не плачь

У Дениса эстетичные руки с проступающими венами и длинные, унизанные кольцами пальцы, от одного вида которых перехватывает дыхание, и поток сознания уносит в глубь удивительно клейких мыслей. Он давит на спину, и это разновидность блаженства за закрытыми от слёз и отвращения глазами. У Бориса красивые ноги в цветастых брюках, яркие значки на кармане клетчатой рубашки, слащавое имя и чарующая шея, увешанная цепями, прикосновение к которым отдаёт холодным металлом. Он целует дико и легко разбивает картинку солнечного, цветочного мальчика, успевшую засесть в подкорке. У Глеба сносящая голову самоуверенность, граничащая с самовлюблённостью-нарциссизмом, властный тон и тысяча оттенков сарказма на любой случай. Он душит одним взглядом, раздевает одними приподнятыми уголками губ и режет, глубоко и хладнокровно, оледеневшее внутренней безнравственностью тело. У Кирилла нет ничего — он пуст, как Алекс, оттого смотреть на него — это медленное самоубийство. Видеть себя в нём — это грязный кошмар, грязнее, чем всё происходящее. Грязнее, чем человеческая сущность. У Макса звонкий голос и заразительный смех. А ещё — харизма и нескончаемый запас охеретильных историй. А мне ни один не радостен стон, кроме стона твоего красивого голоса. Алекс думает, что сошёл с ума, когда выдумывает позорные строки и даже не чувствует за них стыда. Слова не должны порождать стыд, слова — это набор звучаний, а всё остальное — преступление перед совестью. Перед собой. У Алекса шрамы, отметины и уродливые гематомы, которые никогда не остаются незамеченными. — Кто с тобой так? Приходится врать. Сказать «Я сам» — то же самое, что прыгнуть с третьего этажа в сугроб, а потом доказывать, что просто хотел быстрее спуститься. Кому ты врёшь, Алекс? Мы всё равно не проснёмся вместе. «Извини, мать узнала, где я был. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Мне очень жаль, но нам нужно расстаться и больше никогда не видеться». Ему ни капли не жаль, он бежит от Кирилла и блокирует его во всех социальных сетях. Мать, естественно, думает, что он просто всё время где-то тусуется с друзьями. «Мы не сможем быть вместе. Я вообще-то не гей. Прости, мне просто нужно было проверить». Да-да, Макс, ты уже четвёртый по счёту, но ему всё ещё нужно просто проверить, гей ли он. Ты — лишь часть эксперимента. Ты — лишь опыт, от которого сводит зубы и глотку в беззвучных попытках разреветься. «Ты хороший, но отец сказал, что выгонит меня из дома, если я ещё раз уйду с парнем. Мы не должны больше пересекаться, прости, мне стыдно, что так получилось». Отцу похуй, но Алексу ведь тоже похуй, как врать, верно? Прими, Денис, как данное. Только с Глебом получается по-нормальному, потому что он говорит: «Ты тоже был для меня на один раз». Алекс радуется, что хоть кто-то его понимает, и не блокирует Глеба — а смысл? Тот не будет его донимать. Не блокирует Бориса, потому что тот блокирует его первым. «Наверняка думает, что я как малолетний школьник буду за ним бегать, как будто на него, студентика, мне не похуй». На каждого конкретно — очень даже. На ситуацию в целом — ничуть. Алексу тошно, и внутренности в унитаз выблевать хочется. Алексу тошно, и, стоя под душем, мочалкой содрать с себя кожу хочется. Алексу тошно, и разорвать своё тело на мелкие лоскутки, чтобы из них сшить кожанку, хочется. Алексутошно. Алекс ненависть возводит в абсолют. Он становится с ненавистью одним целым и теряет возможность не ненавидеть. Не сдирать зубами наволочку с подушки. Не оставлять неровные полумесяцы ногтей у себя под рёбрами. Не твердить несколько часов подряд, какой он грязный-грязный-грязный, противный-противный-противный, тошнотворный, блевотный, мерзкий урод. Моральный урод. У Алекса отвращение к сексу. У Алекса нервы скрипят и плечи дёргаются, когда одноклассники вдохновенно обсуждают порно или свои эротические сны. Алекс кривится и глаза закатывает до сизых звёздочек каждый раз, когда кто-то упоминает о сексе как о приятном, как о необходимом, как «зачем не трахаться, если можно трахаться?» Да-да. Зачем. И Алекс беззвучно вопит, надеясь, что разорвёт голосовые связки и станет немым до конца своих дней. Но ты ведь можешь просто прекратить, Алекс. Алекс, нет. Алекс, да. Алекс, пизда. По окончании последнего урока практики Алексей Юрьевич подзывает Алекса к себе и долго мнётся прежде, чем заговорить. — Извини, я не хотел, чтобы так получилось, — он звучит более-менее искренно, даже голову набок склоняет неловко. — Ничего страшного, я всё понимаю. Это вы меня извините, — и уходит, почти выбегает из кабинета, чтобы проходить по коридорам всю перемену. Чтобы дать Лексею-Юричу возможность выйти из школы и не пересечься с ним. Больше — никак. А у самого — разнузданные кровоточащие аллегории на нормальную жизнь и нормальную смерть. Изледеневшие прожилки и закупоренные сосуды, некогда сообщавшиеся с совестью и верой в лучшее. Лёгкие, изглоданные мухами любви — их всегда на дерьмо всякое тянет. Алекса, вобщем-то, тоже. Когда через неделю в кабинет заходит новый инспектор, прикреплённый к школе, Алекс думает, что у него никогда не было тех, кому за тридцать. А этот — даже не женатый и выглядит моложавым, с хитрым прищуром и отвращением к детям. Алекс флиртует с лейтенантом и ему похуй, что за это его, вероятно, отпиздят. Вероятно, сам лейтенант. Вероятно, но Алекс уходит с последнего урока и не появляется в школе на следующий день, отдав предпочтение всё ещё заснеженному лесопарку. Мать продолжает свои пытки материнской любовью, Алекс продолжает винить себя в том, кем он стал, но ничего не менять, потому что. Потому что его тянет, что поделать. Потому что ему нравится ненавидеть себя. Потому что ему нравится боль и отвращение. Потому что он думает, что однажды сможет полюбить, но всё, что он может — это захлебнуться в своём униженном состоянии своими же униженными соплями. Он такой жалкий, ему так противно, и в этом, в общем-то, вся соль.