Глава 3
3 апреля 2023 г., 21:46
Примечания:
Изменения в 3 главе от 24-02-2026, в 20:30
У Цинцю-цзюня возникла дилемма — тихая, но въедливая, словно заноза под кожей.
Одно дело — очнуться в теле подлого антагониста. В теле человека, который годами закрывал глаза на чужую боль, позволял измываться над ребёнком и ни разу не вмешался. Такой персонаж казался удобным: злодей, получивший по заслугам. Всё просто, почти справедливо.
Но правда, как назло, оказалась не такой прямолинейной.
К его изумлению, оригинальный Цинцю-цзюнь не вписывался в привычный образ чудовища. В его поступках зияли пробелы, в обвинениях — тени недосказанности. Возможно, он должен был стать назиданием — живым примером того, как легко люди выносят смертный приговор, не удосужившись заглянуть глубже, в трещины чужой судьбы.
А если так…
То что сделал Шэнь Юань?
Он не низверг злодея. Он занял место человека, который, быть может, не заслуживал ни презрения, ни мучительной смерти.
Выходит, он похитил тело — почти невинного.
Мысль об этом была куда тяжелее, чем любое обвинение. Если прежний хозяин не был чудовищем, то кто тогда он сам? Спаситель? Самозванец? Палач, присвоивший чужую жизнь?
И самый тревожный вопрос звучал глухо и настойчиво: «Что теперь ему с этим делать?»
Оставалась лишь зыбкая надежда — семена Цветка Росы Луны и Солнца. Говорили, что они способны удержать душу на грани, вернуть её, если та ещё не ушла слишком далеко. Но когда Цинцю-цзюнь спросил об этом Цинхуа-цзюня, тот лишь неопределённо пожал плечами. Ни уверенности, ни обещания — только туманная возможность.
А вдруг уже поздно?
Вдруг душа прежнего хозяина покинула это тело — так же безвозвратно, как когда-то душа Шэнь Юаня покинула своё?
Эта мысль холодила сильнее зимнего ветра.
Тогда выходило, что он использовал Юэ Ци в своих интересах. Одно дело — обмануть человека, который оставался предан злодею, невзирая на его преступления. Там хотя бы можно было прикрыться моральной снисходительностью. Но здесь… Здесь всё было иначе.
Он занял тело — друга.
А друга ли?
Мужчина, что каждый день стоял рядом, заботился о нём, смотрел с тихой, почти болезненной теплотой. Служил — не из долга, а из привязанности. Был счастлив просто верить, что его шиди жив, что всё наконец-то хорошо.
И всё это — ложь.
Что изменится, если рассказать правду? Сказать Юэ Ци, что его сяо-Цзю — так небрежно однажды обронил это имя братец Самолёт, и с тех пор Цинцю-цзюнь всё собирался спросить, но так и не решился — мёртв? Что душа покинула тело, и вместо неё теперь живёт чужак?
Оставить его скорбеть в одиночестве?
Разрушить ту хрупкую радость, которую он с таким трудом обрёл?
Нет.
Шэнь Юань не хотел ворошить трагическую предысторию настоящего владельца этого тела. Каждый шаг в ту сторону только сильнее давил на грудь, усиливая чувство вины — тяжёлое, вязкое, почти удушающее.
Пожалуй, меньшее, что он был должен оригинальному Цинцю-цзюню, — это забота о Юэ Ци. Если уж он занял его место…
То хотя бы не имеет права разрушить всё, что тому было дорого.
Он был обязан — хотя бы попытаться.
Дать прежнему владельцу тела новую оболочку, вырастить для него растительное тело из семян Цветка Росы Луны и Солнца — как только Цинхуа-цзюнь соизволит вспомнить, где именно находится это проклятое растение. Если оно вообще существует не только в его беспечной памяти.
Это был долг. Не героизм, не благородство — всего лишь попытка уравновесить чаши весов.
Если душа ещё не исчезла окончательно, если она всё ещё цепляется за этот мир, то он обязан протянуть руку. Даже если эта рука принадлежит самозванцу.
В этом, как ни странно, было преимущество братца Самолёта.
Тот начал новую жизнь с чистого листа — младенцем, беспомощным, вынужденным расти и взрослеть заново.
Ему не пришлось красть чужое существование. Не пришлось просыпаться в теле с готовой историей, с чужими привязанностями, с долгами, о которых он не просил.
Он мог быть совершенно уверен: душа в его теле — его собственная.
Никаких теней за спиной.
Никаких украденных судеб.
А Цинцю-цзюнь каждый день носил на себе чужое имя, чужую жизнь — и всё чаще ловил себя на мысли, что самое тяжёлое в этом не страх разоблачения.
А ответственность.
***
— Нин Инъин…, — мягко позвал Шэнь Цинцю, лениво обмахиваясь веером. Тон его был безмятежен, но взгляд — внимателен. — Да, шицзун? — отозвалась девушка, почтительно опустив глаза. — Этот учитель заметил, что тебе нравится Бинхэ. И всё же на занятиях по боевым искусствам ты всякий раз стараешься не вставать с ним в пару… Так не пойдёт. Она — первая детская любовь Ло Бинхэ, первая жена-демоница в его судьбе. От того, каким вырастет этот мальчик, зависело будущее не-на-самом-деле-подонока-злодея. Станет ли он терпимее к демонам, чем в изначальной истории? Сумеет ли его сердце остаться мягче, чем предначертано? У этого учителя имелись веские, вполне практические причины поставить их в пару. И, если быть откровенным… они оба были очаровательными детьми. А когда улыбались — и вовсе невыносимо милыми. Он ожидал смущения, может быть — упрямства. Но не слёз. Глаза Нин Инъин внезапно наполнились влагой, ресницы задрожали. — До того как А-Ло присоединился к классу… я…, — её голос прервался. — Я подставила ему подножку. Он упал… рассёк лоб… крови было так много… Она судорожно сжала рукава, словно вновь увидела перед собой ту алую вспышку. — Я знаю, что А-Ло больше не такой хрупкий, каким был. И я будто оскорбляю его, думая так… но тогда… я правда причинила ему боль! Последние слова сорвались шёпотом, полным вины и детского раскаяния. Цинцю-цзюнь мягко похлопал её по плечу, веер в другой руке едва слышно шелестнул. — Так вот почему ты помогала ему с домашней работой и вставала на его защиту, — произнёс он с лёгкой улыбкой. Насколько это вообще возможно для слабой демоницы-бамбук. Нин Инъин вспыхнула, но в её взгляде уже не было прежнего отчаяния — лишь решимость. — Спасибо, что позволили мне присоединиться к классу, шицзун! — она глубоко поклонилась. — Я хочу стать сильнее, чтобы защищать А-Ло! На мгновение в её словах прозвучало нечто большее, чем детская привязанность — зарождающаяся клятва. — Тогда этот учитель сделает всё возможное, чтобы помочь тебе стать сильнее, — ответил Цинцю-цзюнь. Внутренне он, впрочем, вздохнул. Даже если надеяться, что Ло Бинхэ окажется немного разборчивее в своём будущем гареме, чем это было в новелле... Даже если учитывать его Чжэнян и врождённую праведность главного героя — ту самую, что не позволила бы ему просто провести ночь с женщиной и затем бездушно оставить её… Гарем всё равно будет огромным. И как бы ни складывалась судьба, он не желал, чтобы его милая маленькая ученица когда-нибудь оказалась в нём обделённой вниманием — затерянной среди множества прекрасных лиц, с той же самой тенью боли в глазах, что сейчас блестела от слёз.***
— Просто… тяжело работать с эрекцией весь день, понимаешь? — пожаловался Цинхуа-цзюнь, склоняясь над роскошными чашами, доверху наполненными сорбетом, будто те могли охладить не только его тело, но и досаду. Цинцю-цзюнь не испытывал к нему ни капли сочувствия. В конце концов, по чёртовой вине самого братца Самолёта они оба оказались в этом абсурдном положении. И это, уж точно, не повод обрывать роман на трёх главах из обещанных четырёх. — Так избавься от неё, — лениво протянул он. На губах его играла улыбка — не столько из-за жалоб собеседника, сколько потому, что Бинхэ незаметно сунул его любимый веер в поясную сумку. Цинцю-цзюнь тут же развернул веер с нарочитым изяществом, игнорируя ворчание друга о том, что в ледяном дворце Цинхуа-цзюня эта вещица совершенно бесполезна. Он отмахнулся от крамольной мысли, что пользоваться веером в ледяном дворце — это примерно то же самое, что надевать солнцезащитные очки ночью ради эффектного вида. Позёрство? Возможно. Но разве стиль не стоит лёгкого абсурда? — Или сходи к Цинци-цзы, — невозмутимо продолжил Цинцю-цзюнь, лениво покачивая веером, — и попроси один из её особых талисманов превращения. Будешь по-прежнему возбуждён, но без… наглядных доказательств. Говорят, с ними легче думается. — Нет уж, — скривился Цинхуа-цзюнь. — Тогда бельё придётся стирать постоянно. Он задумался, уставившись в подтаявший сорбет так, словно надеялся вычитать в нём ответ на свои беды. — Может, проще было бы поскользнуться и упасть на него... Цинцю-цзюнь приподнял бровь. — У тебя куда больше шансов поскользнуться и насадиться на его меч. — Подобное и так происходит по три раза на дню, — вздохнул Цинхуа-цзюнь, и в его голосе прозвучала неподдельная скорбь человека, обречённого на вынужденное воздержание. — И вовсе не тем приятным способом. Хотя… в других смыслах он умеет сделать это весьма… интересным. Бедняга Лю Мобэй, вероятно, и не подозревал, насколько высоко Цинхуа-цзюнь оценил его новаторскую идею внедрить приёмы борьбы в их постоянные тренировки и стычки. Наименьшее, что мог сделать Цинцю-цзюнь в ответ на помощь с организацией пограничного патрулирования, — это пустить осторожный слух о том, что Цинхуа-цзюнь слаб в рукопашном бою. И, если быть честным, в этом не было ни капли клеветы — с какой стороны ни посмотри. — Ну, братец Огурец, — протянул Цинхуа-цзюнь, медленно доедая чашку сорбета. Серебряная ложечка тихо звякнула о фарфор, и он с ленивым удовлетворением откинулся на спинку стула. — У меня для тебя есть и хорошая новость… и плохая. Огурец насторожился, прищурился: — И что же за новости? Цинхуа-цзюнь выдержал паузу — ровно настолько, чтобы тишина стала тягучей. — Я вспомнил, где спрятаны семена Цветка Росы Луны и Солнца. — Он улыбнулся уголком губ. — Плохая новость в том, что покоятся они у горы, где запечатана Сиянь-цзы. В самом сердце защитного барьера, под охранными заклятиями дворца Хуаньхуа. На мгновение между ними повисло молчание. — Что ж…, — медленно произнёс мужчина. — Нам повезло, что прежний владелец этого тела, после того как его предшественника одолели и сковали подобными печатями, всерьёз занялся изучением барьеров и прочих хитростей человеческого совершенствования, — он усмехнулся. — Думаю, вдвоём мы справимся. Заодно прихватим с собой Цингэ-цзюня. Цинхуа-цзюнь слегка приподнял бровь: — И ты полагаешь, Цингэ-цзюнь сумеет скрыть свою демоническую ци от барьера такого уровня? Вопрос повис в воздухе, как натянутая струна. Вероятнее всего — нет. Но Цинцю-цзюнь лишь небрежно взмахнул веером, словно отгоняя назойливую мысль. — Какая разница? — в его голосе сквозила беззаботная уверенность. — Я почти уверен, что барьер настроен ловить и людей тоже. Заклинатели прекрасно знают: есть демоны, способные скрываться под человеческой личиной так искусно, что обманут и глаз, и заклятие. А значит…, — он улыбнулся чуть шире, — нам остаётся лишь сыграть по их правилам.***
Цинхуа-цзюнь никогда не относился к тем людям, что охотно предаются стыду. На свете существовало слишком много по-настоящему занимательных вещей, чтобы тратить драгоценное время на бесплодные угрызения совести. И всё же… возможно — совсем чуть-чуть — он чувствовал себя виноватым. В конце концов, он ведь солгал братцу Огурцу, тонко и осторожно подтолкнув того к мысли, будто искренне раскаивается в написании своего злополучного романа, лишь бы тот простил его и согласился стать бесплатным редактором. Он с самым серьёзным видом намекал, что сожалеет о том, каким вышел: «Путь Гордого Бессмертного Заклинателя». И, возможно, в этих словах даже таилась крупица правды — у него действительно оставалось множество идей, которые он не успел воплотить. Сюжеты, повороты, характеры… всё это роилось в голове, требуя второй попытки. Но вот о чём он не сожалел ни на йоту — так это о том, что потакал вкусам читателей. Публике было весело. А если публике весело — весело и ему. Он совершенно не стыдился того, что был, по всеобщему признанию, ужасным писателем. Напротив — в этом было что-то почти освобождающее. Да, он хотел стать лучше. Очень хотел. Не ради чужого одобрения, а потому что тогда смог бы по-настоящему хорошо написать именно то, что сам мечтал рассказать. И потому советы братца Огурца о композиции, темпе и логике повествования вовсе не пропадали даром — они медленно, но верно превращались в оружие. И даже если судьба заставит его вечно жить внутри собственного, местами нелепого творения — каждый день сталкиваться с плодами своей безалаберной фантазии — это будет не наказанием. Скорее напоминанием. Напоминанием о том, как ему было весело — даже тогда, когда серьёзные читатели разносили его роман в пух и прах, с важным видом перечисляя сюжетные дыры и нелепости. Потому что, в конечном счёте, он писал не ради безупречности. Он писал ради удовольствия. Ну и что с того, что его стиль письма порой напоминал сочинение прилежного, но безнадёжно наивного ученика начальной школы? Он — именно он — написал безумно успешную, скандально популярную третьесортную новеллу о жеребце. А они — нет. Можно сколько угодно морщить нос, разбирать по косточкам метафоры и с важным видом указывать на огрехи композиции, но факт оставался фактом: его история продавалась. Её читали обсуждали и ждали. Конечно, приходилось идти на уступки. Если он пытался сделать сцены слишком «скромными», Цинци-цзы безжалостно проходилась по рукописи, требуя больше жара, больше откровенности, больше того самого, ради чего читатели листали страницы до утра. А если он ленился править черновики, это неизбежно делал братец Огурец — с таким выражением лица, будто спасал мир от литературной катастрофы. Работа была далека от возвышенного творчества, о котором поют поэты. Но его романы продавались. А если они нравились людям — пусть даже по самым приземлённым причинам — он был счастлив. Счастлив достаточно, чтобы позволить себе маленькие радости: чуть больше сахара в мороженом, чуть более дорогую бумагу, чуть менее тревожный сон. И, в сущности, разве это не было самым честным мерилом успеха?***
Цингэ-цзюнь с глухим стуком сбросил мешок с плеча и, не скрывая самодовольства, развязал его прямо на земле. Ткань разошлась — и наружу хлынуло целое море книг. Свитки, прошитые тома, аккуратно перевязанные стопки — всё это выглядело так, будто один человек решил унести на себе весь книжный мир. — Цингэ-цзюнь… ты что, ограбил продавца книг? — в голосе звучало искреннее изумление. — Это же, похоже, весь запас странствующего книготорговца. Цингэ-цзюнь гордо кивнул, словно речь шла о славной победе в бою. — Цингэ-цзюнь, — терпеливо продолжил собеседник, — если ты разоришь книготорговцев, кто станет привозить книги в Пограничье? Подумай шире. Не грабь торговцев — обворовывай простой люд, у которого уже есть книги. Тогда им придётся покупать новые взамен украденных тобою. Экономика должна работать, понимаешь? Он слегка вздохнул и повысил голос: — Юэ Ци! — Слушаю, Цинцю-цзюнь? — Принеси мешочек с золотом. И побыстрее. Юэ Ци поклонился и тотчас исчез, ловко лавируя между слугами, которые, забыв о приличиях, с жадным любопытством глазели на рассыпанные по земле книги. — Цингэ-цзюнь, — уже мягче произнёс Цинцю-цзюнь, — найди того книготорговца и передай ему этот мешок с золотом. И непременно спроси, где его можно будет отыскать впредь и сколько времени ему потребуется, чтобы пополнить запасы. Он огляделся, будто только что вспомнил о чём-то важном, и его взгляд остановился в стороне. — А, прекрасно. Ло Бинхэ, принеси мне переносной письменный стол. В его голосе звучала деловитость человека, который уже мысленно составлял список новых заказов. — Сию минуту, Шицзунь! — мальчик вспыхнул радостью и, не жалея ног, сорвался с места. Его шаги звонко отдались под сводами коридора — он уже мчался к классным комнатам выполнять поручение. — Я составлю список книг, которые хочу у него заказать, — задумчиво произнёс Цинцю-цзюнь, окидывая взглядом рассыпанные тома. В этом мире книги были единственным средством от недуга, имя которому он не решался произносить вслух. Единственным лекарством от интернет-зависимости — болезни, о существовании которой здесь никто даже не подозревал. По мнению Цинцю-цзюня, Цингэ-цзюнь был почти неизбежным порождением крови демонов-обольстителей — суккубов. Те были столь пленительны, что с лёгкостью могли вскружить голову кому угодно: ради них теряли рассудок, за них выходили замуж и женились без малейшего колебания. Перед такой красотой редко кто сохранял здравый смысл. Однако в Цингэ-цзюне текла не только кровь соблазнителей. Согласно оригинальной новелле, он унаследовал кровь Небесного демона и по силе вполне мог сравниться с Ло Бинхэ — если, разумеется, лишить последнего его «золотого пальца», Чжэн Яна, того самого предмета, что неизменно приносил удачу своему хозяину. Автор задумал это не случайно. Противостояние с подлым злодеем Цинцю-цзюнем должно было стать особенно острым. Даже если бы Ло Бинхэ не столкнулся лицом к лицу с собственной матерью ради захвата её территории, он всё равно сумел бы одолеть равного противника — пусть и с помощью излюбленных грязных трюков. Демоническая знать бережно вела генеалогические древа, и Цинцю-цзюню отчаянно не хватало материалов для чтения. Шесть поколений назад почти каждый предок Цингэ-цзюня носил титул Цзюнь — за редким исключением тех самых демонов-обольстителей. В его распоряжении находились практически все тайные техники знаменитых кланов… если только он не решал упрямо сосредоточиться исключительно на искусстве меча, отсекая всё прочее, как лишнее. Проблема заключалась в самой природе суккубов. Они не просто пленяли — они поглощали духовную энергию других, вплетая её в собственное совершенствование, словно нити в сложный узор. Чтобы по-настоящему усилить и без того высокий врождённый уровень Цингэ-цзюня, требовался либо целый гарем более слабых любовников — а это неизбежно отняло бы время у его драгоценной практики фехтования, — либо один-единственный, но по-настоящему сильный супруг. Такой, у которого не было бы ни мужей, ни жён, готовых грудью встать у дверей спальни, лишь бы не подпустить его к постели суккубуса. И вот тут начинались сложности. Цингэ-цзюнь состоял в слишком близком родстве почти со всеми незамужними Повелителями демонов, унаследовавшими силу своих кланов. Эти демоны были достаточно могущественны, чтобы не ослабеть от связи даже с таким сильным суккубусом, который методично и неутомимо истощал бы их энергию. Родственные узы делали подобные союзы… по меньшей мере неловкими. Исключение было только одно. Цинцю-цзюнь. Он не являлся Повелителем демонов по происхождению — и, следовательно, не попадал под ограничения родословных. Более того, Цинцю-цзюнь был демоном-журавлём. Если бы Цингэ-цзюнь сумел соблазнить его первым, можно было бы не опасаться соперников: журавли отличались редкой моногамностью и упрямством в выборе пары. Иными словами, с точки зрения холодного расчёта — партия выглядела почти безупречной. С точки зрения самого Цинцю-цзюня… вопрос оставался открытым. Бедняга Цингэ-цзюнь не из тех, кто стал бы и дальше бросать вызов противнику, сражающемуся вполсилы и побеждающему за счёт грязных уловок. В этих ленивых, почти насмешливых ударах сквозило равнодушие — холодное, как лезвие ножа. Ведь тот, кто стремится привлечь внимание демона-обольстителя, явил бы всю свою мощь без остатка, ослепил бы силой, заставил бы мир содрогнуться. Если только он не доведён до отчаяния… Быть может, за его спиной стояла многочисленная родня, подталкивая к выгодному союзу? Заключение связей — неотъемлемая часть вступления в семью суккубов. И потому намёк Цинцю-цзюня на то, что он впредь откажется от недостойных приёмов, мог породить в сердце соперника опасную, сладкую иллюзию надежды. Но увы. Даже не будь Цинцю-цзюнь демоном-журавлём, он всё равно не стал бы делить ложе с Цингэ-цзюнем после победы, не стал бы испытывать его тело, решая, годится ли тот в супруги. И уж точно — не с таким количеством могущественных и влиятельных родственников за спиной Цингэ-цзюня. Те без промедления обрушили бы давление на дерзкого выскочку, осмелившегося именовать себя Повелителем демонов — вне зависимости от того, обладал ли он истинной силой или лишь громким титулом. Его принудили бы к браку, к передаче власти, к узам, от которых не так просто избавиться. А кто знает, какое бремя легло бы на его плечи, когда соперники, почуяв слабину, решили бы, что настал их час? Нет, связываться с подобной головной болью — последнее, на что пошёл бы Цинцю-цзюнь. Он мог бы действовать тоньше. Заманить Цингэ-цзюня невинным предложением — съездить вместе в дальние края, туда, где ветер пахнет пеплом, а опасность щекочет кровь. Где они, разумеется, окажутся плечом к плечу в бою, и сталь их клинков запоёт в унисон. А уже потом, словно бы вскользь, будто это не имеет никакого значения, добавить: «Ах да, кстати, Цинхуа-цзюнь тоже поедет с нами». И наблюдать. Впрочем, он почти наверняка пожалел бы о собственной хитрости. — Спасибо, Бинхэ. Следовало поступить иначе. Немедленно пригласить Цингэ-цзюня в свой кабинет, закрыть за ними двери и прямо там составить список покупок — предлог достаточно безобидный, чтобы не вызвать подозрений, и достаточно удобный, чтобы остаться наедине. Вместо этого он отправил мальчика к письменному столу, лишая себя возможности поговорить с Цингэ-цзюнем без посторонних глаз. Что ж. Похоже, это решение осчастливило лишь самого мальчишку. Он аккуратно сложил список поручений для Цингэ-цзюня и спрятал его за пазуху рубашки, ближе к сердцу, словно тот был чем-то более ценным, чем просто клочок бумаги. — Как только закончишь с заданием, возвращайся, — произнёс он негромко. — Есть кое-что, о чём я хочу тебя попросить.***
— Ты хочешь, чтобы мы с Цинхуа-цзюнем сопровождали тебя на гору, где запечатана Сиянь-цзы? Цинцю-цзюнь неторопливо кивнул: ― Её земли теперь принадлежат мне. Мне нужно знать, насколько прочны её оковы. Если печать ослабевает и она близка к освобождению… что ж, тогда она окажется у меня в долгу, если именно мы доведём начатое до конца. — Разве тебе мало того, что ты уже растишь её сына? — тихо возразили ему. Слова прозвучали спокойно, но между ними повис невысказанный упрёк. Ведь этот самый сын однажды мог предъявить права на утраченное наследие. На мгновение повисла тишина. Цинцю-цзюнь отвёл взгляд, веер мягко коснулся его губ. Бывшие подданные Сиянь-цзы не выдали бы тайну дровяного сарая, даже если бы Ло Бинхэ случайно проговорился. А сам Ло Бинхэ… слишком уж он благороден, слишком чист — настоящий белый лотос, чтобы сознательно втянуть своего шицзуна в беду. И всё же. ― Гора расположена близ дворца Хуаньхуа. Я смогу проломить защитный барьер. Однако секта совершенствующихся будет защищаться до последнего. И кто мог сказать, сколько времени потребуется Цинхуа-цзюню, чтобы отыскать семена Цветка Росы Солнца и Луны? Быть может, дни. Быть может, годы. В мире, где судьбы переплетались по прихоти автора, время текло особенно капризно. Во дворце Хуаньхуа не было по-настоящему могучих практиков. Это многое объясняло: и стремительный взлёт Ло Бинхэ по иерархии секты, и то, как охотно старейшины закрывали глаза на его странности — слишком уж он напоминал любимого, давно погибшего ученика прежнего главы. К тому же метод даосского совершенствования, предложенный Тяньи, изобиловал парным культивированием — ведь сама ткань их мира была соткана по законам романа определённого жанра. Послать сильнейших заклинателей туда, где их могли растерзать Повелители демонов, означало бы ослабить секту до опасной черты. Один неверный шаг — и Хуаньхуа лишился бы опоры. Истинную угрозу представляли старейшины пиков секты Цанцюн, если бы они выступили вместе. Но Цанцюн уже обвиняла дворец Хуаньхуа в нападении на Сиянь-цзы — нападении, что повлекло гибель прежнего главы и исчезновение меча Сюаньсу. Конфликт Ло Бинхэ с горной сектой разгорелся в тот миг, когда он отказался вернуть Сюаньсу, обнаруженный у Юэ Ци. Как легендарный клинок оказался в его руках? И как демон вообще сумел воспользоваться им, если клинки Горы Мечей Цанцюн, по преданию, сами выбирают своих владельцев? Это были лишь некоторые из множества вопросов, на которые «Путь Гордого Бессмертного Заклинателя» так и не удосужился дать ответ. Цинцю-цзюнь давно решил, что не станет просить Цинхуа-цзюня вписать объяснения в дополнительный выпуск. В конце концов, даже у безумия должен быть предел. Старейшины пиков, вероятнее всего, всё равно явились бы. Союз четырёх великих сект обязывал их вмешаться, а уж если вспомнить о Сиянь-цзы… Стоило лишь представить, что её освободят, оставив при ней хотя бы часть духовной силы, — и гнев её обрушился бы на каждого, кто был причастен к гибели её мужа и ребёнка. Небо не устояло бы перед такой яростью. Если же им потребуется слишком много времени, чтобы добраться до храма Чжаохуа, Цинцю-цзюнь просто отступит и вернётся домой. Заклинатели секты окружат гору, поднимут барьеры — плотные, тяжёлые, вытягивающие силы из всякого, кто окажется внутри. Тогда даже посредственные практики станут смертельной угрозой. А если всё окончательно выйдет из-под контроля, семена цветка Росы Солнца и Луны будут втоптаны в землю в разгаре схватки — хрупкое чудо, уничтоженное чужими амбициями. Если он переживёт этот заговор, если сумеет выбраться живым, то найдёт другие семена. Мир велик, а редкости имеют странную привычку появляться там, где их уже не ждут. И тогда не будет казаться, будто прежний владелец этого тела давно обратился в прах. Возможно. Цинцю-цзюнь колебался. Ему следовало быть честным — прямо сказать, что с Цингэ-цзюнем у них ничего не выйдет. Так было бы правильно. Так было бы… разумно. Повелитель демонов за это время стал ему почти другом — странным, неудобным, пугающе искренним, но всё же другом. И именно поэтому отступить сейчас казалось особенно подло. Ученики будут разочарованы, если он перестанет приходить на занятия по боевым искусствам, перестанет показывать им приёмы, поправлять стойку, холодно хвалить за успехи. Они привыкли к нему. Ждали его. А Цингэ-цзюнь… как не задеть его чувства? Что он должен сказать? «Дело не в тебе, а в твоих родственниках. Они чудовищны. Некоторые из них, к слову, не брезгуют человечиной». Прекрасное объяснение. Тонкое. Дипломатичное. Цинцю-цзюнь устало прикрыл глаза. Мир демонов был слишком тесно связан с миром людей, чтобы можно было просто сделать вид, будто ничего не происходит. И всё же граница существовала — зыбкая, как утренний туман, но ощутимая. По крайней мере, Цинци-цзы интересовалась исключительно его хризантемой.
