не плачь

Хочется, чтобы всё было не напрасно. Хочется, чтобы из бесцельного и бессмысленного были только порезы. Хочется, чтобы «чтобы» стало не оправданием, но подтверждением того, что Алекс всё-таки для чего-то нужен. Хочется, чтобы дыра внутри оставалась внутри и не лезла наружу в виде беспорядочных некрасивых строчек. Алексу просто хочется быть. По-настоящему быть.

ненависть проглотит меня с головой, я задохнусь и споткнусь об ком в горле. стану ненужной в себе толпой, я не палач, не имел своей воли.

Алекс не верит, что можно долго терпеть и при этом быть счастливым. Алекс не верит, что где-то там, вдалеке, действительно есть звезда пленительного счастья. Алекс не верит, что у русских сказок может быть хороший конец.

расскажу тебе сказку про ночного зверька, про сибирскую язву и пенье сверчка, про высокие выси, далёкую даль, про овраги и лисью глубокую старь. про слепых червяков и немых медведей. и про тех, и про этих, ты только поверь, что за сказкой есть быль, а за былью — судьба, что никто никогда не любил старика. расскажу тебе сказку про небесную синь, только ты, я прошу, помолись и спроси у совы той рецепт беспробудного сна. дорогая моя, ведь та сказка — грешна.

Алекс видит себя насквозь, когда вглядывается в изляпанное зеркало. Он видит, как гнилёхенькие изгибы душонки неприветливо торчат острыми, отбитыми клыками, как осиротевшие личинки паразитов неизвестного вида плачут и грызут стенку кишки, потому что им нужно заесть стресс и ужасные мысли.

я абсолютно бездарен и глупо смешон — я закрываюсь от мира под капюшон. я претерпел сам себе невыносную тягу. круто смотреть, по-острому — только поплакать.

Алекс больше ни о чём не сожалеет. Чтобы сожалеть, нужно иметь кого-то, кому это самое «со-» будешь. Алекса нет. Не существует попросту, а, следовательно, сожалеть ему невозможно.

снова проснулся не ясно зачем утро лицо обжигает еще один день еще один день еще одним горько обязан.

Алекс знает, что дальше жизни только ещё одна жизнь. А за ней — ещё не одна. Алекс знает, что необязательно иметь в себе стержень и быть заточенным, чтобы твои следы на бумаге стирали. Алекс знает, что тот воробей у подъезда, погребённый обстоятельствами под пушистым снегом, не виноват в своей смерти.

я делаю что-то не так, я чувствую холод под кожей, я слышу чьи-то шаги; и, слышишь, меня ужас гложет. я дурен собой, не лицом, об этом пусть каждый услышит. о как же смертельно устал быть всего лишь какой-то пуствшкой.

Алекс подбирает бедного воробья (о как же тот чудесно кишит червями! о как же прекрасен его глаз, который выел этот толстый красный жучара). Алекс приносит его в свою комнату, запирается, садится на стул и долго-долго смотрит на движение внутри. Мгновение — в его руках скальпель из набора для микроскопа, и он с предельной осторожностью давит на лезвие вдоль линии крыльев. Кто же тебя так покалечил? Тот же, кто перерезал небу горло? Алексу не мерзко смотреть на круглых и кольчатых. Алексу не мерзко голыми руками (благо ладони и пальцы последнюю неделю без ран и порезов) доставать сердце и печень — такие уродливые, такие крошечные, такие ненужные. Алексу интересно, и он даже шутит: «Воробей, воробей, а ты хотел, чтобы твои органы отдали науке? А хер тебе, воробей!» и смеётся.

поколения пустоты. никого. никаких. ничего из себя, никого из себя не представят. ты не ты. ты лишь часть, если можно так частью назваться. и то — гордо слишком, пустота — это тоже что-то. мы — ничто. и, быть может, «ничто» прозвучит тоже гордо.

Разворошенный воробей ещё неделю пролежит на столе, пока за антисанитарию Алекс не проклянёт себя на вечную жизнь без свободы от неё. Черви вообще-то имеют свойство двигаться. Плоть вообще-то имеет свойство гнить и вонять. И пусть — это лишь метафора на собственную жизнь. Метафора должна быть в буквах, а не на столе. Превращать свою жизнь в смердящее стихотворение — это не то, чем должен заниматься поэт.

Далёкие звёзды далёки, В тиши убаюканы души, Русалки — утоплены болью, А звёзды? А звёзды — задушены. Мы тянемся вверх, за орбиту, Нам хочется к свету поближе, Но звезды далёки, в обиду Им будет людское, недвижимое. Мерцания тысячи звезд Не хватит космической бездне, Однажды она нас сожрёт, И, может, сгорим мы к победе.

Алексу кажется, что свободы не существует в принципе. Свобода — плод чей-то больной фантазии. Запретный плод. Но запретный плод так сладок, верно? Как код девять-четырнадцать. Как livor mortis. Как конструктивная деструкция. Как «больше страха в сердце, или сердца — в страхе». Как?