не плачь

Мама. Алекса бесит, что есть люди, всё ещё любящие его. Будь то Олеся, которая его почему-то всегда прощает, будь то Поля, парень из параллели, таскающийся за ним всюду, хотя Алекс не то что никогда инициативу и интерес не проявлял, — он даже открыто не раз заявлял, как презирает Ипполита и насколько осточертела ему его компания, но Поля снова и снова оказывается рядом, всегда заботливо интересуется, как дела, предлагает свой обед, рассказывает смешные истории, чтобы подбодрить и утешить. Только Алекс не утешается и не подбадривается, он злой — хмурится, глаза закатывает, отпихивает, когда Поля слишком близко оказывается, грозится заехать по лицу и грубит, вставляя мат через слово. А тот улыбается и просит поверить, что чёрная полоса в жизни обязательно пройдёт и всё наладится. Размозжить его башку по асфальту не терпится в первую очередь. Именно за это «всё наладится». А ещё мама почему-то тоже любит своего дорого Сашеньку и так искренне за него переживает, что Алексу от одного только этого хочется повеситься да как-нибудь по-выковырестей. Где только она этого Сашеньку увидела? Нет его — Сашеньки. Или Сашенька — это который себе все рёбра, живот, спину, кости подвздошные, позвонки, до которых дотянулся, исполосовал и изрубцевал? Который на рельсы ложится, потому что они холодные и, вроде как, успокаивают? Который, когда в школе сидит, мечтает о том, как однажды возьмёт с собой автомат и взрывчатку и перестреляет каждого, каждого ублюдка из всех ублюдочных ублюдков школы? Который на парней постарше легко вешается и позволяет увести себя куда угодно, лишь бы почувствовать что-нибудь? Который уверен в том, что, если бы алкоголь и сигареты можно было достать так же просто, как лезвия, он выкуривал бы по пачке в день и никогда бы не просыхал? Который людей от себя отталкивает, как только видит, что те к нему по-хорошему относятся? Который матом кроет за просто так и бьёт первым, беспричинно и не по правилам? Который всех постоянно провоцирует? Сашенька — это который? «Сашенька, возьми деньги, в школе поешь». «Сашенька, где же ты так поздно ходишь?» «Сашенька, я тебе кофточку новую купила, как раз твой размерчик!» «Сашенька, я же волнуюсь! Почему ты на звонки не отвечаешь?» «Сашенька, тебя, может, кто-то обижает?» «Сашенька, тебе, может, помощь нужна?» «Сашенька, я люблю тебя, сынок!» А лучше бы, блять, ненавидела такое позорище. Лучше бы из дома гнала и причитала, мол, «а вот у тёть Лены дочка-то умница! учится хорошо, маме помогает, в кружки ходит, а ты — бездельник и лоботряс, не-бла-го-дар-ный! да такие, как ты, — в аду!» Лучше бы. Тогда бы Алексу было проще себя и других ненавидеть. Тогда бы у него была причина, по которой он вырос таким выродком, такой мразью и мудаком. А так — непонятно, и хочется разбить себе голову о бетонную стену, потом собрать её воедино и разбить ещё раз. С жиру бесится. Придурок. У него даже отец есть. Не только формально — он, вроде, на самом деле есть, самый настоящий отец. Правда, всегда в разъездах, и видятся они раз в три-четыре недели, чтобы выполнить стандарт диалогов и поставить галочку в условную графу «сын-отец». — В школе всё в порядке? — Угу. Галочка. Папа даже деньги не скупится давать — только просить стыдно. Кажется, не достоин. Кажется, Алексу здесь не место. Кажется, что это не он здесь и сейчас должен быть. А, например, Матюша. Это Алекс должен под землёй разлагаться да с могильного камня улыбающимся мальчиком смотреть на прохожих. Это он. Или же всё-таки хорошо, что Матюша никогда не почернеет, не прогниёт душой. Он останется мальчиком-ангелочком, светлым-светлым, ярким-ярким, чистым, солнечным и лучистым, и никто его не тронет, никто не поломает, никто его улыбку в озверевший оскал не превратит. И никто не заставит его весь этот грёбаный мир ненавидеть. Он останется добрым и милым, по-настоящему милым, не как Алекс, навсегда. Наверное, это к счастью, думает Алекс. — Ну же: А-лек-сан-др, — он старается произнести медленно и чётко. — Это слишком длинно. И эта «эр(х)» всё пор(х)тит! — Тогда оставь «Саша». Тебе не нравится? — В садике мальчики нашего Сашу др(х)азнят Сашкой-Какашкой. Я не хочу, чтобы тебя тоже др(х)азнили! — и детский праведный гнев, порыв защитить старшего брата кажется таким кристально-трогательным. — Тогда Алекс. — Алекс? Мне нр(х)авится, Алекс! — и улыбается. Так, как, наверное, могут улыбаться только дети. Вообще-то, оно и хорошо, что Матюша никогда не увидит, каким стал его любимый старший брат. Алекс боялся стать плохим примером. Теперь бояться нечего, и это давит. Глушит. Разбивает. Могу ли я сгнить за тебя, малыш?