вызывали ничего, кроме осуждения — совсем как у старых кошёлок во дворе. Пальцы скользят по краю папки. Слишком влажные. — Флорес, пройдите, — медбрат-бета безучастно смотрел в карточку с данными пациента, даже не поднимая взгляд на входящих внутрь кабинета омег. Казалось, в последний момент у Алана задрожали коленки. Плотно стиснув папку с документами в руках, он вскользь оглядел медбрата, не подмечая деталей. Выбор уже сделан. Пути назад нет. — Мистер Флорес? — уже знакомый врач-омега улыбнулся Алану, увидев аккуратно сложенную кипу бумаг в руках — решились? Алан ничего не ответил, лишь неуверенно положил папку на край стола. Ровно. Слишком ровно. Пальцы остаются на пластике слишком долго, будто ещё немного, и Алан ревниво выдрал бы папку из рук любого и ушёл. — Принесли анализы? — Да. Голос звучал нормально, но словно отдалённо. Он ощущал себя школьником, который однажды провинившись, вышел к доске пересказывать стихотворение, которое ранее не выучил. Врач берёт папку в руки, поочерёдно вытаскивая бумаги и что-то сверяя. Страницы шуршат слишком громко и раздражающе, особенно в полнейшей тишине, давившей приторно пастельный кабинет. — Вы молодец, сдали анализы даже без назначения — одобрительно пробормотал врач сквозь улыбку, — не все, конечно, нужны, но… ответственность — лучшая черта для отцовства. Алан даже поёжился, услышав слова, которые были ему не нужны. Чужое одобрение волновали его мало. — Всё нормально? — В пределах нормы. Если жалоб нет, могу сказать, что динамика хорошая, несмотря на все риски. — Хорошо. Врач поднимает взгляд на Алана и впервые хмурится. Он видел много омег, которые передумывали делать аборт, некоторые из них были слишком молоды или просто не готовы. Но этот… с ним было что-то не так: слишком вежливый, слишком ответственный и просто «слишком» для того, кто шёл на этот шаг. — Вы сделали правильный выбор, — очень неуверенно врач улыбается Алану, занося данные в электронную карточку, — Вы в этом убедитесь. — Правильно? — Алан усмехнулся, исподлобья глядя на врача. Внезапно взгляд зацепился за царапину на столе. Старая. Будто какой-то омега скрёб по поверхности ногтями. Честно, хотелось также — вцепиться в этот стол, разбросать бумаги и никогда больше не слышать глупых ободрений от человека, который ничего не знает. — Всё стабильно, — будто не замечая насмешек, омега продолжает уже обезличено, «по-врачебному», — продолжайте принимать витамины и соблюдайте режим. Алан кивает. Не сразу. Слово «продолжайте» звучит так, будто он уже прошёл необратимую точку, как и «правильный выбор». Никто не смеет оценивать его поступки, даже врач. Пошли все к чёрту. — На узи приходите завтра, а так контроль через две недели, — спокойно и неторопливо, — затем реже, если всё без изменений. Алан снова кивает. Пальцы на ногах поджимаются. Он вновь смотрит на ту же царапину на столе. Как будто здесь она единственная настоящая. — Вопросы есть? — Да вроде нет. Он встаёт. Слишком резко. Кажется, будто сейчас начнёт кружиться голова, и понадобится нашатырь. — Больше ничего не требуется? Врач машет головой в разные стороны. Он мог бы рассказать пар историй из практики, дать омеге рекомендации тренеров по йоге для беременных, поделиться собственным опытом, но Алана ему хочется выпроводить скорее. Флорес вежливо попрощался, забрал все бумаги и вышел из кабинета. Дышать внезапно стало проще. Дверь закрывается со звуком. Алан хлопнул слишком громко для того, кто счастливо открывает новую главу в жизни. Телефон вибрирует в кармане. Ещё и ещё раз. Омега старается не обращать на него внимания — никто не хочет прилюдно решать вопросы. И всё же любопытство съедает: кто звонит?.. Он мужественно проходит ещё один пролёт больничного отделения и достаёт из кармана устройство. Два пропущенных вызова от Фрэнка. И сразу — ещё один. Алан не берёт. Телефон снова вибрирует. Дальше тишина. И так по кругу. Когда кажется, что всё заканчивается, экран снова загорается и высвечивается лаконичное «Фрэнк» — без сердечек, без оскорблений, просто «Фрэнк». Он кладёт устройство обратно и доходит до машины, когда снова приходят уведомления — альфой оставлены голосовых сообщения. Дрожа от предвкушения, Алан всё же разблокировал телефон и перешёл по ссылке. Тишина. Ещё пру секунд. — Алан… — голос Фрэнка звучит ровно, — перезвони. Сообщение обрывается. Следующее. — Ты серьёзно не берёшь трубку? — Пауза. Шум машин где-то на улице, — надо поговорить, Алан. Третье. — Всё не так, как ты думаешь, — голос уже жёстче, — блять… просто всё не так. На фоне что-то падает. Алан дослушивает, несмотря на неприятные звуки и помехи. Следующее встречается само. — Ты можешь нормально ответить? — уже раздражённо, — я не знаю, что мне делать. Фрэнк вздохнул. Было уже очевидно, что он переживает, хоть Алану и казалось, что вздохи наигранные, а тон чересчур эмоциональный. Алан устало выдохнул, открыл машину и сильно хлопнул дверью, сам не понимая, от раздражения или от банальности ситуации. Фрэнк не был ему обязан. И омеге совсем не льстили (только если совсем чуть-чуть) его попытки исправить ситуацию, умолять его простить, но всё же что-то греющее душу в этом было. Пусть и не было места прощению, и оправдания были для Алана бесполезны, он всё равно прокручивал в голове все слова, которые были адресованы ему Фрэнком. Он пытался воспроизвести интонацию, представлял обстановку, в которой подобный драматизм был бы уместен. И от этого становилось только хуже. Будто самая главная проблема не сидела у него в животе. Уже в машине, посмотрев по сторонам и словно впервые замечая хрустящий снег под ногами, растаявший на коврике под водительским сидением, омега улыбнулся. Как бы не была печальна жизнь, она не останавливалась и не щадила никого, что бы ни происходило. Останавливаясь на светофоре, Алан с жаждой выглядывал в окно и смотрел на проходящих мимо людей. Он не верил в те влюблённые пары, которые держались за руки и пробегали по пешеходным переходам, не верил в счастливых омег, которые с умилением смотрели на детей. Это лишь наталкивало его на мысль о том, что жизнь течёт без него. Никому не было дела до того, что происходит с ним или судьбой любого другого омеги его лет. Желание видеть того, кому не всё равно, было спонтанным, и решение пришло внезапно. — Алло, Мэтт? — Алан сжал руль, ногтями впиваясь в нежную кожу ладоней, — ты мне нужен, приезжай. Слова дались на удивление легко, хоть и признать нужду в другом человеке Алану претило. Машина летела по трассе дальше, унося его от городских забот в респектабельный район. Туда, где однажды всё перевернулось. Алан наспех закрыл дверь автомобиля, не забыв щёлкнуть ключами. Дверь открылась не с первого раза. Пальцы всё ещё дрожали. Дома было странно шумно: из кухни вкусно пахло явно по-домашнему приготовленной пастой и ещё чем-то, и слышалась немного фальшивая интерпретация популярной музыки, исполняемая знакомым голосом. Очевидно, Мэтт успел раньше, даже открыл дверь дубликатом, который с недавних пор хранился у него. Хоть Алан и не знал, что они живут друг к другу гораздо ближе, чем кажется, всё же догадывался, что бета спешил к нему. — О, Алан! Я и не думал, что ты приедешь так быстро, — Мэтт обладал приятными округлостями, поэтому так гармонично смотрелся у плиты. — Ты извини, я тут похозяйничал, — Мэтт обвёл взглядом успевшую загрязниться кухню, — хотел тебя порадовать. На душе стало тепло. Он улыбнулся своим мыслям. — Ты присаживайся, даже неудобно, что хозяин тут я, а угощаешь ты, — Алан неловко указал на стул, отодвигая другой для себя. На столе уже стояла бутылка вина и стыло заботливо приготовленное рагу. — Честно говоря, я думал, что ты передумаешь, — он не конкретизировал, но Алан понял и без лишних прелюдий. — Я и сам так думал, — тихо ответил омега. — Ты был у врача? Алан молча кивает. — И? — Всё «правильно», — Алан усмехнулся, иронично повторяя слова врача-омеголога. Мэтт хмыкнул. Как будто понимал всё без объяснений. Он пододвинул к Алану ароматную кружку с ягодно-винного цвета жидкостью. — Пей. — Это не вино. — Именно поэтому. Алан кивнул, почему-то вспоминая о погибшем папе, который так же, как курица-наседка, его опекал в своё время. Глаза странно увлажнились, но омега сдержал порыв. Кружка жгла ладони, но омега терпеливо переносил жару, отвлекаясь от мыслей. Мэтт тоже молчал. Телефон на столе снова завибрировал. Экран вновь загорелся, и Алан скривился, увидев новое уведомление о голосовом сообщении от Фрэнка. Мэтт вопросительно поднял бровь, бросив взгляд на Алана исподлобья. — От него? Алан не отвечает, только нажимает на появившееся уведомление, добавляя звук на телефоне. Тишина. Пару секунд. Потом голос Фрэнка. — Я не знаю, как сказать это… нормально. Давно такого не говорил. Пауза. Шумный выдох. — Я люблю тебя, Алан, — голос мужчины сбивается, — и я всё равно буду рядом. Сообщение обрывается. Никто не говорит ни слова. Алан смотрит на Мэтта, ждёт его реакцию. Лицо Мэтта вытянулось. Бета лишь доливает вино в бокал до края, едва не переливая. — Пиздец, — тихо бросает он. Мэтт делает глоток. — Только не делай вид, что тебе всё равно, — он смотрит на Алана оценивающе, с толикой беспокойства. Алан усмехается. Коротко и как-то по-доброму. — А мне должно? — Нет, но не отталкивай его только потому, что тебе больно, — бета рассуждал с видом знатока. — Ты не знаешь всего, Мэтт, — Алан нахмурил брови. — Если он клянётся в любви, дай ему хотя бы шанс доказать это, — не обращая внимание на замечание Алана, продолжил Мэтт. Пальцы сильнее сжимают кружку. — Или хотя бы не решай за него. Что-то внутри наконец треснуло. Слова полились сами. Рвано. Слишком громко. Алан не заметил даже, когда слёзы полились сами: то ли с очередным переслушанным голосовым Фрэнка, то ли с момента поцелуя омеги. Мэтт держал Алана за руку, пока тот в чувствах говорил об альфе — не судил и не вставлял лишнего, только сжимал холодные пальцы омеги в моментах, когда он был особенно чувствительным. Ужин так и стыл на плите, паста уже не казалась такой аппетитной. Но всё же молчать вдвоём после было почти приятно. Разве не для этого и нужны друзья?..

***

      Время с того вечера будто вновь сдвинулось с места.       Мэтт всё чаще стал появляться в квартире Алана, привозя то «натуральные» витамины, то просто для того, чтобы приготовить сытный ужин и не оставаться дома одному.       На работе они сблизились ещё больше, и секретарь уже не был просто таковым — Мэтт знал и то, где Алан хранит важные бумаги, и в какую погоду ему хочется открыть окно, и когда нужно просто сжать ладонь или просто подбодрить словом.       Он уже не раздражал Алана своей любознательностью, излишним вниманием и постоянными комментариями. Омега смеялся, когда Мэтт чересчур эмоционально реагировал на сплетни, или как змея шипел на всех, кто с удивлением следил за Аланом, когда тот приходил на работу поздно утром и с медицинскими бумагами.       Всех сплетников Мэтт называл глупыми и пустословными, довольно сильно жестикулируя руками, то и дело повторяя про то, что это вообще не их дело. Была, конечно, доля правды в его словах, но бета и сам был не прочь обсудить и Алана, и ребёнка, и Фрэнка со своим папой и братом. Алан не возражал, понимая, что держать в себе всё трудно и уже смирился с тем, что Мэтт не может держать язык за зубами (прямо как те самые сплетники).       Тем не менее, бета сопровождал его на немногочисленные приёмы, искренне радовался походам в детские магазины, из которых они выходили с кучей ползунков и погремушек, которые ребёнку и не нужны в таком количестве. Конечно, инициатором шоппинга был именно бета, и все вещи, сложенные в корзинку, были заботливо закинуты руками беты. Алан такие походы терпеть не мог.       Живот становился всё заметнее, и скрывать его не было смысла. Алан и сам почувствовал, что не может это скрывать. Однажды ночью он резко проснулся. Внизу живота что-то едва заметно дрогнуло. Не спазм. Не боль. Оно пошевелилось. Жизнь внутри была заметнее, чем Алану хотелось.       Теперь уже все видели, что скоро у владельца журнала появится ребёнок и судачили уже не только о том, что его бурный роман с Фрэнком продлился недолго, и инициатором явно был сам омега (хоть многие и помнили те самые истории в соцсети), но и о том, что следствием этой интрижки был ребёнок, хоть кто-то и ухмылялся, осознавая, что сроки как-то не сходятся…       Иногда ему приходили короткие сообщения от Фрэнка. «Как ты?» или «Я привёз кое-что для ребёнка» стали настолько обыденными, что Алан даже не волновался. Какие-то подарки принимал Мэтт и бережно складывал в комнату, переоборудованной под детскую, и заметить их среди груды купленных ими вещей было невозможно, поэтому омега ничего не выбрасывал.       Ребёнок становился всё ближе, реальнее, но не роднее. Алан всегда ёжился, когда вспоминал то самое УЗИ, где стало известно, кого именно придётся растить омеге. Холодный гель неприятно растёкся по коже, и омеголог небрежно водил датчиком по животу. Алан лежал, уставившись в потолок. Он уже запомнился врачу деланным безразличием к сердцебиению и умилению «ручкам и ножкам малыша».       Омега не смотрел на экран, а Мэтт, наоборот, следил слишком внимательно, будто сам ожидал стать счастливым папашей. После дежурной фразы «Всё хорошо», врач бездушно сказал то, чего Алан не желал слышать. — У вас точно альфа.       Мэтт соскакивает с места, реагируя первым и смотрит на экран так, будто понимает, как именно можно различить пол ребёнка по УЗИ. Алан словно замирает. Слово «альфа», с некоторых пор абсолютно ненавистное, неприятно растекается по телу, заставляя съёжиться. Оно напоминает того, кто породил это создание, и другого, кто бездушно от него отказался.       Он всё же переводит взгляд на экран. Силуэт ребёнка уже очерченный, но картинка так же чужая, как и раньше. В этот момент в животе кто-то снова толкается — напоминает, что он есть и что он с Аланом. Просто движение. Он настоящий. Живой. Он — альфа.       Врач не поднимает головы. — Начинает активно расти, — впервые он улыбается омеге, — поздравляю.       Мэтт улыбается, произносит какие-то ободряющие слова, а Алан молчит, только стискивает пальцами кушетку.       Алан же видит в этом «альфа» неконтролируемое и агрессивное создание, которое надо растить, воспитывать и почему-то любить. Говорят, что именно папа-омега закладывает в альфу и любовь, и тепло, и предопределяет всю его жизнь. В таком случае он даже сочувствовал этому ещё не родившемуся ребёнку.       После этого время снова сорвалось с места и уже не тянулось совсем. Живот становился всё больше, сплетники всё тише, а ночи короче.       Мэтт всё чаще оставался у него. Звонил папе во время готовки ужина или уборки, передавал Алану «приветы» от родных, и уже ощущался семьёй больше, чем далёкий брат и погибший папа. Помогал всем, чем мог. И Алан был благодарен. Даже растрогался на мгновение, когда вспомнил момент, как Мэтт собирался от него уйти и попросил прощение у беты. Мэтт порывисто обнял омегу и обещал всегда быть рядом. По той же причине Алан заранее намекнул, что у его сына будет самый лучший крёстный папа.       Фрэнк писал реже, но не исчезал. Алан почти ему не отвечал, когда тот справлялся о здоровье или предлагал в сотый раз встретиться и поговорить. Омега только иногда отсылал ему фотографии УЗИ и даже прикрепил в чат фото в зеркале с огромным животом, чтобы позлить альфу. Тот не писал после этого около двух недель. Омега тихо порадовался и даже почувствовал вкус маленькой победы.       Он часто закидывал его сообщениями «я скучаю», «прости», «я рядом» и другими банальности, которые вполне мог напечатать подросток, познавший вкус первых отношений. Алан относился к этому с небольшой тревогой, боясь, что Фрэнк появится на пороге его дома или будет докучать ему другими способами — сплетники, интервью и богемная тусовка открывали большие возможности для пакостей, но Фрэнк молчал. И Алан был рад. Даже немного зауважал альфу после трагичного финала их несостоявшихся отношений, поэтому и отвечал ему через раз благодарностями за покупки, которые Мэтт забирал, несмотря на протесты омеги.       Последний месяц беременности альфа писал крайне редко, лишь вскользь упомянув о том, что он уезжает на месяц или два. Омега чутьём понимал, что это из-за ребёнка и родов, но винить альфу не мог. Он всё равно старался, как бы противна ему не была мысль о деторождении омеги, которого он, по его словам, любил. Поэтому Алан пытался его оправдать и даже пожелал удачи и вдохновения.       Альфа даже передал с Мэттом детскую коляску. Бета молчаливо оставил её в коридоре, как бы намекая на альфу. Тот не поскупился, выбрал дорогую и функциональную. Неожиданно эмоциональный Алан прикрыл рукой рот, чтобы скрыть раздающиеся всхлипывания и тихо утёр незаметно увлажнившиеся глаза. И Фрэнк, и ребёнок в этот момент показались ему ближе, чем он думал, поэтому поглаживая уже большой живот он удалился в комнату и смотрел на распечатанную фотографию с той самой выставки, с которой всё началось, где он был бледный и хмурый, а Фрэнк — менее угрюмый и странно улыбчивый. Алан берёт фотку в руки и долго смотрит. И впервые не чувствует раздражения к ребёнку. Только усталость. И странное, тихое принятие.       Дни стали одинаковыми. Работа. Дом. Клиника. Мэтт. И редкие сообщения Фрэнка, который находился где-то в горах.       Живот становился тяжелее с каждой неделей. Любое движение воспринималось организмом как издевательство, особенно по вечерам, когда тянуло на сладкое или в уборную. Сон превратился в кошмар. Алан всё чаще просыпался среди ночи — то от неудобной позы, то от того, что ребёнок пинался так, будто хотел разорвать ему живот. Мэтт оставался всё чаще, даже притащил один чемодан в дом Алана — тихо и без предупреждений, но омега знал — не из наглости, из беспокойства, потому что сам ожидал, что ребёнок вот-вот появится.       Ночью всё началось слишком резко. Омега не ожидал, что будет настолько больно. Боль прокатилась в десятки раз резче и тяжелее, чем обычно, что не угадать начало родовых схваток было трудно. Он резко сел в кровати и потянулся за телефоном. Тишина давила. Назло именно сегодня Мэтт вспомнил о приличиях и решил переночевать дома. — Приезжай, — со стоном начал Алан, — кажется… началось.       На том конце не было лишних вопросов. — Уже еду. Связь оборвалась.       Он старался дышать глубоко, как учили в странных книжках, которые он купил на последнем триместре, но это не помогало.       Абсолютный покой давил. На секунду в голове промелькнула истеричная мысль о том, что он снова один.       Но через пару минут в дверь влетел Мэтт, и, не успев снять пальто, засобирал сумку, даже не взглянув на Алана. — Дыши, — только и бросил он, пока все салфетки и прочие безделушки валились у него из рук.       Алан лишь зло усмехнулся и иронично предложил показать ему, как нужно. Мэтт подошёл ближе, и, взяв омегу за плечи, начал смешно надувать грудную клетку и губы. Стало смешно, и Алан не сдержался, а потом его снова пронзила новая волна боли.       Дальше всё слилось в один непрерывный, рваный поток.       Слепящий свет фар, который лишь мелькал перед Аланом, потому что тот слишком часто зажмуривался от боли. От этого становилось только хуже — и морально, и физически.       Мэтт панически старался успокоить, хоть это совсем не помогало. Хотелось умереть от разрывающей боли и ощущения, словно всё это не с ним…       Наконец Мэтт последний раз рискованно повернул, нажимая тормоз, видя, что его занесло на повороте, и, остановившись, выскочил из машины, пытаясь помочь Алану выбраться. Частная клиника встретила его радушно, и обеспокоенные медбратья-омеги суетились, окружив Алана. Подоспевший акушер дал команду, и омегу увезли в родовую.       Он не помнил, что конкретно с ним происходило после того, как ему вкололи анестезию. Сознание будто помутнилось. Яркий свет, холодные руки, запах латекса и незнакомые голоса, запоминать которые не было смысла.       Боль заполнила собой всё пространство. В какой-то момент Алану показалось, что он прости не выдержит, несмотря на профессиональную команду и врача, с которым он шёл всю беременность.       Тело перестало ему принадлежать полностью только в момент родов, когда этот маленький человек, порождение зла, решило выйти на этот свет из его чресел.       Он уже не понимал, сколько прошло времени.       Час? Два? Двенадцать?       Целую вечность омега мучился, являя свету нового ребёнка. Потом всё оборвалось резким, выматывающим усилием. И палату разрезал пронзительный детский плач. Настолько живой звук, что у Алана сбилось дыхание, а глаза наполнились слезами. Всё кончилось.       Потом сквозь мысли всё же прорвался голос акушера, который подошёл к Алану с ребёнком на руках. — Поздравляю, — искренне и с улыбкой.       Алан медленно перевёл взгляд на ребёнка, не отвечая благодарностью. Всё его существо было в предвкушении — до дрожи в коленях и непонятному покалыванию на подушечках пальцев.       Маленькое лицо. Тёмные влажные волосы и губы… тот самый рот, который он никогда не смог бы забыть. Черты ещё размытые, но уже до боли знакомые.       Акушер, любуясь картиной взволнованного папочки с ребёнком, истолковывал все чувства омеги иначе, хоть и мнил себя экспертом по человеческим эмоциям. — Красавец такой! В альфу пошёл, — как бы между делом бросил акушер, всё же подмечая испепеляющий взгляд омеги.       Слова ударили больнее. Не только ему заметно, что ребёнок совсем на него не похож. Будто и не его вовсе.       Алан смотрел на ребёнка, другим взглядом оценивая ненавистные черты. Не было ни страха, ни слёз. Ни раздражения, ни облегчения.       Только странная, тяжёлая пустота. И ощущение, что ничего не закончилось, а только началось.