Глава 2
19 февраля 2021 г., 16:23
Примечания:
Изменения во 2 главе от 22-02-2026, в 17:06
Цинцю-цзюнь быстро уловил в глубинах своей библиотеки едва заметные, но безошибочные следы ещё одного переселенца из иного мира. Он сохранял хладнокровие, шаг за шагом просматривая ряды книг, тщательно исследуя каждое собрание. И лишь в самом конце позволил себе задержаться среди вымышленных миров и чужих историй, словно осторожно пробираясь по тонкой грани между реальностью и фантазией.
«Несравненная Хризантема» — книги, первые из которых автор без тени смущения посвятил «Моему любимому порочному читателю», по словам Юэ Ци: приобретены на территории Цинхуа-цзюня.
Проглотив книги на одном дыхании, Цинцю-цзюнь едва не прослезился. Братец Самолёт! Ты и вправду стал писать лучше — куда лучше. И, судя по всему, успел не только набить руку, но и с кем-то переспать.
Неудивительно, что его забросило именно в этот мир. Здесь любая ошибка могла стать фатальной: стоило по неосторожности разделить ложе с одной из будущих жён Ло Бинхэ — и он тут же превратился бы в жалкого участника NTR, посягнувшего на судьбу главного героя. Но создателем этой истории был Самолёт, а значит он обязан был знать собственное творение достаточно хорошо, чтобы не позволить событиям скатиться к столь унизительному и ужасному финалу.
Цинцю-цзюнь, может быть, и испустил дух, щедро осыпая проклятиями его никчёмную новеллу, но в глубине души он вовсе не хотел, чтобы Ло Бинхэ лишал товарища-переселенца мужского достоинства.
Передав владение и учеников в надёжные руки старшему брату Ци, Цинцю-цзюнь отправился в северные пустоши, во владения Циньхуа-цзюня, по пути перебирая в памяти каждую крупицу сведений о демоне, что ему удалось вычитать из новеллы.
Пусть за его именем и стоял высокий титул «Цзюнь», сила мужчины едва ли дотягивала до уровня Лана. Небесная демоническая кровь, некогда грозная, в их роду выродилась, истончилась до тени былого величия. Отец, отвернувшись от долга предпочёл не ждать конца и не передавать наследнику силу предков через древний ритуал. Вместо этого он отступил в тень — предался покою, предпочтя праздную старость и удовольствия гарема, оставив Циньхуа-цзюня без наследия, которое должно было стать его по праву.
Обычный набег в Царство людей — всего лишь ради новой одежды для слуг — обернулся для трусливого демона роковой неудачей. Его путь пересёк Лю Мобэй, прославленный воин с пика Байчжань. Осознав всю глубину своей ошибки, парализованный страхом и лишённый пути к бегству, демон рухнул к его ногам, вцепившись в бёдра мужчины и со слезами на глазах взмолился о пощаде, словно перед самим приговором судьбы.
Воин праведного пути без колебаний отшвырнул демона прочь, не желая знать ни его имени, ни его мольб — в его мире было место лишь сражению. И всё же воля главы секты, Лан Чжучжи, оказалась сильнее. В тени чужих интриг была устроена засада: Лю Мобэй подкараулил Цинхуа-цзюня в самом сердце его дворца. Там, среди роскоши и лжи, под угрозой неминуемой расправы, демон был вынужден склонить голову и принять участь шпиона — тайного глаза добродетельных заклинателей в высших кругах своего народа.
В новелле Цинхуа-цзюнь встретил свой конец от руки Лю Мобэйя — человека, чьё презрение к его предательской натуре годами тлело, словно неугасимый огонь.
Цинцю-цзюнь намеревался сохранить ему жизнь: Владыка демонов, которого нетрудно склонить к повиновению — находка редкая, а потому ценная — столь удобный союзник ещё мог сослужить добрую службу.
Миновав приёмную, его без лишних церемоний провели прямо в кабинет Цинхуа-цзюня. В полутени комнаты сидел мужчина, целиком ушедший в загадочный текст, испещрённый подозрительно витиеватой «официальной» писаниной, а по соседству с бумагами безмятежно таяла чаша мороженого.
― «Самолёт, Взмывающий В Небеса»? ― спросил он, прикрывая веером улыбку.
― Цинцю-цзюнь? Вы же… Ох, ты можешь идти, ― велел Цинхуа-цзюнь слуге.
― Повелитель, ― промолвил демон, поклонившись с большим почтением, чем ожидал Цинцю-цзюнь.
― Ты переселенец?
― Моим ID был «Непревзойденный Огурец».
― Братец Огурец! ― Цинхуа-цзюнь поднялся и обнял его. ― Я всегда ценил твои отзывы — так редко встретишь настоящую конструктивную критику с подробными реакциями! Даже если я уже знал половину твоих претензий, всё равно нужны были деньги, ― смущенно признался он. ― Но зачем тебе переселяться в Цинцю-цзюня? Я ведь собирался устроить ему хэппи-энд.
Цинцю-цзюнь моргнул и взмахнул веером, чтобы скрыть удивление:
― Счастливый конец? Этого подонка-злодея?
― Он понятия не имел, что демоны цепляются к Ло Бинхэ, пытаясь произвести на мальчика впечатление; а Мин Фань, разумеется, не давал ни малейшего шанса узнать, что именно он организовал избиение Ло Бинхэ и досаждал Нин Инъин. Иначе этот журавль-демон тут же всех поставил бы на место. Семья Цю изводила его, пока Юэ Ци не нашёл меч Сюань Су и не пришёл ему на помощь. С тех пор любая жестокость с детьми — его кнопка «Берсерк»: тронь — и он уже в боевом режиме.
Единственное, что на самом деле сделал этот подонок-злодей, чтобы оскорбить Ло Бинхэ — вышвырнул его из собственного дворца.
— Погоди, ты хочешь сказать, что он не заслужил того, что бы Ло Бинхэ сделал из него демона-палку?
Цинхуа-цзюнь кивнул:
― Вот почему Юэ Ци не вмешался, когда сяо-Цзю начал проигрывать Ло Бинхэ — они и представить себе не могли, насколько глубока была обида героя. Они думали, что он бросил вызов, чтобы вернуть земли матери, и добавить Цинцю-цзюня в свой гарем.
Да ни за что на свете мужененавистник Ло Бингэ не принял в свой гарем демона-мужчину!
― Такой сильный демон, как Цинцю-цзюнь, не погиб бы так быстро от ран, даже если бы ему отрубили все конечности и вспороли живот. Он умер от отчаяния, когда увидел, как Ло Бинхэ убил его Ци-гэ. Об этом планировалось поведать в бонусной главе, чтобы читатели задумались насколько бессмысленна месть. С тех пор как я переместился в этот мир, я собирался рассказать сяо-Цзю об издевательствах Мин Фаня, как только они начнутся, и намекнуть, что ему следует отправить Ло Бинхэ в одну из сект заклинателей в Царстве людей.
― Хорошо, что эта глава не была опубликована, иначе читатели бы подняли бунт.
Одно из маленьких удовольствий, которое дарили читателям гаремные новеллы, — это сладкая, почти осязаемая радость «справедливой» мести. Представьте только: обманутые и оскорбленные, они улыбались, наблюдая, как герой безжалостно расправляется с мерзким демоном, словно возвращая миру утраченное равновесие.
― Знаю, ― вздохнул Цинхуа-цзюнь, но тут же приободрился. ― Знаешь, мне нравится быть Повелителем демонов! Я могу писать что угодно и даже с помощью своих способностей создавать мороженое, чтобы иметь крышу над головой, ― он замялся, сделал паузу. ― Пока сцены секса прописаны реалистично... Цинци-цзы заявила, что в течение года не прикоснётся ко мне, если я выпущу нечто столь же непристойное, как моя первая книга.
В душе Цинцю-цзюня мелькнула лёгкая зависть. У демонов-льда не принято образовывать пары на всю жизнь. Похоже, даже Самолёт занялся бы собственными «исследованиями», если бы это доставляло ему оргазмы.
― Кстати, об этом, ― сложив ладони в молитвенном жесте, он поклонился. ― Спасибо тебе, "Самолёт, Взмывающий В Небеса" за то, что сотворил этот мир не таким пугающим.
― У меня был один-единственный принцип как у писателя эротических романов о страстных мужчинах, и я его придерживался.
― Никакой Лолиты! ― хором ответили Цзюни.
Цинхуа-цзюнь вздрогнул.
― Отношения демонов строятся на неравенстве сил! Трудно вообразить, каким кошмаром обернулось бы насилие, если бы взрослые и подростки вступали в отношения! Я строил мир таким образом, чтобы тропы романов о жеребцах были оправданы, а не превращали его в жуткое место!
В основе демонической сексуальности лежала не нежность и не прихоть — а сила. Она была мерой притяжения, языком признания и единственным законом, которому подчинялись желания.
Пока юные демоны были слабы, пока их руки дрожали от первого клинка, а опыт ограничивался тренировочными схватками, взрослые не замечали их — так же, как не замечают искры в холодной золе. Беспомощность не возбуждала интереса; она вызывала лишь презрение или равнодушие.
Но всё менялось в тот миг, когда молодой демон впервые выдерживал удар на равных, когда его взгляд переставал искать защиты, а движения становились уверенными и точными. Сила, доказанная в бою, зажигала в глазах старших новый огонь. Тогда интерес рождался сам собой — как признание достойного соперника.
Таков был их мир: желание следовало за мощью. И молодые демоны, ощущая влечение к тем, кто старше и сильнее, стремились не к возрасту, а к превосходству. Их тянуло к опыту, к закалённой воле, к тому сиянию силы, которое невозможно подделать.
Это могло случиться и в восемнадцать — если речь шла о тех, чья сила пробуждалась рано, вспыхивая, как пламя, не знавшее сомнений. А могло и в тридцать — возрасте, который для демонов считался расцветом: когда мощь уже закалена, воля отточена, а тело хранит в себе напряжённую, сдерживаемую энергию.
Для Ло Бинхэ это имело особое значение. Его фантазия о «зрелой женщине» не была прихотью — скорее, стремлением к сочетанию опыта и неприкосновенности, силы и чистоты. В мире, где демоны были одержимы страстью так же, как битвой, подобное казалось почти парадоксом.
И всё же это было возможно.
Ведь зрелость в их понимании измерялась не количеством прожитых лет и не количеством пережитых объятий, а степенью накопленной мощи. Женщина могла быть тридцатилетней — уверенной, опасной, осознающей свою притягательность — и при этом оставаться нетронутой, если никто прежде не оказался достоин приблизиться к ней на равных.
В демоническом мире девственность не была символом невинности. Она была знаком избирательности. Признаком того, что сила ещё не встретила силу.
И потому возраст становился лишь числом. Всё решал поединок — прежде чем вспыхнет желание.
Подростки, чья сила была сопоставима, порой испытывали нечто похожее на детскую влюблённость — неловкую, колкую, вспыхивающую внезапно, словно искра от столкнувшихся клинков. До настоящего поединка дело доходило редко: всё ограничивалось короткими стычками, резкими словами и упрямым соперничеством. Почти так же, как у Мин Фань и Нин Инъин — где более слабая демоница-бамбук, хоть и была старше на пару лет, всё же уступала в силе, и потому их «чувства» выражались в лёгких потасовках, а не в настоящей схватке.
Детям вообще не следовало находиться рядом с полем боя. Сражающиеся демоны не всегда замечали, куда летит удар; слишком легко было оказаться под чужой яростью случайно. Поэтому присутствие несовершеннолетних странным образом охлаждало и похоть, и жажду крови: даже самые пылкие предпочитали сдерживаться, пока рядом были те, кто ещё не вступил в мир равных.
И всё же границы взросления в демоническом мире проходили не по человеческим меркам. Минъянь-цзы атаковала праведную секту в пятнадцать лет — в откровенном, почти вызывающем наряде. Но для демонов подобная непрактичность была не приглашением, а заявлением: чем меньше защиты, тем больше уверенности в собственной силе. Обнажённость служила знаком превосходства, а не уязвимости.
Она даже не заметила взглядов заклинателей. Мысль о том, что люди могут рассматривать её как женщину — и тем более как привлекательную — попросту не приходила ей в голову. В её понимании тело было продолжением мощи, а возраст — всего лишь стадией закалки.
Для неё существовало лишь одно: готов ли противник выдержать удар.
Демонические родительские инстинкты были странным, почти противоестественным явлением в мире, где силу почитали выше нежности. И всё же именно они объясняли, почему Ло Бинхэ в тринадцать лет казался до невозможности милым.
Это было не просто очарование. Это был сокрушительный дуэт — ореол протагониста, заставляющий мир склоняться в его пользу, и ореол «белого лотоса», придающий его взгляду невинную прозрачность, а поступкам — трогательную искренность. В демонической среде, где детёныши обычно рано становились колючими, подозрительными и упрямыми, он выглядел почти неправдоподобно мягким.
Разве мальчишки предподросткового возраста не должны быть шумными, противными, раздражающими? Не должны спорить, нарываться, демонстрировать первые проблески гордыни?
Именно так и было — с большинством.
Но Ло Бинхэ не «большинство». Его тринадцать лет не несли в себе угловатой грубости. Напротив, в нём уживались трогательная преданность, искренний взгляд и какая-то неуловимая хрупкость, которая пробуждала желание защищать — даже у тех, кто давно забыл, что такое забота.
Демоническая кровь уважала силу. Но родительский инстинкт — особенно в извращённой, собственнической форме — реагировал на потенциал. На редкость. На будущую мощь, скрытую под внешней кротостью.
И потому его миловидность не противоречила законам демонов. Она была частью их.
В конце концов, самый опасный клинок — тот, что кажется безобидным.
В отличие от Цинхуа-цзюнь — счастливого ублюдка, которому законы и последствия словно не писаны, — Цинцю-цзюнь не мог позволить себе роскошь поддаться половому влечению. В его положении любое неосторожное движение, любой импульс означал бы немедленные обязательства — а за ними и брак, неизбежный, как удар, который уже невозможно отвести.
И потому он был безмерно благодарен судьбе за одну странную, почти комичную милость: несмотря на всё расширяющийся список абсурдных вещей, способных его возбудить, занятия с учениками оставались для него безопасной зоной. Ни неловких физиологических последствий, ни опасных намёков — только работа, строгая дисциплина и запах свежей крови на снегу.
Дети действовали на демонов умиротворяюще. Их присутствие словно приглушало внутренний жар, уводило мысли в сторону ответственности, а не обладания. Поэтому, когда Цингэ-цзюнь явился в горы и застал Цинцю-цзюня за тем, как тот обучает малышей правильному разделыванию мифических зверей и сохранению ценной шкуры — единственного материала для одежды, который демоны действительно производили сами, а не отнимали у людей, — он не бросил мгновенный вызов.
Любой другой день закончился бы схваткой. Но не этот.
Одержимый битвами демон огляделся, выслушал сухие наставления о том, как не повредить шкуру и не испортить мех, и — вопреки собственной природе — развернулся и ушёл в лес.
Вернулся он с добычей.
По одному монстру для каждого ребёнка.
Чтобы было на чём учиться.
Он мог ощущать влечение к мужчинам, с которыми делил дворец, — в этом не было ни трагедии, ни противоречия. Желание оставалось желанием, пока не переходило границы, которые он сам для себя провёл.
Но если бы он оказался в мире, где вечно похотливые демоны вожделели лоли вроде Нин Инъин… если бы переселение в мир, созданный Самолётом, вдруг исказило его собственную природу до неузнаваемости — до чего-то отвратительного, — он бы не стал колебаться.
Автора он превратил бы в человека-свинью без тени сожаления.
А затем, возможно, и сам лишил бы себя того, что могло бы стать источником подобного падения. Всё равно ведь не пользовался.
К счастью, этого не произошло.
И потому, несмотря на бесконечные претензии к творчеству Самолёта — к нелепым поворотам, гипертрофированной похоти и чрезмерной драматичности, — Цинцю-цзюнь был вынужден мысленно склонить голову и поблагодарить Великого Бога хотя бы за одно: его природа осталась его собственной.
— Что, братец Огурец, геев не ожидал увидеть? — удивился Цинхуа-цзюнь. — В романе я это, конечно, вырезал: публика бы не оценила. А зря — таков был мой первоначальный замысел.
— В случае с сёстрами вполне логично, что все демоны — бисексуалы.
— Пансексуалы, — невозмутимо поправил его Цинхуа-цзюнь. — Бисексуалов привлекают конкретные гендеры — представители обоих полов, как, например, геев привлекают мужчины. А пансексуалов — люди вне зависимости от гендера. Им сам гендер не принципиален.
«О, вот, значит, в чём разница», —Цинцю-цзюнь никогда особенно не вдавался в подобные тонкости. Мир, где каждый второй демон сначала бросал вызов, а потом уже задавался философскими вопросами, не располагал к академическим уточнениям. И всё же мысль зацепилась.
Имело ли значение, что его тянуло к Цингэ-цзюнь не как к мужчине — а как к личности? К силе, к упрямой прямоте, к холодной ясности взгляда?
Был ли это вопрос гендера — или вопрос характера?
«Да ну», — решил он спустя мгновение.
С годами он научился экономить собственные переживания. Расходовать их дозировано, как редкое лекарство. Хроническая болезнь выжгла значительную часть того внутреннего пространства, где прежде рождалась вовлечённость. Даже если что-то задевало его эмоционально, сил превращать это в действие почти не оставалось.
Возможно, это и было лучшей подготовкой к роли Владыки демонов: достаточно утончённого, чтобы понимать нюансы, и достаточно усталого, чтобы не позволять им управлять собой.
Некоторые вопросы, решил он, можно оставить без ответа.
— Ты что, добываешь мороженое с помощью демонических сил?
— Ага, братец Огурец. Хочешь мисочку?
— Пожалуйста. Я соскучился по сладкому. Слишком хлопотно каждый раз отправлять рейд в Царство людей за очищенным сахаром.
— Понимаю тебя, братец, — усмехнулся Цинхуа-цзюнь и позвонил в колокольчик. Когда появился слуга, он небрежно велел принести миску и ароматный сироп. — К счастью, мои романы обеспечивают меня мелочами вроде чая и специй.
«Чай…», — с тихой тоской подумал Цинцю-цзюнь.
Немного запасов ещё оставалось — тех самых, за которыми он отправлял Цингэ-цзюнь. Но вкус у этого чая был отвратительный: терпкий, грубый, будто его собирали не руками, а в боевой ярости.
Он лениво помахивал веером, наблюдая, как на стол опускается запотевшая чаша с белоснежной сладостью.
— Я подумываю заняться вымогательством под видом защиты, — произнёс он так же буднично, как если бы обсуждал погоду. — Люди и так платят заклинателям, чтобы те отбивали набеги демонов. Почему бы не убрать посредников? Я бы даже выставил свои отряды патрулировать их земли — защищать от других демонов.
Слова прозвучали почти разумно. Почти благородно.
Он задумчиво зачерпнул ложкой мороженое. Холод приятно обжёг язык.
Разумеется, всем этим занимался бы не он.
С подобной задачей прекрасно справился бы Юэ Ци — с его мягкой улыбкой, дипломатической выдержкой и талантом улаживать конфликты, прежде чем те превращались в войну.
А Цинцю-цзюнь… Он предпочитал стратегию, изящество и десерт.
— Именно за такими вещами Лю Мобэй и посылает меня шпионить, чтобы предупреждать их, братец, — лениво предостерёг Цинхуа-цзюнь. — Демон, устанавливающий господство над людьми? «Либо ты платишь за поддержку сил, которые тебя защищают, либо они заберут ресурсы силой». По сути, это и есть налогообложение.
— Ммм…, — Цинцю-цзюнь задумчиво обмахивался веером. — Они ополчатся против меня, как в случае с Сиянь-цзы? С какой армией? Меч Суань Су теперь в руках моего вассала, а у меня самого — золотой палец. Если бы демоны не причиняли людям страданий, поддержал бы Ло Бингэ человечество, помня, что именно праведные заклинатели лишили его родителей?
— Вряд ли, — весело согласился Цинхуа. — Мой сын страшно злопамятен. Я даже собирался поработать над его развитием, сделать акцент именно на этой черте… — Он прищурился, в глазах мелькнул знакомый расчёт. — Не возражаешь, если я помогу тебе с твоим маленьким планом в обмен на долю? А Лю Мобэю скажу, что сближаюсь с тобой под предлогом слежки.
В комнате повисла пауза — не напряжённая, а деловая.
Цинцю-цзюнь лениво попробовал ещё ложку мороженого, словно взвешивая не политический переворот, а выбор сиропа к десерту. Но веер не замер. А это означало, что предложение принято к рассмотрению.
— Будешь угощать меня мороженым каждый раз, когда мы собираемся делить трофеи, — и я согласен. И да, мне нужны копии всех твоих новелл.
— Помоги мне с редактированием — и я отдам тебе черновики.
— Договорились.
Они скрепили союз так же просто, как делили десерт: без пафоса, но с ясным пониманием выгоды.
Когда перед ними поставили миски, и холодный сладкий пар лениво поднялся над столом, Цинцю-цзюнь, не отрывая взгляда от ложки, спросил:
— Ты по-прежнему шпионишь для Лю Мобэй? С твоим знанием устройства этого мира и его правил… разве тебе не должны быть доступны все возможные усиления?
Цинхуа-цзюнь фыркнул.
Вопрос был логичным. Автор, оказавшийся внутри собственного творения, теоретически должен был иметь доступ ко всем скрытым лазейкам, бонусам и «золотым пальцам», разбросанным по сюжету. Возможно, Цинцю-цзюню и стоило бы прибрать к рукам хотя бы часть этих возможностей. Но все они предназначались не ему. Они были нужны для Ло Бинхэ. А Ло Бинхэ, увы, требовалось читать книги.
С книгами же возникла катастрофическая проблема: их больше не осталось. Ни редких трактатов, ни скучных хроник, ни бесполезных поэм, которые можно было бы подсунуть под видом «обязательной литературы».
Именно поэтому схема «защиты» внезапно перестала быть шуткой за мороженым. Ему нужны были ресурсы. Нужны были поставки. Нужен был стабильный поток бумаги, чернил и знаний.
Иногда власть над людьми — это не вопрос амбиций. Это вопрос библиотечного фонда.
— Конечно, я прокачался! — с лёгкой усмешкой произнёс он. — Как ты думаешь, почему Цинци-цзы обратила на меня внимание? — его взгляд искрился вызовом. Она не тратила время на слабых, поэтому с неизменным азартом бросала вызовы самому Цинцю-цзюню.
— Лю Мобэй…, — его слова вылетели тихо, почти шепотом, как будто сам боялся нарушить хрупкую тишину. — Я писал его под свой идеальный образ мужчины. Ло Бинхэ… он лишь подстраивался под ожидания фанатов, а Лю Мобэй…, — румянец вспыхнул на щеках Циньхуа-цзюня. — …когда он начинает меня бить… я растекаюсь, словно лужица под летним солнцем…
«Ах, вот оно что… братец-Самолёт — мазохист», — мысленно усмехнулся Цинцю-цзюнь, наблюдая за смущением и непринужденной уязвимостью.
И тогда всё стало ясно: именно поэтому он с такой теплотой относился к читателю, который никогда не упускал случая раскритиковать его произведение.
***
— Мин Фань, останься после занятий, — приказал Цинцю-цзюнь, заметив, как мальчик сердито вскинул взгляд на Ло Бинхэ. Мин Фань замер, но покорно кивнул. — Вы что-то хотели, Шицзун? — спросил он с почтительным поклоном, когда они остались наедине. — Не вини Бинхэ за то, что Нин Инъинь испытывает к нему симпатию, — мягко сказал Цинцю-цзюнь, слегка шлёпнув его по голове веером. — Его сила может быть запечатана, но он всё равно остаётся Небесным демоном. Женщины не могут устоять перед ним — и в этом нет его вины, — «Ло Бинхэ едва осознаёт чувства своей шицзе — ему всего тринадцать», — И уж точно с этой девушкой у тебя ничего не выйдет, пока она думает, что тебе нравится Бинхэ. Мин Фань покраснел. Цинцю-цзюнь спрятал улыбку за веером. Ах, юношеская любовь… Возможно, именно поэтому Мин Фань так настойчиво нападал на Ло Бинхэ в оригинальном произведении, не понимая, что запечатанный Бинхэ лишён демонической стойкости — и даже лёгкие удары могут поранить его и оставить шрамы. Весь класс, конечно, подключился к делу: обаяние Ло Бинхэ создавало ему слишком много проблем. Ага, этот читатель наткнулся на один из хедканонов братца-Самолёта! «Ло Бинхэ быстро прогрессирует в совершенствовании», — подумал Цинцю-цзюнь. Пушечное мясо пострадало бы зря: главный герой в чужой гарем точно бы никогда не попал.
