не плачь

ты вся — до ресниц и точек — причина того, что я жив.

— я не гей, вообще-то, — Алексу гадко, но он перебарывает клокочущее внутри нечто и говорит, пряча взгляд в кружке. — мне вообще парни не нравятся. ну то есть совсем. — я бы сказал: «понимаю», но я тебя не понимаю, так что ничем помочь не могу, — Саша стучит тарелками громко, будто специально, и не оборачивается. — малыш, ты меня путаешь. — я стараюсь быть честным, — огрызается. зажмуривается до зелёных и красных кругляшков-осколков перед глазами и считает до восьми. не поможет успокоиться, но восемь — хорошая цифра, до неё можно. — искренность — такая же маска, — Саша однобоко скалится. — заткнись. Алекс не дышит. — затыкать людей — грубо. — заткнись, — Алекс шипит, приоткрывая один глаз, и раздражением ввинчивается в чужую спину. рёбра — чугунные прутья, лёгкие — склизкие мешки для мусора. щиплет в трахее — приходится глупо вдохнуть и закашляться. как ребёнок, ей-богу — такой несуразный и вырезанный из контекста. Саша ставит на стол тарелку с макаронами и придвигает её почти вплотную к чужому локтю. звенит вилкой и шумно падает на стул напротив. Алекс не спешит поднимать лицо. — ешь. — я не буду. — ешь. — не хочу. — ешь. — сам подавись едой этой. — ну подавлюсь и сдохну, тебе-то какая от того выгода? — ещё одна причина посетить кладбище. — мерзко. — я знаю. — так что ешь. — я блевал полчаса назад. — ешь. — и буду блевать примерно через столько же. — я понял. но когда ты в последний раз ел? — Саша перегибается через стол и оказывается совсем близко к Алексу. смотрит внимательно, как чёртов рентген, прямо в душу, считывает информацию — радужка темнеет, приобретая ледяную коросту. он невыносим своим умением выпотрошить, не используя скальпель и не оставляя шрамов. херов маг. — да хер его знает, — Алекс сдаётся. хватается за вилку и скользит взором по её зеркальной поверхности. мечется с перевёрнутого растянутого Саши на своё изуродованное напуганное лицо. блеск. — правда, что любовь — это гепатит, спид, сифилис? в голове каша, за грудиной — каша, перед глазами всё смешивается в кашу. кашакашакашакашакашакаша. возможно ли выработать ненависть к абсолютно нейтральному слову? — ты хорошие темы для обсуждения за столом выбираешь, — хмыкает Саша. он какой-то слишком нормальный — неясно, зачем вообще связался с Алексом. — для кого как. — судя по всему, для меня — да. — ты меня не убалтывай — ешь. Алекс вздыхает, кривится по-страшному, зажмуривается и скоростно пихает вилку в рот. чем быстрее — тем меньше внутреннего сопротивления. чем меньше внутреннего сопротивления — тем спокойнее их с Сашей общение. чем спокойнее их с Сашей общение — тем чище в голове. план действий лаконично выстроен и налажен впервые за разрозненные месяцы разрухи. Алекс давится макаронами под чутким взглядом пристальных глаз, маскирующих своё внимание за взрослой расчётливостью, и думает о том, что подобное уже было в их первую встречу. только теперь Алекс не рыдает, как выблядок, и макароны вкуснее, потому что не какие-то задрипованно-кафешкинские. Саша в супермаркете подороже выбирал. и, вроде как, теперь Сашу расстраивать совсем не хочется. как-никак Саша его, херового, мерзкого и противного, вытащил в новый мир. а тогда — очень хотелось вывести его на агрессию и деструктивное поведение.

мне бы

сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть это послание, потоком нахлынувшее в голову, внезапное и беспорядочное, считывается Сашей с вмиг посеревшего и ставшего подозрительно безжизненным алексова лица. Саша хмурится, три раза стучит по столу костяшками и бесшумно поднимается, чтобы сделать чай. это тоже из прошлого — из того времени, когда Алекс думал, что его привели к себе снова трахать. или подставляться. вот только «о чём с тобой трахаться?» вот только Саша какой-то не такой, как все эти. Саша говорил, что просто хотел помочь плачущему подростку. Алекс ему верил. Саша говорил, что не особо раздумывал, когда пригласил Алекса к себе домой. Алекс ему верил. Саша говорил, что мир дерьмо, но когда рядом есть хоть какое-то более-менее стабильное плечо, жить можно. Алекс ему (даже в этом) верил. Саша говорил, что его старший брат разбился на байке шесть лет назад. Алексу хотелось выть из-за дурацкого совпадения в созвучии «разбился». Саша говорил, что его выгнали из дома, на прощание сказав: «мёртвый ребёнок всяко лучше такого позорища, как ты. лучше бы мы похоронили обоих». Алексу хотелось рухнуть на колени и разбить голову о чужие ноги. июль. лето. Алекс врёт матери, что нашёл друзей, а сам сбегает к Саше и Яне — до крайности странной паре — и чувствует себя их ребёнком. и это, в общем-то, глупо, потому что Яне всего девятнадцать, а Саше — двадцать два. они оба ещё зелены-молоды-глупы. но Алекс чувствует, что это не совсем так. Саша мудрый пиздец и слова по-умному строит. Алексу хочется Сашу боготворить, но тот не даётся — отшучивается. ‘брось, дорогой, я всего лишь херовый парень’. ты. меня. спас. ты. мой. бог. я всё ещё не умер только потому, что ты повелел (попросил с «пожалуйста») жить. я дышу только потому, что одним кислородом с тобой. я теперь боюсь умереть, потому что ты не дал мне на то права (я просто знаю, что не только сам к тебе привязался, но и тебя к себе привязал — отдирать слишком больно. зачем). ты? ты? ты! знаешь, кто ты, Саша? боже милостивый. а л е к с а н д р. и всё равно, что по сути единственное, что Саша сделал, — это заставил протанцевать с ним до утра под вечно меняющуюся музыку, чтобы перенаправить в танец (брыканье, дёрганье, бесконечное «я устал, зачем мы это делаем, блять») всю энергию, которую хотелось потратить на саморазрушение. он помог понять, что можно не резаться, а изнурять себя силовыми тренировками и бегом. а ещё можно по-настоящему смеяться и не только над чьей-то травмой. и вообще, жизнь — это нестрашно. — твоё имя как мантра, ты знаешь, малыш? — это я тебе должен был сказать, — кое-как впихивая в себя четвёртую вилку (пиздец как же херово, зачем ты меня мучаешь и заставляешь есть, я хочу питаться духом святым), возмущается Алекс. — забавно, учитывая, что мы тёзки. Яна говорила, что у Саши нездоровая тяга к тому, чтобы спасать подростков. он без этого не может — ломаться сам начинает («я рада, что ты никогда не был свидетелем того, каким бывает пьяный Саша. под алкоголем он бедный измученный монстр разрушения — надеюсь, тебе не придётся это увидеть»). Яна говорила, что отчим пытался её убить и у него даже получилось её сильно ранить. Яна говорила, что её насильственно перевоспитывали. долго и упорно — пару раз она пыталась убиться — не перевоспитали. Яна говорила, что Саша и её спас. он подарил ей надежду на будущее и веру в возможности. Алексу паршиво от того, что ему — тоже. Алексу кажется: Яна очень странная. не такая, как все. и выглядит как-то не так, и ведёт себя. но кто из его знакомых вообще такой? а ещё однажды Яна рассказала про Алису, сашину бывшую одноклассницу, которую изнасиловали сашины тогдашние дружки. потом девушка собирала деньги на аборт (заявление так и не было написано), а через две недели издевательств не вытерпела и наглоталась таблеток. её не откачали. — вероятно, Саша просто чувствует вину за случившееся и хочет искупить её посредством спасения других подростков. — но Алису уже не вернуть. и её счастливое будущее, которое забрали себе эти конченные. Саша ведь тогда ничего не сделал? — идеальная картинка внутри Алекса трещит и кренится. — он думал, это весело. он думал, что это всё — шутки. пиздец обхохочешься теперь, да? Алекс доедает половину порции и побитой псиной смотрит на друга (он говорит, что они братья, но Алексу больно думать обо всём, что связано с братом, даже о слове), пытается надавить на жалость — небось не заставят вылизывать тарелку дочиста. Саша действительно не заставляет, только улыбается как-то грустно и предлагает печенье (то же самое, что и в их первый день!). Алексу бы Сашу ненавидеть, но, кажется, тот отрефлексировал своё школьное дерьмо, и теперь смахивает на адекватного. по крайней мере, ничего, режущего прогрессивный слух, Алекс от Саши не слышал. а слышал он многое. — ты же понимаешь, что ты на самом деле хороший, — это сашина фишка: после того, как накормил, начинать засыпать комплиментами и попытками убедить Алекса в его собственной важности (ха! нашёл придурка, который поведётся, будто он и правда кому-то нужен, кроме как червям, и тем — в пищу). — смотри, ты не гомофоб, не сексист, не расист, не националист, не...кстати, трансфоб ли? — трансгендерам просто стоит отрефлексировать гендерную дисфорию у психиатра. или психолога, — Алекс хмурится, передёргивая плечами. — гендер — социальный конструкт. невозможно чувствовать себя мужчиной или женщиной, если ты рождён с чётким набором половых признаков. биологический пол — это.. — что ж, ты трансфоб, — перебивает с треснувшей улыбкой. — но это нестрашно — трансфобию хотя бы, в отличие от гендерной дисфории, действительно можно отрефлексировать. — нахера? — быть трансфобом — это трансфобно. ты же сам меня учил не быть мизогином. — это другое. — а я сальвадор дали. — почему-то моя телесная дисфория — это патология, а их — разновидность нормы. херня, не? их просто нужно лечить. — я всё ещё сальвадор дали. а ты, я напомню, цисгендерный мужчина, Алекс. не-гей. — иди, блять, на хуй. — я натурал. и это нестрашно, Алекс. вообще-то, Саша никакой не герой и никого не спасал. и по воде из-за дырявых ступней не придёт. вообще-то, Саша обычный. обычные — совсем не скучные. вообще-то, Саша такой же поломанный, просто смирился настолько, что даже рад помочь другому, а не себе. вообще-то, Саша нисколько не ангел, не бог и не спасатель. Саша человек. и он смертен. но это тоже совсем не страшно, Алекс. Алекс(итимия) — это случайно? если хочешь умереть раньше, чем другие — добро пожаловать. твоё мнение уже не имеет веса.