не плачь

Каждый, кто зашивал меня, забывал что-то внутри.

Алекс — человек-мерехлюндия. Брандахлыст. Хуманизация баланды. Алекс — сгусток негативной энергии и деструкции. Я предан своему видению Планетарного Разума. Алекс предан своим видением. Йейтс на полке со своим новым — вредоноситель. Алексу стоило остаться под стеклянным колпаком и никогда не выходить из кокона, дабы кафкинизация отложилась на неопределённый срок и потеряла свою силу. А Фрейда так и вообще стоило сжечь вместе с Ницше и его Заратустрой. Тараканы. Тараканы. Тараканы. ‘Планетарность. Творческий импульс приложенного намерения проявляется на кристаллической решетке Земли. Намерение духа обретает физическую Форму.’ Алекс кивает, вскавыривая плотный пузырь на цветастой клеёнке. ‘Лахун волшебным образом проявляет в форме всё, что мы можем воспринять. Это число выражает силу магического проявления творческого намерения. Грубая материя и информация, проходя через Лахун, становятся знанием и практическими навыками, проявляющимися в физической реальности. До этого была только сырая глина и было неясно, какой результат проявится в трехмерной реальности. Два мира сливаются воедино.’ Алекс шмыгает носом, мотает головой, закидывая ногу на ногу, и случайно под столом задевает Пашу. Проявленность. Совершенствование. Создание. Алекс скашивает взгляд в кружку, до краёв наполненную крепким чёрным чаем, и едва обречённо вздыхает. ‘Мобилизация намерения ведет к его проявлению. Всё проявленное в нашей жизни — результат осуществления нами свободы воли. Созвучна ли она Божественной воле? Тон ‘десять’ учит нас стремиться к совершенству во всех своих проявлениях. Твоя задача — постигать безупречность того, что уже явило себя, и хранить непоколебимую веру в совершенство Божественной оркестровки.’ — Я атеист, — отрезает Алекс, упираясь щекой в ладонь, локтем — в стол. — Скептик. — Это глубже религии, — заверяет Паша, склоняясь над столом, тем самым приближая своё лицо к Алексу. — Это про Вселенную. — Даже учёные про Вселенную не особо много точной информации дать могут. — Это сильнее науки. ‘Фокусируйся на преодолении ограничивающих тебя комплексов в эмоциональной сфере, активируя свою духовную силу и стремление к взаимодействию. Настраивайся на Единое Сердце Вселенной. Ищи новые уровни воссоединения со своими спутниками на жизненном пути. Будь предан сокровенной Истине твоего существа, твоего пути и предназначения.’ Алексу чуточку тошно, чуточку мутно и ещё капельку — опиздохуительно поебать на арканы и кины судьбы. на галактических орлов и планетарных собак. ‘Девиз: Единое сердце, любовь и преданность — спутники моей судьбы.’ «Ахуеть» — чуть не говорит вслух Алекс, машинально выпрямляясь в спине. Если преданность и любовь — спутники его жизни, то каким же удивительным образом эта самая жизнь пошла по- пить пива в ближайшей подворотне? — Я сразу понял, что ты гроза, — говорит Паша, отпив из стакана. — По тебе очень видно. «Спасибо, что не залупа». Алекс не отвечает. Только передёргивает плечами и поджимает пальцы на ногах. Косится на часы. Всё-таки ему пора. — Это секта? — Нет. Они замолкают. Паша, не стесняясь, пялится на Алекса — Алекс упорно смотрит на свои раскорябанные пальцы и думает, что всё это, конечно, интересно, но ему явно пора. — Мы больше не пересечёмся, — не поднимая взора, бросает Алекс и закусывает щёку. — Знаю. Но должен сказать, что такие люди, как ты, — редкие. Ты исключительный. — Скольким ещё ты такое говорил, чтобы оставить их у себя? — Алекс усмехается, зловеще надламывая тон. — Это не сработает. Во-первых, я не ведусь, во-вторых, звучит неправдоподобно, в-третьих, — я не ищу духовной близости. — Именно. Ты особенный. «Блять, захлопнись, пожалуйста» Алекс уходит через два часа, на прощание пожав Паше руку и сказав, что таких мутных типов он не встречал прежде. Павел загадочно улыбается и дарит наставления. ‘Слушай себя. Ты можешь многое изменить’. И вообще-то Алексу немного интересно. Немного любопытно. Он уходит со странно клокочущим внутри вдохновением и ежесекундно взрывающимся ощущением наполненности. Вечер проводит за мониторингом календаря Майи. Ночь — за бессмысленными попытками найти в себе силы стать кем-то.

Этот день я начну с того, что опять себя ненавижу.

Алекс-вечно-недовольное-ебало. Алекс-крошащаяся-на-зубах-злоба. Алекс-невъебательски-сильная-агрессия. — Чтобы тебя уважали люди, надо их тоже хоть капельку уважать! да похуй. настолько похуй, что даже похую похуй. Плюс, извините, а за что их всех уважать? За скотство и ублядство? Извольте пойти нахуй с ними. Если бы выбор стоял между «сдохнуть самому» и «сдохнуть тебя», я бы выбрал оба, но второй — первым. — Не выбивайся! Ты тоже часть коллектива! — К сожалению, — выплёвывает, закатывая глаза. ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу исписывает тетрадь зубоскаля. а потом сжигает её под мостом, стоя рядом с какими-то двумя лохами, один из которых — бухое детдомовское быдло, а второй — жертва отца-сектанта и культа ангельской происходной. «я верил в бога, но он вышел покурить» — оставляет маркером на стене в туалете. «мы рождены, чтобы сдохнуть» — на полях тетради по русскому, которую сдаёт на проверку учительнице. «cumментарии излишни» — карандашиком на парте. Алекс — это аддикции, латентность, едкость, катахреза и секс. А если адекватными словами: Алекс — это блевотная смесь амбивалентности и какой-то хуйни. Чтобы стать нормальным, нужно всего-то понять, как этим нормальным быть. А если не получается — не судьба, дарлинг, пиздуй к фрикам. Дешёвая шоколадка из фикс-прайса воняет синтетикой (и капельку — синтетизмом), руки после неё — тоже, но Алекс зажёвывает её, как миленький, и добивает и без того прыщавое лицо газировкой за одиннадцать рублей и двадцать копеек. Вот и весь завтрак-обед-полдник-ужин. Идёт целенаправленно к мосту, по пути пинает камешек, а в голове:

А если сегодня мне, грубому гунну, кривляться перед вами не захочется — и вот я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам я — бесценных слов транжир и мот.

и никакой он не «бесценных слов транжир и мот» — просто пустышка, не умеющая правильно определять свою значимость. самовлюблённая, эгоцентричная и жалкая-жалкая-жалкая. не Володя. А под мостом: два додика. прыгают вокруг костра, один туда чуть ли не падает, кричат что-то и явно не ждут, что к ним кто-то ещё может направляться. Особенно при виде столь эксцентричных картин. И Алекс бы скукожился, сымитировал бы рвотные позывы и двинул кони куда подальше, но на этот раз в душе было так поднасрано, что захотелось скандалов и ругани. возможно, — драк. И вообще, с хуя ли они заняли его место под мостом? Сплёвывает, лицо по-страшнее делает (хотя куда страшнее, Алекс, ты себя в зеркало видел, блять?) и идёт, только что розочки в руке нет. Ни той, на которые срут, ни другой. Храбрится. Слово за слово, и вместо безрассудной пизделовки паренёк, что матерится через слово, предлагает выпить с ним пива, потому что «этот святоша не пьёт со мной» (указывая на своего друга — милого паренька, кто бы ещё знал, что он забыл в таком засраном и богом оплёванном месте). Алекс не отказывается, потому что зачем отказываться, если можно не отказываться, верно? Он только по такому принципу и живёт (возможно, поэтому спокойная жизнь ему только снится). Женя матерится так часто только в первые пятнадцать минут разговора — потом ему, видимо, надоедает дуть из себя «плохого парня», и он усаживается на расстеленную куртку, закуривая, и следит за тем, как Гриша пытается помыть руки в речке, перетягиваясь через палки вместо того, чтобы просто обойти их. Алекс садится рядом и устремляет свой взгляд туда же. — Вообще, я не особо с людьми разговариваю. — Я тоже. Вот и поговорили после банки пива. Всё то время, что Гриша мочит пальцы и безжалостно трёт их о штанины, а потом, спотыкаясь, идёт обратно, они молчат. — Я надеялся, ты ёбнешься, — говорит Женя, топя разочарование в новой бутылке. — Спасибо за поддержку, — отвечает Гриша и улыбается. Алекс думает, что на этих двоих Вселенная точно решила отдохнуть. Они пьют дешёвую бурду цвета мочи псины, жгут какой-то хлам и разрешают Алексу вытряхнуть в костёр половину содержимого рюкзака, играют в ебанутую игру «кто глубже залезет в огонь, но не подожжётся, — тот выигрывает и получает торжественный понос», рассказывают истории о том, как убегали от ‘людей без определённого места жительства, не называй их бомжами, жень!’ в пять утра и как писали доклад для урока на самом уроке. Периодически Женя отпускает хуевые шутки, а Гриша читает псалмы на церковнославянском, потому что, как Алекс выяснил, он православный христианин, сын сектанта и женщины, находящейся на лечении в психиатрической больнице. Видимо, это должно было Алексу объяснить что-то важное, но всё, что он понял: на этой планете он не один такой ебанутый, а нормальным быть, вероятно, очень скучно. — Как-то раз училка сказала: «Требую, чтобы ко мне пришёл твой отец!». Ну я ей и ответил, мол, извиняйте, но, если я раскопаю могилу, это будет как-то не оч ок, не находите? так что давайте я лучше вас к нему отведу. А она распсиховалась «че ты так шутишь! это некрасиво!» А смотреть, как твоего батю переезжает машина, очень, блять, красиво! Женя, наверное, не собирался этого рассказывать. Гриша, наверное, слышал это уже тысячу раз. Алекс, наверное, вообще не должен был этого услышать, но он услышал, и не знает, как реагировать. Это была шутка? Нет? Тогда почему Женя ржёт? — А мне как-то раз сказал один педик (Алекс не думает, когда с его языка слетает такая форма): «Я уведу у тебя брата». Ну я и говорю ему: «Только если ты некрофил». Женя снова ржёт — даже бутылка из пальцев выскальзывает, а Гриша как-то очень неловко переминается с ноги на ногу. — Смеяться можно, — скорее для себя говорит Алекс, хотя и смотрит на нового знакомого. Тот кивает, но всё равно не смеётся. С Жениных шуток он почему-то тоже не смеётся. — Дед Антип рассказывал, что у них однажды мальчик в болоте утонул. С тех пор мальчика этого называли болотным водяным, а его смерть — боевым крещением. Ужасно, думает Алекс. Отвратительно, думает Женя. Но оба как будто участвуют в соревновании, кто громче и истеричнее заржёт. Гриша невольно становится судьёй. — Май — время оттепели и расцвета. Но, кажется, кроме гнили и мусора во мне нечему появиться даже "очищающей" весной, — плюётся Женя, и Алекс чертовски соглашается. — А ещё в детском лагере мальчики давили лягушек и в качестве признания в симпатии дарили их деформированный трупик девочкам. А парни постарше ещё добавляли: «Так я чувствую себя рядом с тобой. Чувства такие сильные, что я не выдерживаю». И вообще-то ничего смешного, но Женя задыхается, а Алекс корчится на полусогнутых ногах. В горле хрипит, и живот сводит от непрекращающейся дрожи. Вот так прогулял математику. «А может, это я хожу и гажу?» Через час у Жени звонит телефон, и он тут же скисает. Злобно фырчит в трубку, бьёт кроссовком корягу и театрально тяжело вздыхает раза три. — Бабке нужна помощь, — говорит с отвращением, убирая телефон в задний карман. — Не то, чтобы было прям приятно познакомиться, но выпить с тобой ещё раз я не откажусь, — бросает на прощание, пожимает руку Грише и упархивает. Только тогда Алекс осознаёт, что наводить порядок придётся им с Гришей вдвоём. Его компания легка и не отяжеляет. Даже несколько облегчает, потому что Гриша светится и подбадривает. Алекса это бесит и мотивирует к тому, чтобы быстрее потушить костёр да покидать песка. Удивительное дело — никто даже не подошёл и не предъявил за нарушение общественного порядке. «Отлаженная система похуизма» — думает Алекс и собирается тоже уходить, но Гриша тянет его за рукав и заставляет посмотреть прямо в глаза. — Возьми это, — просит, вкладывая в руку крестик, который Алекс точно видел у него на шее. — Я не верующий. Крещёный, конечно, но мне до пизды, — Алекс отмахивается и недоуменно ломает брови. — Я знаю, — Гриша не кажется поехавшим, но пугает. — Просто мне некому оставить. А если я оставлю Жене, он всё поймёт. — Поймёт что? — Алекс напрягается. — Что это наша последняя встреча. Всё моментально встаёт на свои места, и Репова бросает в холод. — Это же смертный грех? — Поэтому я и отдаю его тебе, — снова вкладывает в раскрытую ладонь и делает шаг назад. — Но.. — Так будет лучше. Отец не отстанет, пока есть я. Мне надо его спасти. И это звучит как бред человека, которому определённо нужна незамедлительная помощь, но Алекс стоит и не может пошевелиться. Тело окаменело. — Ты хороший парень, береги его, ладно? — и Гриша, подмигивая, машет рукой на прощание. Делает шаг, два — удаляется, а Алекс стоит, задыхается и думает, что вот сейчас-сейчас он подбежит и скажет, что выход есть всегда, что всё наладится, что— и понимает, что в мыслях звучит как ненавистный Ипполит. как все эти жалкие букашки. Вскипает, суёт крестик в карман толстовки, разворачивается и убегает. Какое ему, блять, дело до какого-то Гриши, которого он знает всего-ничего пару часов? Он ведь не знает, что у того в жизни, он ведь не знает, может, это шутка такая — у них с Женей вообще чувство юмора какое-то дефектное. Он ведь просто не должен лезть в чужую жизнь, если Гриша решил — значит, так надо. Если он, верующий, решил — значит, повод серьёзный и другого выхода не было? Алекс падает на подушку, зажмуривает глаза и вгрызается зубами в сустав большого пальца. тебянекасается тебянекасается тебянекасается Смерть — это так отвратительно ужасно. Пусть это будет всего лишь тупой шуткой, окей? Алекс согласится позубоскалить и выпить ещё по пиву. пустота пустот в пустом пустынном мне. переизбран и переиздан перепрошитый брошенка на кобуре. ни прошло бы дня, ни пролетело б ночи коль не сошёл с ума и не окровоточил. я не в себе себя, несу себя извне я — не меня, забытый богом свет. як выпил яда или повис в углу. я не люблю, я не люблю, я не— люблюлюблюлюблю. забыл себя, не чувствую внутри. я не живой, спасибо, что спросил. мне тело — враг, язык — предатель, я, объятый пламенем, обуглен и распят. я вынес суд себе: гнилой внутри. испит до дна и высушен, неясно. во мне ни капли, ни души, скажи «спасибо» — положи мне на колени голову, о как же вынес мор этот?

нет, я не в порядке.