Глава 1
16 февраля 2021 г., 16:24
Примечания:
Изменения в 1 главе от 22-02-2026, 17:06.
Когда Шэнь Юань очнулся в чуждом мире, первое, что пронзило его сознание, было не изумление — а горькая, почти обиженная мысль: неужели небеса не могли одарить его телом главного героя? Или хотя бы благонравного заклинателя с безупречной репутацией и сияющим мечом? Почему же из всех возможных ролей ему досталась самая постыдная — оболочка коварного демона, презренного антагониста, чьё имя в книге служило синонимом бедствия?
И ведь предупреждение было написано чёрным по белому — в самом тексте «Путь Гордого Бессмертного Заклинателя» ясно говорилось: демоны по природе своей отягощены чрезмерным пылом крови, будто сама их сущность создана для того, чтобы главный герой, Ло Бинхэ, мог без устали пленять и покорять каждую встречную демоницу, не оставляя без внимания ни одной трепещущей юбки.
Теперь же это проклятое свойство стало его собственной плотью и кровью.
Шэнь Юань ощущал себя так, словно вновь оказался в беспокойной поре юности, когда тело живёт по собственным законам, не спрашивая согласия разума. Любая мелочь отзывалась в нём вспышкой — холодный блеск обнажённой стали, скользящей в ножны; лёгкий шелест раскрывающихся вееров; даже изломы горных скал, причудливо изгибающихся на горизонте, казались исполненными двусмысленной грации.
Мир вокруг дышал, двигался, искрился — и всё это отзывалось в нём слишком живо, слишком остро, слишком… по-демонически.
И всё же — разве не должна была хоть раз в жизни сыграть ему на руку эта злая насмешка судьбы? Переселение души в тело подонка и злодея, печально известного Цинцю-цзюня, не могло быть совершенно бесполезным!
Среди демонического племени бытовало древнее поверье: журавли-демоны выбирают себе пару лишь однажды — и навсегда. Стоит им соединиться с избранником, как их сердце и тело отныне запечатаны этой связью; ни красота, ни ласка, ни пылкая страсть другого уже не способны разжечь в них огонь желания. Их верность — не добродетель, а приговор, высеченный в самой крови.
Именно поэтому Ло Бинхэ, несмотря на горечь воспоминаний о жестокостях, вершившихся руками Цинцю-цзюня, не отвернулся от бывшей возлюбленной журавля-демона. Он знал: её судьба была предрешена в тот самый миг, когда она однажды сделала свой выбор. И потому, сдержав личную неприязнь, он смягчился — и принял её под своё покровительство, даровав ей место среди своих жён.
Так даже тень злодеяния, обернувшись узами нерушимой верности, однажды принесла плод.
Кто бы мог вообразить, что этот мерзкий злодей, чьё имя внушало страх и отвращение, до сих пор оставался… невинным цветком? Ни сорванным, ни опалённым — будто вся его порочность ограничивалась одними лишь слухами да злобной славой.
А ведь в бесчисленных фанфиках ему давно приписали пылкий роман с Юэ Ци — демоном-слугой, тенью у его плеча, молчаливым и преданным до последнего вздоха. В тех историях Юэ Ци служил ему не только мечом и щитом, но и сердцем; он следовал за своим господином верой и правдой, разделяя с ним и триумфы, и падения.
И потому, когда после ожесточённой битвы Ло Бинхэ сокрушил Цинцю-цзюня и возвратил земли своей матери — Сиянь-цзы, — именно Юэ Ци, согласно фантазиям авторов, утратил рассудок. Его мир рухнул вместе с телом поверженного господина, и верность, лишённая объекта, обернулась безумием. Но реальность, как назло, оказалась куда прозаичнее — и куда более насмешливой.
Сам по себе Юэ Ци не был соперником, способным поколебать величие Ло Бинхэ. Его сила не крылась в нём самом — она жила в мече, что жадно пил жизненную энергию владельца, превращая каждый взмах в шаг к собственной гибели. Опасность заключалась не в демоне-слуге, а в клинке, что медленно, но неумолимо иссушал того, кто осмеливался держать его в руках.
Ло Бинхэ выстоял лишь потому, что действовал без колебаний. В одно мгновение он рассёк тело Повелителя демонов и, не дав судьбе времени на раздумья, проглотил золотой талисман — тот самый, что передал Цинцю-цзюню силу уничтоженного демонического клана Цю. Без этой отчаянной решимости он, вероятно, пал бы под натиском врага, даже с легендарным клинком Чжэн Ян в ладонях.
О талисмане ему поведала Цю Хайтан — одна из его жён, единственная, кому удалось выжить в кровавой бойне. Когда-то она была невестой Цинцю-цзюня, и потому знала слишком многое. Её слова стали той нитью, что вывела героя к спасению.
Впрочем… даже если бы тайна осталась нераскрытой, едва ли история повернулась бы иначе. Над Ло Бинхэ всегда сиял ореол главного героя — а такие, как известно, не умирают прежде финальной главы.
Недаром «Путь Гордого Бессмертного Заклинателя» слыл откровенно гаремной новеллой, где судьба склонялась перед избранником, а мир услужливо расстилался у его ног.
Стоило Шэнь Юаню вспомнить о золотом талисмане, как по спине пробежал холодок. Он невольно опустил взгляд на собственный живот — туда, где покоилась сила уничтоженного клана Цю. Сам факт её существования был ещё одним веским поводом для Ло Бинхэ однажды без колебаний пронзить его мечом.
Как ни посмотри — живой он был слишком опасен.
— Где Ло Бинхэ? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, когда Юэ Ци засуетился рядом, почтительно склонившись.
— В дровяном сарае, — без промедления ответил демон-слуга. — Если только кто-то из старших не перехватил мальчишку и не заставил работать на себя.
Фью-у-у…
Шэнь Юань медленно выдохнул, пытаясь унять внезапный приступ тревоги. Значит, жив. Пока жив.
— Приведи его, — коротко распорядился Цинцю-цзюнь, позволяя холодной властности прозвучать в каждом слове.
Юэ Ци тотчас поклонился и исчез, повинуясь приказу без тени сомнения — как тень, что не может ослушаться своего хозяина.
Ло Бинхэ родился на стыке двух миров — от западной Владычицы демонов Сиянь-цзы и праведного заклинателя Су Тяньлана, блистательного адепта дворцовой секты Хуаньхуа. В его крови сошлись пламя бездны и чистота духовного пути — союз столь же редкий, сколь и роковой.
Красота Сиянь-цзы стала искрой грядущей войны. Наставник Су Тяньлана, разгневанный тем, что демоница пленила сердце его наследника, созвал секты и поднял их против неё. Под знаменами праведности они выступили единым фронтом — и в итоге отец и сын оказались заточены в печально известной Водяной тюрьме, где стены источали сырость, а цепи — отчаяние.
Су Тяньлану удалось совершить невозможное: он вырвался из узилища, унося на руках младенца. Но путь к свободе оказался последним испытанием — истекая кровью, он добрался лишь до пограничных земель, где и испустил дух, оставив сына один на один с беспощадным миром.
И всё же судьба не отвернулась окончательно.
Пожилая няня Сиянь-цзы, верная до последнего дыхания, всё это время ожидала возвращения своей госпожи. Именно она нашла ребёнка — слабого, но живого — и поспешила с ним обратно во дворец. Там, под сводами демонической обители, мальчик вырос не как изгнанник, а как молодой господин.
Восьмой год жизни Ло Бинхэ обрушился на него, как безжалостный шторм. Сначала угасла та, кого он называл матерью, — единственная, чьи руки были для него домом. Дворец, ещё вчера наполненный её тихим смехом, опустел, словно лишился сердца.
А вскоре явился Цинцю-цзюнь.
Не имея в жилах подлинной крови древних демонических родов, он всё же дерзнул присвоить себе титул «цзюня» и занять владения покойной Владычицы. За одну-единственную ночь судьба Ло Бинхэ перевернулась. Почитаемый, окружённый заботой молодой господин — наследник западных демонов — превратился в никому не нужную дворняжку, вышвырнутую за порог роскошных покоев.
С тех пор его приютом стал дровяной сарай. Он спал среди щепы и пыли, выполнял самую грязную и унизительную работу, и никто более не склонялся перед ним в почтительном поклоне. Лишь одна живая душа не отвернулась — бамбуковая демоница Нин Инъин. Тайком она приносила ему объедки с кухни, и эти крохи становились единственным утешением мальчика, некогда называвшегося принцем.
То, что он вообще оставался в живых, было почти чудом.
Его спасала печать дворца Хуаньхуа — древнее клеймо, вдавленное в кожу, когда он был ещё беспомощным младенцем, заключённым вместе с отцом в Водяной тюрьме. Люди верили, что эта незримая цепь навеки подавила в нём пробуждение силы Небесного демона, стерла само право на величие и вычеркнула его имя из числа тех, кто мог бы однажды бросить вызов Цинцю-цзюню.
Они думали, что запечатали его судьбу.
Но судьба, как известно, любит ждать.
Когда стало ясно, что в жилах юного господина не пробуждается ни искры демонической силы — что он всего лишь хрупкий человек, лишённый клыков и пламени, — прежняя преданность рассыпалась, как пепел. Демоны, ещё вчера называвшие его наследником, отвели глаза и один за другим пали ниц перед новым владыкой Западных земель.
Верность их оказалась столь же глубокой, сколь и удобной.
Стремясь доказать свою покорность Цинцю-цзюню, они проявляли к Ло Бинхэ особую жестокость. Приказы выполнялись с усердием, унижения — с показной ревностью, наказания — с холодным тщанием. Каждый пинок, каждое презрительное слово было вкладом в их новую безопасность.
Именно это малодушное предательство, а не голод и не холод дровяного сарая, пустило корни в сердце мальчика. Ненависть — к демоническому роду, к их лживой крови, к их продажной верности — росла в нём тихо и упрямо, как сорняк, пробивающий камень.
Впрочем… были и исключения.
Сёстры.
Как-никак, это была гаремная новелла — и даже у озлобленного наследника должны были найтись те, чьи сердца дрогнут при виде его страданий.
Шэнь Юань клялся — если не небесам, то хотя бы собственной совести, — что читал всё это исключительно ради сюжета. Ради интриги, загадок, намёков, щедро рассыпанных по страницам.
И что же?
Сюжет так и остался клубком оборванных нитей. Новелла оборвалась внезапно — в самый момент разрыва Царств демонов и людей, — не удосужившись пролить свет ни на череду таинственных убийств, ни на странные совпадения, ни на тени, мелькавшие за кулисами событий. Будто автор, утомившись собственным творением, просто захлопнул дверь перед носом читателей.
Умирая в своей прежней жизни, Шэнь Юань успел лишь проклясть этот идиотский роман о жеребце — громко, искренне и с чувством глубочайшей литературной обиды.
Теперь же он находился внутри него.
И у Ло Бинхэ уже имелось предостаточно причин ненавидеть Цинцю-цзюня. В этом смысле Шэнь Юаню даже повезло, что в нынешние годы мальчик оставался тем самым хрупким, безупречно чистым «белым лотосом» — мягким, терпеливым, склонным к состраданию.
Пока.
Он уже принял жестокие правила демонического мира, где слабость означала приговор, а социальная лестница строилась на врождённой силе. Среди демонов тот, кто не обладал демоническим совершенствованием, автоматически оказывался в самом низу — там, где не было ни голоса, ни права на жалость.
Единственное, что удерживало Ло Бинхэ от окончательного падения, — это забота старой кормилицы. Её преданность служила ему последним щитом, последним напоминанием о том, что он всё ещё наследник, а не безымянный слуга.
Без неё его место давно было бы среди прислуги — с тряпкой в руках и опущенным взглядом.
Реакция Шэнь Юаня была предельно искренней и предсказуемой: «Да что за бред вообще?! Где логика?!» Да, конечно, возьмём ребёнка из богатой семьи, заставим его бегать по дому как прислугу, отправим спать в дровяной сарай, а потом объясним это «справедливостью» — мол, у него с генами что-то «не так». Чистейшая несправедливость! Автор, очевидно, забыл, что трагедия не становится убедительной только потому, что она прописана в сценарии — похоже, это была работа классического «расиста по сюжету», каких поискать.
Вся эта история о страданиях Ло Бинхэ выглядела как шаблонная попытка выдавить слезу из читателя: вот бедный мальчик, вот он страдает, вот он встречает трудности, давайте пожелаем ему эпичной мести. Вот только сам «обижанный сопляк» был далёк от того, чтобы вызывать сочувствие или восхищение. Никакого очарования, никакой харизмы — просто набор страданий, который должен был, по задумке автора, вызвать бурю эмоций, но в итоге вызывал лишь раздражение.
Шэнь Юань вздохнул, ощущая, как абсурд истории буквально бьёт его по голове. Даже вселившись в это тело, он не мог заставить себя принять этот нелепый сценарий всерьёз.
Милашка!
Ребёнок, которому, казалось, едва исполнилось девять лет — возраст, когда сердце ещё не обременено ранами и обидами, — последовал за Юэ Ци в приёмную. Он был удивительно прелестен: мягкие, пушистые волосы делали его похожим на новорождённого ягнёнка, а крохотные ладошки слегка дрожали от волнения. Опустившись на колени перед Цинцю-цзюнем, он почтительно склонил голову, как делал бы любой ребёнок перед взрослым, которого почитал, но чуть боялся.
— Вы звали меня, Цинцю-цзюнь? — тонкий, робкий голос прозвучал с робостью, в которой угадывался страх: внимание Цинцю-цзюня почти никогда не предвещает ничего доброго. И всё же, сквозь дрожь и робость, в этом голосе упорно теплел наивный, светлый оптимизм «белого лотоса» — ребёнка, который ещё верил в доброту людей.
Цинцю-цзюнь, коварный антагонист, в своей извращённой логике почувствовал благодарность за предоставленный шанс. Он возьмёт этого младшего под своё крыло, намереваясь вылепить его по своему образцу. Пусть тело «белого лотоса» станет оболочкой «чёрного лотоса», но раненую душу он оставит нетронутой. И когда придёт час пробуждения — и сила, сокрытая в юном наследнике, прорвётся наружу — миру явится легендарный Небесный демон, которого никто не сможет остановить.
— Ло Бинхэ… твоим отцом был Су Тяньлан, не так ли? — голос Цинцю-цзюня звучал ровно, холодно, но с оттенком задумчивости.
— Верно, Цинцю-цзюнь, — ответил мальчик, стараясь говорить спокойно, хотя сердце бешено колотилось.
— Заклинатель, превзошедший уровень Святого демона… — Цинцю-цзюнь задумчиво постучал когтем по подлокотнику стула, словно взвешивая каждое слово. — Даже если в тебе не проявилась небесная демоническая кровь матери, ты всё равно сможешь стать могущественным. Не настолько, чтобы войти в ряды демонической знати… — мысленно он добавил: «Чушь! Он затмит всех Цзюнов!» — Но достаточно сильным, чтобы твоё положение не приравнивалось к слугам.
— Я предположил, что твой предыдущий опекун чрезмерной заботой избаловал тебя, — продолжил Цинцю-цзюнь, — внушив завышенные ожидания в царском обращении, несоответствующие твоему нынешнему положению. Потому ты мог быть недоволен своей теперешней судьбой. Но овладев искусством человеческого совершенствования, у тебя выдался бы шанс доказать: её забота не была напрасной. Юэ Ци.
Стоявший рядом слуга, поклонился глубже и тихо произнёс:
— Что вам будет угодно, Цинцю-цзюнь?
— Задействуй часть войск и проведи рейд по мелкой секте заклинателей, — распорядился Цинцю-цзюнь, глаза его сверкали холодным расчётом. — Добудь руководства о пути самосовершенствования. Для Ло Бинхэ подготовят отдельные покои во дворце, и на изучение свитков ему будет дарован целый лунный цикл…, — «Воистину милость Небес, что читать он всё же умеет!» — Если к концу месяца его духовная основа укрепится и я увижу прогресс, ему позволят остаться при дворе, пока его сила продолжает расти. Но когда его понимание Пути остановится…, — мысленно добавил он с едкой насмешкой: «Как будто главный герой гаремной новеллы позволит подобному случиться?!» — тогда я сам определю его место в обществе и приму соответствующие решения.
— Как прикажете, мой Повелитель, — поклонился Юэ Ци, бросив быстрый взгляд на ребёнка. — Мальчик, поблагодари Цинцю-цзюня за всё, что он делает для тебя.
— Слушаюсь, Владыка! Спасибо Вам! — мальчик ответил робко, но с искренним блеском в глазах. В этих глазах отражалась надежда, пульсировала детская восторженность и невинность — хрупкая и опасно уязвимая для чужих намерений, словно тонкая ветка под тяжестью ветра.
«Не благодари меня, просто не отрубай мне руки, ноги и крылья!» — подумал Цинцю-цзюнь, лениво отмахнувшись от его слов.
— Ты можешь идти. — Его голос был спокоен, но каждое слово звучало как команда. — Постой… ты помнишь, где были твои прежние покои?
— Да, мой Повелитель! — юный голос дрожал от волнения.
— У этого Владыки демонов нет потомства, так что детская комната свободна. Юэ Ци, отведи его туда и проинформируй слуг, — добавил он, и движение его когтистой руки было достаточно, чтобы отпустить их без лишних слов.
Наконец-то, казалось, с Ло Бинхэ на время разобрались.
Но Цинцю-цзюнь не мог позволить себе расслабиться. Его внимание уже переключилось на более насущную задачу: охранять его хризантему. У элегантного демона-журавля было слишком много поклонников, и пока Ло Бинхэ едва достиг десятилетнего возраста, значит, Цингэ-цзюнь всё ещё жив и грозил ему своим присутствием.
В гаремной новелле, конечно, не было ни намёка на гей-контент, в отличие от лесбийских сцен: лесбианки всегда были готовы включиться в тройничок, если вторым участником оказывался неотразимый Ло Бинхэ. В реальном мире, где он постоянно ощущал сексуальное вожделение и готов был наброситься на всё, что подавало признаки жизни, ему одновременно приходилось думать о сопернике — том, кто столько раз пытался свергнуть Цинцю-цзюня, прежде чем, наконец, пал под его коварными приёмами. Эти грязные трюки были полностью чужды Шэнь Юаню, и он едва мог представить, на что способен был его противник.
И вот теперь назревала новая угроза: его следующей соперницей могла стать Цинци-цзы, известная своей хитроумной стратегией покорения мужчин через пеггинг — и всё это лишь для того, чтобы Владычица суккубов впервые попробовала на вкус член героя?!
Ситуация была одновременно смешной и тревожной: Ло Бинхэ должен был выжить в мире, где интриги, страсть и коварство сплетались воедино, а Шэнь Юань, сидящий в его теле, едва успевал моргать от абсурда происходящего.
Ему пришлось изрядно поломать голову, выуживая из памяти обрывки приёмов Цинцю-цзюня — тех самых, о которых говорилось в новелле. Например, искусство перенаправлять духовную энергию в лёгкие перья, чтобы затем обратить их в самонаводящиеся клинки, послушные малейшему движению воли. Но одно дело — читать о подобном, и совсем другое — довести технику до совершенства долгими тренировками, чтобы она не подвела в настоящем бою.
Как бы ни кипела в нём кровь, сколь бы ни кружила голову власть, он не имел права терять бдительность. Стоило лишь на миг ослабить контроль — и демон, почуяв трещину в душе, одержал бы верх. В новелле подобная неосторожность уже обернулась катастрофой — достаточно вспомнить эпизоды с демоницами-сёстрами. Повторение такого исхода означало бы последствия куда более мрачные, чем он был готов допустить.
И всё же внешне он обязан был оставаться безупречным: уверенным, холодно-элегантным, по-настоящему могущественным Повелителем демонов. Малейшая тень сомнения — и те, кто жаждал его земель и титула, тотчас ощутили бы слабость. А за слабостью всегда следует удар.
Он вовсе не был прочь испытать впечатляющие, почти легендарные техники — в этом было своё искушение. Но куда важнее оказалось иное: целый месяц упорных, изматывающих тренировок. Таких, какими славился прилежный Ло Бинхэ. Только так он мог удержать и силу, и трон, и самого себя.
Всё началось с невинной привычки — по утрам он стал наведываться в библиотеку. Разумеется, для виду он убеждал себя, что ищет лишь трактаты о боевых техниках да сведения о тех, кому однажды суждено скрестить с ним клинки. Так было проще сохранить лицо — даже перед самим собой.
Но истина крылась глубже. Его тянуло к выдуманным историям о далёких мирах, к шелесту страниц, к тихой роскоши чужих судеб — туда, где можно было ненадолго забыть о жёстких тренировках и давящем ожидании будущих сражений.
«Походы в библиотеку помогут мне сойти за мудрого Цинцю-цзюня», — убеждал он себя, устраиваясь в укромном уголке с тарелкой свежей выпечки и очередным томом какого-нибудь дотошного учёного, который неизменно отыскивал в древних хрониках полезный приём или забытый способ укрепления духовной энергии.
Крошки осыпались на страницы, пальцы лениво перелистывали лист за листом, а взгляд, скользя по строкам, искал то вдохновения, то оправдания.
После полудня же образ менялся. Он напускал на себя тень мрачного недовольства — столь естественную, что никто не смел усомниться в её подлинности, — и удалялся на тренировочную площадку.
Там, среди камня и ветра, он перекраивал сам ландшафт, заставляя землю вздыматься, а воздух сгущаться по велению своей воли. Мир подчинялся ему — или, по крайней мере, создавал убедительную иллюзию подчинения.
И, укрепившись духом и обликом, он являлся к Юэ Ци с холодной решимостью во взгляде, заявляя о необходимости заново пересмотреть подготовку войск. Слова звучали твёрдо, будто были продуманы давно и тщательно. И никто не догадывался, что их истоки берут начало в тишине библиотеки, между строками чужих историй и ароматом сладкой выпечки.
Силой, украденной у Цзюня, распоряжаться оказалось до странного легко — и пугающе приятно. Солдаты на тренировочном полигоне рассыпались, словно фигурки в детской игре: стоило лишь взмахнуть рукой, и меч с перьями устремлялись в погоню за манекенами, разрезая воздух тонким свистом.
Это было… забавно. Опасно забавно.
Ему недоставало только какой-нибудь изящной мелочи — предмета, который можно было бы лениво перекатывать в пальцах ради пущего драматизма. Веер? Да, веер подошёл бы идеально. Он скрывал бы выражение лица, позволяя оставаться безмятежным и холодным, даже если внутри вспыхивало искреннее удивление: неужели Цинцю-цзюнь действительно знал все эти тонкости? Или его память просто услужливо дорисовывала недостающее?
Притворство становилось не прихотью, а необходимостью. Если верный Юэ Ци хоть на мгновение заподозрит неладное — если решит, что с его мастером что-то не так или, что ещё хуже, что тот одержим, —последствия могут оказаться непредсказуемыми. Он ведь не знал всей их общей предыстории.
Экстра о восхождении заурядного демона к трону Повелителя так и осталась в черновиках — публика с упрямством отворачивалась от всего, где не мелькало обещание очередных «па-па-па» на каждой второй странице.
И, по правде сказать, в этом было что-то почти обидное. Эротика у автора получалась посредственной — настолько, что становилось неловко. Самолёт, Пронзающий Небеса, при всём своём громком псевдониме, производил впечатление человека удивительно неопытного. До смешного невинного.
И вот теперь ему приходилось жить в мире, который тот сочинил — с его нелепыми пробелами, избыточной драмой и странными приоритетами. Жить и делать вид, будто всё это было продумано гениально.
***
Цинцю-цзюнь лишь едва заметно улыбнулся и отклонил предложенный Юэ Ци зонтик. Вместо этого он расправил крылья — широкие, тёмные, отливающие металлическим блеском — и позволил солнцу лечь на них тёплым золотом. С высоты его фигура казалась воплощением безмятежного превосходства, тогда как внизу Ло Бинхэ с поразительным усердием методично копал себе ямку, не подозревая, насколько символичным выглядел этот процесс. В найденной книге описывался всего один способ определить склонность к пути самосовершенствования. Единственный. И мысль о том, что заимствованный из чужого мира метод вдруг окажется бесполезным здесь, в этой реальности, обжигала стыдом. Что, если он просчитался? Что, если сама основа его знаний — лишь иллюзия, случайно перенесённая в несовместимый мир? Произведение Самолёта, Пронзающего Небеса, изобиловало огрехами. Ступени самосовершенствования там путались, границы между уровнями размывались, а иные отклонения, хоть и считались каноничными для данной вселенной, заметно расходились с устоявшимися моделями миров в новеллах о заклинателях. Это были трещины в фундаменте — почти незаметные для читателя, но пугающе ощутимые для того, кто оказался внутри. Внизу раздался особенно глухой удар. Ком земли взметнулся вверх, грязь эффектно разлетелась в стороны, осыпая траву и сапоги. Ло Бинхэ продолжал копать с той же сосредоточенной решимостью, будто каждая пригоршня земли приближала его к истине. А Цинцю-цзюнь, щурясь от света, делал вид, что всё идёт строго по плану. — Ло Бинхэ, — голос Цинцю-цзюня звучал мягко, но властно, — сделай копии всех книг, что тебе передал Юэ Ци. Оригиналы отправятся в мою библиотеку, а ты сможешь обратиться к ним позже, когда они понадобятся для дальнейшего духовного прогрессирования. Этот Владыка демонов доволен: твоя сила и выносливость уже превышают возможности обычного человека. Можешь остановиться. — Как скажите, Повелитель! — мальчик поднял глаза, и его лицо озарила широкая, искренняя улыбка. «Милашка!» — подумал Цинцю-цзюнь, едва заметно улыбнувшись про себя. Несмотря на месяц напряжённых занятий, он уже знал о Пути Дао людей в праведных сектах больше, чем о Пути Модао. Путь Дао — светлый путь культивации, основанный на гармонии, терпении и духовном росте. Он ведёт героя к силе, бессмертию и духовному совершенству, помогая гармонизировать тело, душу и энергию. Чаще всего он сталкивается с демоническими культиваторами и тёмными силами, и именно здесь проявляется контраст с Пути Модао — Демоническим путём или Путём тьмы. На Модао делают ставку на силу, разрушение и подавление других: демоны используют тёмную энергию, кровь, страх и души, чтобы укреплять себя, часто игнорируя моральные нормы людей. Путь Дао, напротив, остаётся «светлым» и человечным. — Каждый день приходи ко мне на обед, — продолжил Цинцю-цзюнь, — рассказывай о своих успехах и задавай вопросы, касающиеся человеческого совершенствования и тренировок. Когда у меня найдётся время, я подготовлю для тебя программу обучения. Ло Бинхэ кивнул, полон решимости, а Цинцю-цзюнь в этот момент позволил себе чуть расслабиться, зная: путь к совершенствованию только начинается, но уже можно видеть первые искры настоящей силы. Цинцю-цзюнь уже взялся за воспитание Мин Фаня — того самого мальчишки, которому суждено было стать святым демоном, но по прихоти судьбы пока предназначалась роль всего лишь расходной пешки, — а вместе с ним и других пленённых наследников. Их держали здесь как залог покорности: живые гарантии верности своих кланов, золотые клетки с бьющимися внутри сердцами. Чтобы юные узники не предавались праздности и чтобы со стороны всё выглядело благопристойно — будто они и впрямь ученики, а не разменные монеты в чужой игре, — Цинцю-цзюнь заставлял их не только истязать себя тренировками, но и штудировать сухие свитки теории. Меч в одной руке, кисть — в другой; пот и чернила смешивались одинаково беспощадно. И всё же судьба могла повернуться иначе. Эти дети однажды стали бы палачами для Ло Бинхэ, оставив на его теле рубцы — глубокие, как обиды, — если бы не одно «но». Мин Фань воспылал жаркой, безрассудной страстью к Нин Инъин и, ослеплённый ревностью, не вынес того, что её сердце склонилось к кому-то столь же хрупкому и уязвимому, как простой человек. О, Мин Фань… Ты тоже всего лишь жертва главного героя. Так будь же благодарен этому Повелителю демонов — за то, что однажды он спас твою шкуру. Нин Инъин стала тем тихим истоком, из которого со временем выросла бурная, тёмная река ненависти Ло Бинхэ. Повзрослев, он возненавидел почти всех демонов — холодно, беспощадно, без оглядки. И лишь перед юными женщинами, влюблёнными в него, его сердце смягчалось, словно лёд под весенним солнцем. В память о своей кормилице он щадил даже седовласых старух, будто каждая из них несла в себе тень утраченного тепла. Если бы Мин Фань стал ему другом… если бы рядом с Ло Бинхэ оказался кто-то, кто не смотрел бы свысока и не поднимал руку первым, — возможно, в его душе не зародилась бы та глухая, жгучая ненависть к мужчинам, похожим на Владыку демонов. Ненависть, что позже стала почти законом его жизни. А что, если попробовать изменить ход этой истории? Возможно, он сумеет заслужить благодарность Ло Бинхэ — всего лишь пригласив Нин Инъин присоединиться к занятиям. Тогда он не будет разлучён со своей единственной подругой. Тогда в его сердце останется хотя бы один светлый островок, не поглощённый тьмой.***
Три месяца спустя Цинцю-цзюнь с неожиданной ясностью осознал, насколько безмерно благодарен тому несносному мальчишке, что однажды вытащил его из пыльной тишины библиотеки. Если бы не он, Цинцю-цзюнь так и утонул бы среди свитков и древних трактатов, прячась за строками чужих мыслей от собственных желаний. Потому что Цингэ-цзюнь… Цингэ-цзюнь был ослепительно хорош. Его красота не просто привлекала взгляд — она подавляла, лишала дыхания, заставляла забывать о гордости и благоразумии. В его облике сошлись мягкость и сила, гибкость и власть; в каждом движении чувствовалась уверенность хищника, знающего цену своей притягательности. Впрочем, удивляться было нечему. Его сестрой была Минъянь-цзы — женщина, чью красоту воспевали даже враги, называя её совершенством, сошедшим в мир смертных. А тёткой — сама Цинци-цзы, Владычица суккубов, инкубесса и страпонесса, чьё имя шептали с трепетом и желанием. О ней говорили, что она превзошла каждого своего любовника, оставив за собой лишь вздохи и разрушенные клятвы. Лишь один устоял перед её чарами и пеггингом — Ло Бинхэ, единственный, кто не пал к её ногам. С таким родством красота Цингэ-цзюня казалась почти неизбежной — как наследственный дар, отточенный до совершенства. И всё же Цинцю-цзюнь клялся — клялся всеми небесами, — что в прошлой жизни никогда не испытывал влечения к мужчинам. Никогда. Так неужели все демоны от природы двусущны в своих желаниях? Или дело было в самом Цингэ-цзюне — в его пугающей гармонии, в том, как он сочетал в себе женственную прелесть и мужскую мощь, красоту цветка и силу клинка? Если бы Цинцю-цзюнь не штудировал трактаты о Пути Модао и не сумел совершить тот редкий, почти чудесный прорыв, он всерьёз сомневался: его прежнее, наивное «я» вряд ли одолело бы потомка Небесного демона, прозванного Богом войны. И не помог бы ни золотой талисман, ни пресловутый «золотой палец» — против такой мощи они стали бы лишь пустой безделицей. — Я проиграл… Забирай свой приз, — негромко произнёс Цингэ-цзюнь, распростёршись на земле. Его одежды распахнулись в падении, будто нарочно подчёркивая изящество линий. Ткань скользнула по плечам, обнажив напряжённые мышцы, и замерла, едва прикрывая тело — слишком живое, слишком притягательное. В этом небрежном беспорядке было что-то вызывающе художественное, словно сама сцена была написана кистью мастера. Цинцю-цзюнь понимал: во всём виноват он сам. Перед ним лежал Цингэ-цзюнь — едва скрытый одеждой, с чёткими, соблазнительными очертаниями фигуры и острыми перьями, что маняще поблёскивали в свете. Взгляд невольно скользил по изгибам, дыхание сбивалось. Ему оставалось лишь благодарить судьбу за то, что они находились не на страницах новеллы. Иначе Цингэ-цзюнь уже лишился бы последней преграды между собой и чужими глазами — и тогда удержаться от соблазна стало бы почти невозможно. Нет. Он должен быть сильным. Журавли-демоны выбирали спутника однажды — и на всю жизнь. Он не собирался связывать судьбу с первым встречным, как бы предательски ни текла слюна при виде чужого совершенства. Он не уподобится жёнам Ло Бинхэ. Ни за что. И всё же ладони предательски зудели — так хотелось сомкнуть их на этих упругих грудных мышцах, ощутить под пальцами живое тепло и силу. — Веер, — отрезал он, заставив голос звучать холодно и властно. — Принеси мне расписной веер из Царства людей. На одно краткое мгновение — или это лишь игра воображения? — в стальных глазах Цингэ-цзюня мелькнуло что-то похожее на разочарование. Но он тут же поднялся, сдержанный и безупречный, будто и не лежал только что на земле, распахнув одежды. Прости меня, Цин-гэ… Этот Повелитель демонов не намеревался тебя смущать. Вини Самолёт, Взмывающий в Небеса, за особенности своей биологии и коварство демонической крови. — Ты не использовал коварные приёмы, — заметил Цингэ-цзюнь, пристально глядя на него. Потому что я не был уверен, что выдержу сложные манёвры. Потому что такие приёмы требуют точного расчёта — мгновения, когда удар неизбежен и безупречен. Ошибись на вдох — и сам окажешься повержен. Или, что куда опаснее, утратишь самообладание. — Этот Владыка демонов, — произнёс он с подчеркнутой небрежностью, — признаётся, что всего лишь хотел внушить тебе мысль, будто я слаб и прибегаю к столь подлым уловкам… чтобы ты перестал бросать мне вызов. Это было единственное оправдание, которое он успел наскоро выдумать, и слова его прозвучали чуть быстрее, чем следовало бы — будто он боялся, что тишина разоблачит ложь раньше, чем собеседник. Цингэ-цзюнь тихо хмыкнул. В этом коротком звуке смешались и сомнение, и скрытая усмешка. Он задержал на нём задумчивый взгляд — пристальный, холодный, словно пытался разглядеть за чужими словами истинный замысел. Лёгкий ветер качнул полы его одежд, и спустя мгновение он развернулся, не произнеся больше ни слова, и покинул пределы двора. Хризантема была спасена. Пока что. Но надолго ли продлится это хрупкое спокойствие?
